Зём

Глава 1

Одно недолгое время я снимал комнатку недалеко от площади Восстания. В

том же дореволюционном здании, где я проживал, имелся совершенно обычный

продуктовый магазинчик, как полагается в Петербурге, погруженный под тяжестью

монументальных и холодных плит под землю. Окна этого заведения давно утонули, и

лишь верхняя четверть выглядывала из-под очередного слоя асфальта, кому

доводилось бывать в центре нашего города, такая картина совсем не покажется

необычной. У входа в магазин, что был при дворике, постоянно ошивалась различная,

как правило уже престарелая и глубоко проспиртованная шушара. Были среди них как

и откровенные бомжи, так и еще не совсем потерявшие все, но, несомненно

стремящиеся к подобному состоянию, личности. Разумеется, я, как и любой

благоразумный человек, всегда держался подальше от подобных людей, но не в тот

раз…

Настроение у меня было лирическое, я прикупил в магазинчике табачка с

прочими причиндалами и уселся на скамейке неподалеку, скрутил самокруточку и

принялся пускать дымок в пользу давно охомутавшей меня привычки, как ко мне

подсел мужичонка. Он был старым на вид, хотя истинный возраст алкоголизм, как

правило, маскирует, и делает он это, разумеется, не в пользу молодости. Выглядел он

безобидно, что странно, совсем не источал отвратительных запахов, а что мне даже

запомнилось, был надушен жутким дешевым одеколоном. Он был неопрятен,

худощав, добрые и влажные глаза давно обрели хроническую красноту, щеки и вовсе

тянуло к земле, но что-то простое и добродушное в нем подкупало.

Он сел на ту же скамейку, где расположился я, хотя во дворе была еще пара

совершенно свободных. Сел он не глядя на меня, на самый край с другой стороны и

молчаливо уставился перед собой. В таких ситуациях остается только ждать… Я готов

был держать пари, что он со мной заговорит, попросит денег, я был просто уверен в

этом, но мое чутье меня подвело. Он все молчал, а самокрутка тлела. Меня даже

немного задело, что он не оправдал моих ожиданий, так и не обратившись ко мне, а в

подмогу к удивлению присоединилось еще и какое-то странное любопытство. И вот

наконец я не выдержал и сам заговорил с ним.

-

“Ты кто?”

,- несмотря на то, что мужичок был явно старше меня,

довольно надменно спросил я. Признаться, мне даже стало стыдно за

себя.

-

“Что значит кто?”

,- не отрывая взгляда от пустоты пробормотал он,

-

“Вот и как мне на такой вопрос ответить?”

Я даже растерялся. Наступила неловкая пауза.

-

“Вот вы, кто?”

,- наконец разбавил он, уже взглянув на меня своими

глубокими голубыми глазами.

-

“Я?!”

,- на этот вопрос я мог дать множество ответов, так как чем я только

ни занимался в жизни, но настроение мое было лирическим, и из

десятка вариантов я выбрал тот самый - правильный ответ.

-

“Я -

”

писатель.

-

“Писатель…

”

,- мужичок разглядел меня подробнее и безразлично

брякнул,

-

“ну и слава богу, а я никто”

.После он продолжил свое молчание, словно беседе пришел логический конец.

Мне показалось тогда, что если я бы не продолжил, он бы так и остался молчать.

-

“Я писатель, мне нужны истории. Расскажи мне свою историю, и я дам тебе

денег.

”

Мужичонка заинтересовался, ожил, но, как мне кажется уже сейчас, дело было

совсем не в деньгах…

Я начал внимательно слушать его, к удивлению, весьма захватывающий

рассказ, и услышанное настолько меня захватило, что я решил описать его рассказ в

этом письме.

“

…Мне было тогда девять лет. Мы жили с матерью, на острове (я так себе

представил, что на Васильевском, хотя и не удосужился уточнить) недалеко от

залива. Дело было зимой, тогда морозы стояли не то, что сейчас, раз как бахнет

на неделю минус тридцать и носа на улицу не высунешь. Хотя если очень захочешь,

то можно и гулять выйти, но это совсем не надолго. Но в ту ночь было, конечно, не

до гуляний. Вьюга стояла такая, что не забыть до сих пор.

”

Я представлял себе себе эту квартиру… а может и старых сельский дом, где-то

неподалеку от обледеневшего моря. В то время наверняка еще можно было в

Петербурге встретить деревянные дома где-то поодаль от нормальных жилых

кварталов. Бог знает, о каких годах идет речь, может, в то время и нормальной

набережной еще не было.

Мне виделось помещение затхлое, пара небольших комнат, свечи тусклые,

обледеневшие окна до такой степени, что сквозь наледь, что бугром наросла внутри,

не видно ничего. Наверняка старые, кое-где рассохшиеся, и потускневшие обои, банки

на полках с соленьями, скатерть на столике из клеенки плотной, громко тикающие

часы на немного искривленной от сырости деревянной стене, сырые и ярко пахнущие

кровати с тяжелыми одеялами и подушками, пружинные и скрипящие, и вой вьюги за

окном… Я словно все это увидел. И мальчика маленького голубоглазого, высокого

престарелого доктора в уличной одежде и в шляпке с полями и холодными ушами, да

полную краснощекую бабу, лежащую в старой пожелтевшей ночнушке сразу на трех

подушках на кровати у стены.

“

…Мать моя тогда заболела сильно, был у нас врач дома, он прибыл только к

полуночи и долго что-то осматривал ее, а я, хоть и должен был в это время спать,

все же подслушивал и подглядывал. Жили мы просто, да и в таком районе недобром,

что до нас и не всегда нормальные люди доходили, так что врач, посетивший нас

тогда, был еще какой удачей. Ну если без лишнего, то осмотрел он мамочку мою и

наказал ей лежать долго, никуда не вставать, отдыхать, и обещал по телефону

позвонить моей тетке, чтобы та на утро явилась и уже хозяйство перехватила. И

наказал он ей красные пилюли заказать в аптеке, сказал, что пить их нужно срочно,

как только можно будет, иначе совсем может помереть она, и все охал он, что с

собой не имеет он этих пилюль. Говорил-то он это все ей, а я-то в щелку за дверью

все и подслушал. В общем, доктор удалился и остались мы вдвоем.

Слова мне эти так в душу дали, что помереть она может, я так весь

разволновался, спал на на печи тогда, ну лучше места в доме не найти, всегда как

мертвый падал и сразу в дрем, а тут ворочался, места найти не мог, да вздрагивал

постоянно от хрипов мамы с соседней комнаты, да кашля мокрого. И как назловспомнилась мне история, как-то я был в аптеке в пяти кварталах от дома, она

одна на все дома ближайшие была, да только вот, раз разговорилась с аптекарем

женщина какая-то, а я и подслушал. Поведал аптекарь ей, что там трудился, ну к

слову, между делом, что живет он прямо там же, что квартира у него на первом

этаже, а окно евоное, прямо у входа в аптеку. Вот прямо руку протянул, чтобы в

колокольчик позвонить и тут же окно - он еще хвалился, что удобно: и дом и

работа. А я как назло запомнил об этом.

Мать все не унимала кашля, но и вьюга разошлась, да так здорово, что

завыла точно бесы поют. Ну мне дурь в голову ломанула, и я вскорою обулся,

платков намотал козлиных, да и в шубу, и пока мамочка мучилась, смылся под вой

ветра. Молодость - она конечно враг ума, да братец смелости.

Вот взбрело мне в голову мою малолетнюю повадиться посреди ночи,

тайком по-маленькому шастать, не любил я домашнего сортира, страшное дело.

Так что было не впервой, ну я и побрел в сторону аптеки ночью за пилюлями,

вздумалось мне, что постучу я в окно, все расскажу как есть аптекарю, да тот мне

и займет пилюль красных для мамочки. Остановился я в дверях и в сторону

мамкиной комнаты прошептал.

- Скоро приду, мамуля! Обещаю!

Да только вот когда вьюга буйствует, все привычные черты совсем

теряются, улицу совсем я видеть не мог, дома все исчезли, фонари заглохли, все

белым закрасило, только вой да холод. Мы и жили-то на отшибе, там надо знать

как идти-то. Я как-то уверенно бросился, куда мне казалось правильным, а минут

через пятнадцать уже и след пропал. И в сторону аптеки не понимаю куда, и

воротиться уже не могу, и тут-то меня холод и прихватил. Я до этого еще как-то

шел, лицо рукавом прикрыл, платки подзатянул и бреду себе, тут ветер совсем с

ума посходил. Так дал, что меня аж с ног свалило. А я же совсем пацан еще был. Ну я

встаю, а меня опять с ног сбивает, падлюка, и не видать же ни черта, и в сугроб.

Ну так я лазал как мог, пока совсем уже не кончился. И уж с последних сил, кое-как,

разглядел сквозь снег и ветер черную пирилу.

В общем, я как-то умудрился за нее ухватиться и по ней потянулся, куда она

вела. А привела она меня то ли к сторожке деревянной, то ли к бараку какому-то,

что были при доке, а перила та оказалась перилой пирса. К моему счастью там

были люди.

Я тогда чуть руки-ноги на морозе не оставил, ну ей Богу, еще ну минут

пять-семь и пальчиков бы недосчитался. Меня через окно, уже на подходе какой-то

мужик увидал, вышел за мной и втащил внутрь.

Ну молодое дело, сам понимаешь, я оклемался в считанные минуты. Когда

огляделся, увидел такую картину: посреди места стояла тара техническая, над

ней трубочка с куполом, а в таре был очаг разведен. Вокруг сидели бродяги, ну

мужиков с десяток. Я тогда напугался страшно.

Один, тот, что меня вытянул, заступился за меня, добрый оказался, другой

хотел меня зачем-то прогнать, а остальные ни то ни се.

В общем, оставили они меня, да только вот оказалось, что я совсем не в

правильный день к ним пожаловал.

Знаю, ты не поверишь мне, но говорить буду как было, а ты уж сам решай,

чему верить или нет. Я свою правду знаю.

Были то не простые мужики, да и места я того не знал потом, словно его и

не было никогда. Так вот, были они все моряки, да не простые моряки, а мертвые. Аособенное было то, что душа их никак освободиться не могла. Все они когда-то

обещание давали своим родным, что вернутся обязательно с моря, но так вышло,

что все они в море и остались. Обещание они давали, но выполнить не выполнили и

сгинули они в холодных водах балтики, либо Ладоги. Ну и вроде как теперь

проклятые, ждали судью своего. А судьей был Зём. Страшный белый старец.

Я, конечно, не поверил сначала, ну мужики как мужики, ну на старый лад

одеты, ну лица странные у них были, какие-то бледные, но живые же, и огонь

развели.

Но тут дело в другом. Сидели они там, в эту вьюгу, и ждали каждый своего

часа. Приходил за ними Зём и по одному забирал Бог знает куда. Являлся Зём раз в

год в самый холодный день зимы, как и совпало. Ну видать в этот день магия какая

буйствует, а тут я дурак…

В общем, Зём ждать себя не заставил. Не прошло и получаса, как отворились

те самые ворота, что выходили прямо к морю. Задул обжигающий холод и даже

огонь погасил и предстал перед нами тогда Зём. Высокий, ну раза в два выше

нормального человека, в длинном белом и гладком пальто, нос со лба вниз, глаза

суровые и брови точно крылья, белые и мертвые, да густые как кусты из тундры.

Лицо грубое, вытянутое, как с иконы, да вот только божественного в нем ничего не

проглядывалось. Руки костлявые, белые как бумага, ноги босые, на таком-то

морозе. Вошел он внутрь, в руках петля свитая с веревки, вся обледеневшая.

А надо сказать, что тот мой спаситель, что меня с улицы дернул, он за

мгновение меня припрятал, за ящик. Вроде как от Зёма.

Но тот меня сразу почуял. Оглядел своим суровым взглядом всех мужиков, а

те так припугнули, что и слова сказать не смели, и выбрал одного.

-

“Со мной ступай! Пришло твое время”

,

- говорит,

-

“не горюет больше

по тебе никто! А значит твой черед замерзнуть! И проклятье твое,

значит, рухнуло”

,

- говорит. Ну за обещание-то евоное, что он давал.

Мужичок тот встал, весь трясется, а Зём ему и говорит:

- Ступай,

- и пальцем в белую пустоту обледеневшего моря указал,

- иди, пока

ноги ведут! А я следом.

- да таким голосом, что и не описать! Ну страшным

таким, неживым, властным, громким, словно и нечеловеческим.

Мужичонка тот подчинился и на трясущихся ногах поплелся, оглядываясь

жалостливо - прямо туда, в белое безмолвие, и вьюга его тут же и слопала. Пропал

он там, словно и не было его никогда - распалось все его тело на снег. А Зём за ним

не пошел. Он меня словно почуял, подошел ко мне и босой ногой ящик пододвинул в

край комнаты, за которым я сидел, да с такой силой, что никому не под силу.

Никогда не забуду я его взгляда строгого, как он на меня смотрел свысока. Так

он был велик, что головой под самый потолок. Мужики все отпрянули по углам,

никто заступаться и не вздумал. Я тут и попрощался с жизнью.

Да только Зём ничего делать со мной не стал, а руку мне протянул.

-

“Пойдем!”

,

- строго так отчеканил.

Я, конечно, поддался. Вышли мы с ним наружу, оставив мужичков своего часа

дожидаться. Ну и велик же он был, мне хоть и девять было, но я-то уже был

крепкий, мамке по плече, а Зём такой высоченный и долговязый был, что я ему по

колено от силы ростом выходил. Ну не человеческий гигант он был. И говорит он

мне, значит:

- Ты откуда здесь? - и смотрит строго так, что и не соврать даже от ужаса.

Ну я и вывалил все как на ладони и про мамку, и про аптеку, и про все остальное.А он мне тогда:

- А ты обещания давал, когда из дома уходил?

И тут я вспомнил, как маме пообещал с пилюлями вернуться.

Посмотрел он на меня так неоднозначно, и помню я, как волосы его белые

развивались на ветру, такие длинные и густые, ну точно ткань какая, и вдруг он

петлей своей, что в руке была, как замотал-закрутил, и словно на зверя, как

закинет в небо и, представляешь!, прямо в петлю свою как поймает вьюгу и

стиснет ее, и она хлоп! И все - штиль! И нет вьюги! О тота - это Зём.

И значит мне говорит Зём:

- Сейчас на двести шагов у тебя сила будет, ноги сами приведут до дома, а

если не сможешь, то вьюга будет твой дом. Всем, кто обещания дают

вернуться и не возвращаются, карой принято быть частичками вьюги

вечную вечность! И помни! Забудь, как ты в мои владения попал! Нечего тебе

тут делать! И обещаний никогда не давай, когда от родных уходишь, если

выполнить не можешь! И глаза не открывай! Ноги сами доведут, а если

откроешь, то никогда дома не увидишь!

Я уж и почти бросился вон, как он меня окликнул.

- Подожди-ка. Ты маму любишь свою?

- Очень!

- Так вот знай! Завтра она умрет!

- А как же быть-то?,

- я тогда аж на колени упал. А он мне:

- Я могу помочь…

И представляешь, подошел он ко мне и руку вытянул, ну я в ответ ладонь

протянул, а он мне туда высыпал полдюжины красных пилюль.

Я глаза зажмурил и представляешь, ноги сами привели, ровно двести шагов,

и я дома оказался. Пришел я уже к утру, мама все не унималась, кашель пуще

прежнего разошелся. Я ей пилюль, и она за три дня на ноги встала… О как! Она еще

тридцать лет протянула, померла уж старухой, и то деревом задавило, а так еще

бы могла протянуть, ну это другая история совсем…

Пришлось мне этому мужичку все, что было в кармане отдать. Историю он,

конечно, рассказал мне, что называется, на все фишки. Мы с ним еще долго говорили

в тот вечер, он мне и про свою жизнь рассказал, как он полстраны объехал, про

всякое, что в жизни с ним случилось, может, я и еще про что-то напишу, в общем, то ли

мне попался действительно человек интересный, то ли фантазия у него была такая,

какую писателю бы, да побольше. Я ту комнатку еще пару месяцев снимал, видел его

ни раз, мелочовку давал, сигареткой угощал, но общаться уже так подробно нам не

приходилось. А потом планы мои жизненные изменились, и я съехал.

Спустя несколько лет, совершенно случайно прогуливаясь по центру города, я

оказался у того магазинчика, и по старой привычке решил заглянуть за табаком,

встретил знакомого продавца, разговорился, и между делом про того мужичонку

спросил, мол как он? Завсегдатай он был, можно сказать, местная знаменитость. И вот

там-то у меня волосы дыбом и встали. Продавец мне рассказал, что прошлой зимой

замерз тот самый мужичонка насмерть, где-то на Васильевском острове.