Застрявшие

Глава 1

Эпизод 1. Пятеро неизвестных

I

Его красный, местами ржавый «Лачетти» стоял у подъезда дома одного известного на районе вора. Шорский был зол с самого утра из-за звонка бывшей жены вчера вечером.

— Не надо забирать у меня детей! — кричал он, сидя на кухне своей маленькой однушки.

— Да какое тебе до них дело? Ты всё равно не бываешь дома. Тебе интересен только ты сам и твоя проклятая работа.

— Вера, не делай этого, прошу тебя, я сделаю всё, что ты скажешь...

— Серёжа, ты всё уже сделал, больше мне от тебя ничего не надо. Я забираю детей, и мы переезжаем. Если не подпишешь разрешение, заберу их у тебя через суд!

Не дав ему вставить больше ни слова, она бросила трубку. Сергей пару раз перезвонил, но никто не ответил. Разумеется, он подпишет бумагу, предложенную её хитрым, напомаженным адвокатом. Можно было, конечно, затянуть процесс, попробовать надавить на судью, но он слишком любил своих мальчиков и хорошо представлял, какой это будет для них стресс.

Преследовать, настигать и отдавать негодяев под суд, который их всё равно выпускает. Пустая работа, бессмысленный и бесполезный труд. Но на большее он, по всей видимости, не годится.

Потерял жену, а теперь ещё и детей, оставляя после себя мрачные следы на выжженной земле бесконечно пустого одиночества.

Про таких обычно говорят: на их могиле никто не заплачет. Не будет ни поминок, ни угощений — лишь вырытая в земле яма три на два без помпезного памятника, отпевания и славных речей.

Оставив грустные мысли, старый, опытный опер вынул из кобуры пистолет, проверил обойму и, вернув её на место, положил на сиденье рядом с собой, где в чёрном кожаном чехле уже лежало его удостоверение. Люди проходят мимо его машины, курсируют из подъезда на улицу и обратно. Сергей видит подозрительного курьера с большим пакетом, толстого парня, понуро бредущего следом за ним, и ухоженного мужчину в тёмном пальто с дипломатом в руке.

Ждать оставалось недолго: вор вот-вот появится из подъезда.

II

Дешёвая съёмная хата в недостроенном доме, кухня без столов и стульев, полупустая комната с видом во двор, чёрные занавески на окнах, дым от непотушенных сигарет в пепельнице и разбросанные на полу склянки из-под спиртного.

В середине комнаты стоит молодой человек, который своим ухоженным видом ни разу не вписывается в окружающий его интерьер.

На нём тёмно-синие брюки, белая рубашка и галстук-бабочка, который так нравится его маме. В руке он держит телефон и, тяжело вздыхая, набирает на нём сообщение.

— Мам, я скоро буду у тебя, фрукты купил.

Закончив, он убирает трубку в карман, пару минут стоит у зеркала, поправляя причёску, и, взяв пакет с фруктами, выходит из своей маленькой квартирки. У него есть ещё два часа, чтобы увидеться с ней до операции.

Витя Громов по кличке «Салага» пообещал своей больной маме завязать с грабежами и найти наконец нормальную, человеческую работу. Сегодня после больницы его ждёт ещё одно собеседование, но вряд ли на него он успеет.

III

Прилизанный, начитанный, гордый. Именно в таком порядке обычно определяли коллеги школьного учителя Семёна Фёдорова. Ему 42, он высок, худощав, вечно прилизывает и разглаживает остатки волос на своей голове, сдвигая их на бок будто тёмную кепочку. Одна половина головы, над которой ещё вились тёмные кудри, пыталась прикрыть собой другую.

Его тяготила надвигающаяся старость — не только выпадением зубов, волос и других расходных материалов своего тела. Больше всего он боялся уйти из этого мира так ничего и не сделав. Неудавшийся драматург, так и не сумевший закончить ни одной драмы. Хотя стараний прикладывал массу, но раз за разом новая неудача заставляла его обращаться к бутылке.

Семён много пил и часами разглядывал пустые вордовские листы на экране своего компьютера. Мыслей по его лысеющей голове бродила целая туча, но дельной из них не было ни одной. Из-за чего он становился неразговорчив, угрюм и вспыльчив. Винил всех вокруг в своих неудачах, включая себя.

Вокруг его жены ходили слухи о частых изменах, друзья и коллеги постоянно шептались за его спиной, а Семён ничего не мог с этим сделать. Он бил свою гулящую жену, ненавидел своих детей, считая их чужими, делал это смело, отчаянно и порой беспощадно. Иной раз даже не задаваясь вопросом о правильности своих поступков. А когда жена приходила в себя и угрожала написать заявление, повторял процедуру.

Сегодня же Фёдоров, как всегда, при параде: причёсан, уложен, надушен. Он идёт к одному из недостроенных домов на районе, где в одной из квартир надеется наконец застать свою жену с любовником, оправдать частые побои и, возможно, даже их повторить. Для этого у него в дипломате вместо обычных учебников припрятан небольшой молоток.

IV

Работа курьера, пусть и временная, очень тяготила Антона Краснова. Но деваться ему было некуда, ведь в последнее время коллекторы целыми толпами роились у его двери. Расспрашивая, разнюхивая и выискивая его по всему городу.

Будучи азартным игроком, он задолжал этим акулам крупную сумму денег. Пришлось заложить свою квартиру, а затем и квартиру матери, но этого всё равно не хватило.

Антон никогда не пытался работать честно: ему всё время казалось, что этот мир ему кое-чего задолжал и он просто обязан наконец взять своё. Но естественно ему не везло — ни в картах, ни в рулетке, ни даже на ставках. Всё, что имел, он с лёгкой руки отправлял в карманы владельцев подпольных казино и ловких букмекеров.

Последняя из крупных ставок могла стоить ему жизни, но один из подпольных богов принял решение великодушно помиловать Антона, если, как обычно, он, нарядившись курьером, отнесёт несколько увесистых пакетов и разместит их в условленных местах по всему городу.

В этот раз его очень круто прижали. Пришлось согласиться, хоть он и зарекался ранее больше не браться за эту работу. Раньше Краснов с лёгкостью носил такие пакеты десятками, до поры до времени не привлекая внимания. Но на одном из последних маршрутов его поджидали; бросив пакет в открытый канализационный люк, Антон дал дёру, но фотокарточка его всё же появилась на стенах местных отделов полиции.

Теперь же, когда его фоторобот известен всем операм на районе, оставалось только молиться богу и ожидать чуда. Но с этим у Антона в последнее время явно были проблемы.

Пройдя мимо красного «Лачетти», парень входит в условленный дом, заходит в грузовой лифт и нажимает на кнопку 11-го этажа. Вслед за ним в просторную кабину заходит ещё четверо человек. Последним из них, к его ужасу, заскакивает один из местных оперов.

V

Он больше не хочет жить. Ему надоело всего бояться и перед всеми пресмыкаться. Жирный, жирдяй, жиробас, толстый, толстяк, котлета. Только ленивый не издевался над бедным Лёшей Булкиным. Многие из знакомых звали его просто «Булка». Конечно, не так обидно, как «жирдяй» или «толстяк», но всё же у него было имя.

Мало кто знал его, ещё меньше тех, кто хотел бы знать. Да и в целом никому до него не было дела. Даже собственные родители от него отказались. Ладно хоть есть дедушка с бабушкой, иначе оказался бы Лёша в детдоме, а от детдомовских пощады не жди.

Ему в свои двадцать три уже нечего ждать от этого мира. Он как будто родился с клеймом урода и одиночки. Никому не нравятся толстяки, никто их не любит, всем наплевать. Одни делают вид, что сочувствуют, как больному, который вот-вот откинет копыта. Лицемерят, улыбаются, пока не получат своё, а затем присоединяются к издевательствам.

Другие — те, что придумывают новые издёвки, — по крайней мере честны с ним и не делают вида, что «Булка» им может понравиться. Не опускаются до уровня лицемеров, и на этом спасибо, но в целом ни капли не легче.

Алексей больше не может каждый день видеть их довольные лица, слушать подколы, шутейки, издёвки и надеяться, что когда-нибудь всё это прекратится. Он давно уже решил взять всё в свои руки и раз и навсегда закончить страдания.

Единственные, кого ему жаль, — дак это дедушка с бабушкой. Оставив им прощальную записку на письменном столе, Булкин направился прямиком к самому высокому поблизости зданию — жаль только, что оно ещё не достроено.

Эпизод 2. Лифт в никуда

Шорский заскакивает в кабинку последним, и двери за ним закрываются. Какое-то время все едут молча, лишь изредка перекидываясь мрачными взглядами, пока лифт, поскрипывая, не спеша поднимается к 11-му этажу. Но едва металлическая коробка проходит отметку под номером 10, она останавливается, резко вздрагивает и замирает.

Полицейский воспринимает эту остановку как сигнал к действию и, вынув из кармана наручники, делает шаг в сторону вора. Он ждёт, что парень зажмётся в угол и даже не подумает оказать сопротивление. Однако хитрый «Салага», быстро оглядев собравшихся и оценив ситуацию, встаёт за спину к толстяку и кричит:

— Я полицейский, у него пистолет!

Все собравшиеся одновременно поворачивают головы в сторону Сергея, который с невозмутимым видом достаёт своё табельное оружие и, направив его дулом вниз, спокойно отвечает:

— Уголовный розыск, всем отойти. Громов, подними руки, чтоб я их видел.

Услышав чёткий, годами тренированный приказ, курьер с учителем осторожно отходят в сторону, очевидно совсем не желая участвовать в их разборках. Один только Булкин остаётся стоять как вкопанный между ними. Пару секунд он собирается с силами и вдруг выдаёт:

— Е-если в-вы п-полицейский, г-где в-ваше у-удостоверение?

— И верно, шеф, где ксива? — стоя за спиной толстяка, вор медленно поднимает руки.

Четвёрка застрявших дружно поворачивается и смотрит на Шорского, который только сейчас вспоминает про «корки» в чёрном чехле, оставленные на сидении машины. Бывалый опер на секунду впадает в ступор, но этой секунды хватает Булкину, чтобы сделать ещё шаг и оказаться с ним рядом.

— Д-давайте с-сейчас у-успокоимся все, в-вы н-не видите, л-лифт з-застрял.

— Отойди, твою мать, убирайся на хрен!

Не на шутку разозлённый опер пытается убрать возникшее перед собой препятствие, оттолкнув увесистого парня в сторону, когда как раз в этот момент находящийся у него за спиной «Салага» изо всех сил толкает всю эту человеческую массу на полицейского.

Булкин всем своим весом летит на Шорского, пистолет выстреливает у него в руке и при падении отлетает в сторону. Вор и вовремя сообразивший учитель бросаются к нему. Но Громов оказывается быстрее, и, едва схватив оружие, он стреляет учителю в голову. Удивление застывает на лице Фёдорова, когда его тело, отлетев в сторону, расстилается на грязном полу. Дипломат учителя с негромким стуком падает к ногам курьера и открывается.

— Ну что, мразь? Взял меня?! Взял?! — смеясь, кричит Громов, взводя курок и целясь точно в голову барахтающегося на полу полицейского.

Но в следующую секунду на его затылок обрушивается молоток. Вор падает, но удары не прекращаются — ещё и ещё, пока голова не превращается в кровавое месиво. Тяжело дыша, курьер отбрасывает молоток в сторону и забирает у Громова оружие.

— Не поможешь мне? — пыхтит на полу Шорский, пытаясь скинуть с себя мёртвого Булкина.

Краснов какое-то время думает, как поступить, но затем, опустив пистолет, помогает оперу подняться. Вместе им удаётся оттащить труп Булкина в сторону, и, едва переводя дух, опер протягивает руку.

— Сергей Шорский.

— Антон Краснов, — отвечает курьер, пытаясь выдавить из себя улыбку.

Полицейскому это имя кажется знакомым, но он не подаёт вида.

— Спасибо за помощь, Антон. А теперь верни мой пистолет.

— А ты реально опер?

— Реальнее не бывает.

Антон протягивает оружие дулом вперёд, и как только Шорский хватается за него, дважды стреляет в грудь опера. Негромко вскрикнув, Сергей валится на спину, пытаясь зажать рану руками, но Краснов, не останавливаясь, добивает его.

Когда опер наконец затихает, курьер, достав из кармана платок, подаренный когда-то мамой, вытирает пистолет и кладёт его в руку «Салаги». Затем то же самое проделывает с молотком, вложив его в руку учителя. Подбирает с пола пакет, подходит к дверям и нажимает на кнопку открытия. К его удивлению, они повинуются, и, выскочив на десятом, Антон отправляет лифт ещё дальше. Когда люди разберутся, что здесь произошло, он будет уже далеко.

— Всё это ради тебя, мама, — оставив пакет в условленном месте, Краснов решает вниз спуститься по лестнице.