Зачарованные

Глава 1

Дождь. Холодный. Тяжелые капли лупили по асфальту, по лицу Артёма. Он летел, не разбирая дороги. Бежал, срывая дыхание.

Позади рвущийся сквозь темноту смех переходил в оскорбления и агрессию:

— Эй, стрёмный! Ну чё ты? Стой, мы же пошутили...

— Хуже будет! От я тя щас поймаю! — Голос Славика бил в спину, нагоняя.

Юркнул в проулок. Забор. Ржавая сетка. Рваная дыра. Пасть. Артём в неё — рывком, ткань футболки треснула, в кожу вцепилось что-то острое. Земля скользнула под ногами. Удержался, не упал. Артём хорошо знал территорию промзоны. Лазил в окрестностях в детстве, пока мать работала в цехе. Налево. Направо. Показалась пристройка — прачечная. Не найдут, там потеряюсь.

Слепые глазницы окон. Старое здание. Кирпичи коричневые — как сгнившая плоть. Воздух пах сыростью, старым забытым местом. Он слышал их голоса. Но они, кажется, отступали. Сдались. Дождь барабанил по металлическим водоотливам. Артём прошел вглубь. Подумал, лучше побыть тут, пока всё не утихнет.

Цех встретил глухим эхом. Каждый звук отскакивал от стен и блуждал по заброшенным помещениям. Где-то в углу капало. Под ногами хрустело стекло. Воздух тяжёлый и спертый. Тянуло гнилью и чем-то ещё, едва уловимым. Чем-то знакомым. Чем-то, что резко контрастировало с этим покинутым людьми местом.

Артём достал телефон, включил фонарик. Свет полоснул по стене, выхватил плесень, треснувший кафель, брошенный кем-то спущенный баскетбольный мяч и…

— О, господи… — Вырвалось у него. — Срань!

На бетонном полу лежала девушка. Похоже, мёртвая. Артём пялился на худое, почти высушенное тело некогда молодой — вроде бы молодой — девушки, как на мумию в кругу света фонарика, на шокирующий экспонат какого-нибудь музея.

Она лежала на боку. Светлые волосы спутаны, губы растрескались, кожа в этом бледном свете казалась белее снега. Строгая юбка, одна туфля на ноге, другая потерялась. Настежь расстегнутая блузка. Сверху накинут чёрный пиджак, — если бы не он, Артём бы увидел грудь… на шее платочек. Артём не мог отвести взгляд от этого куска салатового шёлка.

Он не сразу узнал её. Не в таком… только не в таком виде представлял он её практически каждый день. В ванной, перед сном, в туалете, в кровати. Распускающую шикарные волосы, делающую Артёму приятно. Это в неё он четыре года назад безвозвратно втрескался. Это её точно такой же платок, как сейчас был на ней, Артём сам не понимая зачем, стащил с учительского стола. Вот какой запах он уловил. Этого запаха не должно быть в этом пропахшем сыростью месте. Запах долгое время был на его руках, на одежде, на подушке. В школе. Это были её духи и его тайна. Те самые. Французские. Запах бесследно исчезнувшей самой лучшей, самой красивой и доброй учительницы. Его учительницы. Екатерины Георгиевны. Его Кати.

Месяц назад все местные СМИ трещали наперебой об исчезновении. «Пропала молодая учительница», - гласили заголовки в городских и областных газетах. Артём даже видел небольшой сюжет на первом канале: ведущий с натянутой серьёзностью показывал фотографии Екатерины Георгиевны. «Преподаватель литературы пропала. Следов — нет». Заплаканная женщина — мать или родственница. Расклеенные листовки, распечатанные на чёрно-белом принтере, призывали: «Помогите найти человека!»

И за всем этим удушливая тишина. Ничего. Никаких зацепок. Никаких свидетелей. Никаких улик. Пусто.

Артём смотрел на эти кадры и молчал. Волонтёры прочёсывают лес. Поисковый пёс роет лапами грязь у обочины, обнюхивает кусты.

Он сидел на кухне, ложка стучала по стенке чашки. Мать мыла посуду. А на экране… её лицо. Живое. Смеющееся. Она смотрела прямо на него. Внутри Артёма тогда что-то оборвалось, провалилось в бездонную яму. В пропасть. И необъяснимое чувство сразу же заполнило освободившиеся пустоты.

— Надо же… такая молодая… — вздохнула мама. — Это же ваша бывшая учительница, да? — Он ничего не ответил. Молча кивнул.

Артём, в этом году окончивший школу, отвернулся к окну. Он и так знал, что Екатерину Георгиевну больше не увидит. Специально не пошёл на выпускной, чтобы не бередить чувств, которых стеснялся. Единственный друг переехал в Болгарию. С кем ему там было общаться? Для него школа осталась позади, как и образ желанной блондинки, красавицы, что пришла к ним сразу после института преподавать литературу.

Екатерина Георгиевна для него была, что называется — «всё». Это с ней он мечтал лишиться девственности, не обращая внимания на уже давно оформившихся сверстниц.

Неужели всё это время она была у всех под носом? Как? Они же её искали.

Мысль тяжело провалилась дальше. Упала как холодная капля за шиворот: маньяк?

Конечно. Какой-то псих или, может, это был кто-то из её ухажеров. Задушил, изнасиловал, бросил. Осквернил. Артём видел такое в «Следствие вели». Но почему тогда она одета? Может её не насиловали? Вдруг он всё ещё здесь, этот ненормальный? Улыбается, наблюдая за реакцией Артёма через инфракрасную камеру, как в том фильме про психушку. Сейчас он закроет дверь, подопрёт снаружи, навечно оставит Артёма наедине с трупом, с тайным желанием. Как злобный джин, демон, перевернувший смысл. Хотел её? Получай!

Глупые, параноидальные мысли так глубоко заползли в черепную коробку, что Артём, испугавшись, начал лихорадочно светить вокруг себя. Фонарик забегал от стены к стене. Спущенный мяч, битые стекла, отверстие вентиляции. Никого…

Капля пота медленно стекала по его плечу. Нет, это был не пот. Кровь. Он ведь порезался, когда с размаху сиганул сквозь разорванную сетку забора. Шорох. Совсем рядом… в паре метров.

Крыса?

Артем перевел фонарик обратно на тело. Противный холодок пробежал по позвоночнику.

Нужно срочно взять себя в руки и позвонить в милицию, а то, кажется, уже начинаются глюки. Вон… Екатерина Георгиевна открыла глаза.

— Жесть! — вскрикнул Артём. — Никакой это не глюк!

Труп двигал рукой. Пальцы дрожали, как при судороге. Она — жива! Ка-а-пе-е-ц! — Артём офонарел. — Она… жива! Невероятно!

Нужно срочно звонить в милицию, в скорую, спасателям… да кому угодно! Блин!

Тихий голос пробился сквозь бурю эмоций парня. Еле слышно. Шепотом:

— Кто… кто здесь?

— Это я! — выпалил он. Слишком громко. Сердце бухало в ушах, колотилось. — Екатерина Георгиевна… это… я… Артём. — Он тут же понял, как глупо это прозвучало. Как будто она могла помнить, кто он такой.

— Самойлов? — Одними губами прошептала учительница, но он разобрал.

Артём наклонился к ней. Все сантименты потом.

— Екатерина Георгиевна… так. Ничего больше не говорите. Сейчас. Я… я позвоню в скорую. Вас спасут. Я вернусь через минуту, — он посмотрел на дисплей телефона. — Тут связь плохая. Две палочки всего. Я…

Ледяная рука вцепилась в его запястье. Молниеносно, точно выпад змеи. Резко и жестоко сжала капканом. Артём дёрнулся.

— Эй! Ну! Больно же! — он попытался отдёрнуть руку, но её пальцы не отпускали. Словно и не походила она на людей, умерших от обезвоживания. Словно и не лежала мертвая секунду назад.

Екатерина Георгиевна облизнула сухие, потрескавшиеся губы. Глаза мутные. Взгляд тяжелый, в нём застыла просьба. Нет, это была не просьба, а требование. Угроза. Голод.

Бывшая училка хотела жрать. Она приподнялась, продолжая сжимать руку Артёма. Хватка крепкая, как у поймавших Артёма хулиганов. Но от них он сумел вырваться, не дал очистить свои карманы от выигранных в автомате денег.

Ноздри Екатерины Георгиевны втянули воздух с такой силой, что парень похолодел. Мутные глаза, затянутые белой плёнкой, не моргали. Сверлили. Смотрели прямо в душу.

Артём представил, как сейчас она скажет загробным голосом:

— Я знаю, это ты украл мой платок, маленький засранец. Мелкий онанист!

Пиджак, накинутый на плечи, сполз на бетонный пол, оголяя грудь. Артём зажмурился — не смотреть! Но желание оказалось сильнее страха.

Из широко раззявленной пасти вывалился язык. Шлёпнулся Артёму на плечо, как огромный слизень после дождя. Шершавый и ледяной, пополз вниз, к предплечью, повторяя путь капельки крови, стекающей из пореза.

Она слизывала её. Медленно, с нечеловеческой жадностью. С каким-то извращённым наслаждением. Остановилась на запястье. Мгновение паузы. Напряжение. И затем — резкая боль.

Укол проник в руку, но не иглой, а точно ржавый гвоздь воткнули в мясо. Боль взорвалась во всем теле. Артём закричал. Он хотел ударить, отодрать от себя присосавшуюся пиявку, мерзость, бывшую некогда его любимой учительницей, но когда замахнулся рукой с телефоном, она протянула:

— Не… шматри… Не шматри… — прошамкала Екатерина Георгиевна, не отрываясь от трапезы. Жалобно, стыдливо.

Артём поплыл.

***

Пахло прокисшим пивом, мокрой половой тряпкой и скукой смертной. Мерно гудел холодильник. Вентилятор на потолке лениво гонял духоту по кругу, пытаясь выветрить тоску вместе с хмельными выдохами покупателей. Даша сидела за прилавком, крутила в пальцах пластмассовую крышку и смотрела на время. Минутная стрелка ползла, как дохлая муха.

— Да иди ты нахрен…— цыкнула Даша на часовой циферблат и стукнула крышкой по стойке.

Пластик звонко щёлкнул. Двадцать минут до конца смены, но время в «Кружке» всегда текло как густое, крепкое, тёмное пиво — липко, медленно.

Даша устало облокотилась на прилавок. В вымытом полчаса назад стекле витрины мелькнуло отражение — толстовка с «Зачарованными», давно выцветшая, но всё ещё любимая. Ну и что, что детство прошло? Тогда мир был проще. Тогда она ещё не смотрела на сестру снизу вверх, хоть и была крохой.

Даша подумала о Катьке и о дне, когда та бесследно исчезла. Гордость и любимица родителей, выпускница педагогического, самая молодая и красивая учительница в «Средней школе имени А.Н. Косыгина» и по совместительству старшая сестра.

— Ну, быстрее, ну… — Подгоняла Даша секундную стрелку. Стрелка отвечала монотонным тиканьем.

— Спокойствие. Только спокойствие, — говорила ей Катька...

Или это был Карлсон из мультфильма? Маленькая Даша по нескольку раз на дню просила поставить любимую видеокассету, когда родителей не было дома, и выла белугой, если сестра, уставшая от экранизации повести шведской писательницы, не соглашалась.

Хлопнула дверь. В «Кружку» зашел изрядно подвыпивший парень.

— Ну, нет. Этих охламонов только не хватало. — В том, что второй — ошивался где-то снаружи, она была уверена. Могла бы поспорить, поставив на кон свою зарплату.

Перед ней стоял Вадим. Нетрезвый, как обычно расхристанный, с глазами как две мутные лужи. Фирменная жёлтая улыбка и сломанный нос всё ещё были при нём. Правда, парочки зубов, похоже, всё-таки не доставало.

При виде этого недоразумения Дашу передёрнуло. Ей хотелось выхватить меч из ножен, будто она Зена, королева воинов, и — снести тупую башку. Но сейчас на вооружении продавщицы была лишь пластиковая тара, плохое настроение и «эти дни».

И как Катька ходила с ним на свидание? Как могла дать шанс этому закостенелому гопнику? За ней ведь полшколы бегало, а вторая половина тихо фонтанировала сама с собой, желая втихаря молодую учительницу. Он же натурально дворовое быдло.

Но Катька, вечно всех понимающая и хорошая Катька, говорила, что у хулигана на самом деле доброе сердце. Что, на самом деле, у него просто дурное воспитание, и она как педагог это видит. И вообще это не он плохой, а просто старший брат — ублюдок, в детстве постоянно над ним издевался. Поэтому он такой. Потому что батя постоянно пил. Потому что мать всё время пропадала на работе, а Вадик бегал в магазин ему за выпивкой, когда тот пьянствовал. И нос ему сломали, когда он за неё заступался… и вообще, ценить нужно не внешность, а отношение.

Какая же ты правильная была — аж тошно, а оттого, что тебя уже нет, и всё равно слишком много — тошно вдвойне.

«Ненавижу тебя! Гори в аду!» — подумала Даша и, поправляя толстовку, встала из-за прилавка. Натянула вежливую улыбку, — покупатель как-никак. Но судя по выражению лица этого самого покупателя, улыбка у неё получилась так себе.

— О, Дашка. Чё, скучаешь? — Поздоровался Вадим, дыхнув перегаром.

Даша закатила глаза.

— Скучала ровно до тебя. Чего надо?

Вадим хотел было приблизиться, что-то спросить, но почему-то отстранился. Мутные глаза уставились на Дашу. Нет, он пялился сквозь неё. Как будто у неё за спиной был кто-то ещё. Кто-то, кого Даша не замечала.

— Ты привидение увидел или похмелился сегодня не вовремя? — Грубо пошутила продавщица, но Вадим ничего не ответил. Он потёр глаза грязной рукой и часто заморгал.

При этом Вадим сделался каким-то нервным. Руки тянулись то на прилавок, то прятались обратно в карман. Жёлтая ухмылка завяла. Покупатель, кажется, больше не хотел разговаривать. Он упорно делал вид, что изучает пивной ассортимент, но Даша чётко видела, как он косится в её сторону.

— «Александрию»… «Владикавказ»… «Домбай», — наконец выдавил он дрогнувшим голосом.

— По литру? — уточнила Даша и дёрнула кран.

Бутылки расправились с характерным хлопком, забулькало в кегах, потекло пенное, побежало, как кровь по вене. Вадим дёрнулся как от выстрела.

Интересно, что это с ним происходит, — подумала Даша, и вдруг тоже почувствовала странное напряжение в воздухе. Поймала себя на мысли, что хочет оглянуться, но вовремя спохватилась: нельзя отворачиваться от покупателей. Поставила на прилавок три наполненные бутылки пива.

— Пожалуйста.

Даша взяла маркер и по привычке подписала каждую крышку заглавными буквами. Получилось забавное: «В А Д» — Владикавказ. Александрия. Домбай.

Судя по выражению Вадика, забавным он это не счёл. Парень уставился на буквы, как на зловещее послание из ада. Его губы скривились.

Это что ещё у него такое? Засосы? — подумала Даша, глядя на два толстых пластыря на шее парня. Вадим, будто прочитав её мысли, нервно одёрнул ворот олимпийки.

Почему он так странно себя ведёт?

— Деньги давай, — сказала Даша.

Вадим полез в карман, его пальцы тряслись. Руки не слушались. Мелочь звякнула по прилавку, и в этот момент за Дашиной спиной что-то… чавкнуло.

Не дверь — ведь никто не вошел, не половица — ведь все стояли на месте. А… что-то сырое. Близко.

Даша с Вадимом замерли.

— Э-э…— выдавил он. — Ты… одна?

Даша хотела сказать: «Да», но… вдруг тоже почувствовала что-то странное. Кожей почувствовала. Сзади. В углу. Где пусто, но уже как будто не пусто.

Холодок пробежал по позвоночнику. Запах пива вдруг смешался с чем-то другим. Сырость. Гнилое дерево. И железо.

Вадим вытаращился на Дашу, а затем резко метнулся к выходу.

— Стой, дурак, с тебя ещё пятьдесят рублей! — крикнула она вслед, но парень уже хлопнул дверью так, что треснуло стекло в уголке.

— Вот бли-и- и-н…— протянула Даша расстроено — Этот придурок мне ещё и дверь сломал.

Несколько минут провозившись с жалюзи, Даша всё-таки сумела отрегулировать эту рухлядь так, чтобы скол не было заметно.

«Ничего, скажу, что это не в мою смену произошло», — подумала она и посмотрела на время.

Убедившись, что наконец-то можно собираться домой, Даша перевела взгляд на прилавок и обомлела.

— Это что, какая-то шутка?

На стойке ровно в ряд лежали пластиковые пивные крышечки. Точно такие же крышечки она только что подписывала Вадиму. Только вот эти… никто кроме неё не мог выложить на прилавок: она ведь только что настраивала жалюзи. Да ещё и… подписать?

— Как… — вопрос застыл, повис густым облаком, неприятным запахом в душном помещении.

В холодильной витрине отразилась тень. В подсобку метнулся чёрный сгусток.

Крышками с накарябанными на них буквами было выложено: «привет сестренка».

— Катька?!

***

Артём лежал на кровати, разбитый, словно после долгого, грязного удовольствия, но внутри была не приятная слабость, а пустота — сосущая и холодная. Раньше он украдкой брал из верхнего ящика родительского шкафа кассеты без названия и тайно включал их, пока никого не было дома.

Теперь у Артёма появилась своя стыдная тайна. Его тянуло в заброшенное здание как магнитом. Он ходил туда каждый день.

То, что вот уже две недели происходило в стенах заброшки, не попадало под категорию фильмов, которыми баловался маленький Артём. Скорее, это напоминало дурной сон, фильм ужасов для извращенцев, кошмар. Но кошмар, от которого становилось гораздо приятнее, чем в юности, от просмотра порно.

Правда, потом резко и бескомпромиссно накатывала дурнота. Прибивала, как энтомологи прибивают к картонке высушенного мотылька. Новый экземпляр в свою коллекцию.

В тот день, когда Артём обнаружил труп, он точно так же угодил на крючок. Сел на иглу, с которой уже вряд ли получится соскочить. День ото дня он чувствовал себя всё более отвратительно. Но перестать посещать заброшку он не мог. Теперь ему даже не нужно было ждать, пока никого не останется дома. Всё, о чём он мечтал каждый день, происходило в потрескавшихся стенах бывшей прачечной.

Катя становилась всё более жадной. Раньше она брала понемногу. Теперь ей требовалось всё больше и больше. Больше крови, больше его. Больше Артёма, но больше, чем есть, он дать ей не мог. Он знал, что скоро всё это закончится.

Артём считал, что он спас её, и делился с ней жизненной силой. Что она ему благодарна. Что он дарил ей свою кровь и мужскую энергетику. Тогда он впервые почувствовал себя мужественным. Почувствовал, что может противостоять своим комплексам. Тогда он первый раз был храбрым. Он пересилил свой страх. Артём не мог противостоять Славику и Вадиму, но почувствовал, что может противостоять хоть чему-то.

Теперь он начал подозревать, что скоро она выжмет его без остатка. Он расходник, живая консерва. Жертва прожорливой паучихи, что задолго до своей смерти, сама того не подозревая, сплела прочные сети.

Гулко стучало в висках — последствия «кормёжки». Тело ломило, будто его выжали досуха. Под кожей — дрожь… противная, липнущая изнутри дрожь. Прикрытые веки полыхнули красным, будто кто-то зажёг там свет. Аварийную лампочку.

— Ты же хочешь, чтобы я вновь стала сильной? Чтобы я снова жила, — шепнул голос у самого уха.

— Да… — произнёс безвольный Артём в пустоту комнаты, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Он всё ещё чувствовал привкус её губ, укусы зубов. Остаточное эхо её тяжелого дыхания на шее и запястьях.

Это было грязное ощущение, от которого невозможно было избавиться. Ни одна мочалка не могла стереть то, что происходило в стенах заброшенной прачечной.

Но ведь он сам туда приходил. Сам подставлял руку, шею, губы и пах. Как можно быть жертвой того, что выбираешь сам?

Артём не мог сказать «нет». Однажды попробовал. Это случалось неделю назад. Он просто решил, что не пойдёт в промзону — и всё. Решил, что, если перестанет заходить в цех, это просто прекратится, исчезнет. Растворится как дурной сон. Но бывшая учительница не исчезла, а вошла в его комнату через раскрытое настежь окно, пока он пытался заснуть. Снова заползла гадюкой, обвила шею. Раскрыла зубастый рот, провела холодными пальцами по груди.

— Я не буду, если не хочешь, — соврала Катька и укусила. Оседлала Артёма и начала проделывать штучки, как в самых грязных, самых развратных фантазиях.

Он проснулся в холодном поту, с сердцем, бешено колотящимся о рёбра. Ветер раздувал занавески как лёгкие. На запястьях, шее, груди и паху, были отметины, следы от укусов. С тех пор он даже не пытался кончить. Она делала это за него: выпивала без остатка.

Мама думала, что Артём наркоман. Он подслушивал её разговоры с подругой по телефону.

— Сын постоянно бледный. Глаза запавшие. За завтраком почти ничего не ест. Руки в синяках. Избегает контактов, у него нет девушки, нет друзей! Спит днём как вампир, а ночью блуждает по квартире. Мне страшно, Алл. Мне очень страшно!

Мать ходила вокруг Артёма на цыпочках. Спрашивала, может, он ей расскажет. Он не рассказывал. Да и что рассказать?

Что он больше не девственник? Что он отдаёт себя по частям мёртвой женщине? Той самой пропавшей училке, которая не может насытиться? Что в каждую встречу она становится всё живее, а он приближается к тому, чтобы просто исчезнуть.

Рассказать, как она говорит ему, что он самый вкусный. Как шепчет, что знает, кто украл её шелковый платочек? Мама бы всё равно не поверила. Она пыталась заглядывать в глаза сына, но сын не может больше отвечать тем же. Больше не может быть искренним. Не может больше быть её любимым Артёмом.

Артём знал: ещё немного — и её будет не остановить. Ещё чуть-чуть — и он полностью растворится. Екатерина Георгиевна оставит от него лишь оболочку, как паучиха, выпившая мотылька, что так безрассудно пытался лететь на свет. Она заберёт всё, что осталось, а дальше пойдёт за другими.

***

До дома нужно было идти полчаса, но Даша заранее приготовила ключ, чтобы не искать его в сумочке, стоя у двери. Когда она была поменьше, этот совет дала ей сестра. Мол, если загодя ключи вытащить, то можно и дверь быстро открыть и как оружие его использовать, если потенциальный маньяк захочет напасть.

— Ты в глаза, самое главное, целься, Дашка, в глаза, — говорила ей Катька. — И не паникуй. Маньяки же любят, когда кричат и пугаются.

Будто сестра и в самом деле знала, как они там любят.

Всю дорогу от работы до дома Даше казалось, что её преследуют. Она специально не пошла по тропинке, обрамлённой тенью каштанов, а вышла на шоссе и двигалась по обочине. Здесь хотя бы фонари работали. Но даже на Ильинке, с редкими проезжающими машинами, она слышала звуки шагов. Теперь это был стук каблуков по асфальту.

— Стук – стук, цок – цок! — Задорно чеканили туфли, словно некая особа возвращалась домой или наоборот шла на ночной променаж.

— Цок – цок, — стучали они след в след, повторяя темп Даши. Но, когда она оглядывалась, ни шагов, ни людей рядом не было. Никого. Ни души. Очень хотелось быстрее оказаться дома.

Чёрная кошка выскочила из кустов прямо у Дашиных ног. Она перебежала дорогу и скрылась в соседнем дворе.

— Твою мать! — Выпалила испуганная Даша, и на всякий случай, поплевала через левое плечо.

Засеменила быстрее. До спасительного подъезда оставались каких-то несколько десятков метров. Шаги за спиной стихли. Она мысленно прикидывала, за сколько добежит до пятого этажа, если сейчас за ней кто-нибудь начнёт гнаться. Если выпрыгнет вот из-за тех развешенных на улице пододеяльников и наволочек.

Двор, что странно для этого времени, был пуст. Цой не пел о группе крови и звезде по имени солнце, никто не целовался, спрятавшись в кустах шиповника. Не было стариков, сидящих на лавочках, что с подозрением косились на размалёванную, поздно возвращающуюся Дашу. Даже собачников на горизонте не наблюдалось. Были врытые в клумбы покрышки и маленькие статуи садовых гномов, совсем не уместные на фоне облупившихся хрущевок. Они заговорщицки улыбались, будто зная какую-то Дашину тайну.

В беседке под мигающим фонарём кто-то сидел. Даша пригляделась. Вроде бы это был мужчина. Да, точно. Какой-то забулдыга. Даша отметила, что мужик сидел неподвижно, запрокинув голову назад. Руки свисали безвольными плетьми.

Пьяница какой-то. Не смог встать и заснул прямо в беседке, где до этого, скорее всего и выпил очередную бутылку. Даша часто видела таких алкашей, когда шла на работу. Под мужиком темнела лужа.

— Фу, ещё и наблевал!

«Нужно перцовый баллончик купить», — подумала она и шагнула в подъезд. Ключ, зажатый в руке и готовый выкалывать глаза, больно давил на ладошку. Тусклая лампочка на лестничной клетке, казалось, доживает последние секунды. Вперёд. До квартиры!

Даша поднималась вверх, перешагивая через одну ступеньку… перешагивая через две ступеньки. Почти прыгала, держась за липкие перила. Ей не хотелось думать, в чём таком они измазаны, лишь бы быстрей до квартиры добраться. В детстве она делала так, потому, что в подъезде часто воровали лампочки, и становилось страшно подниматься на свой этаж. Сейчас ей сделалось стыдно за свою паранойю. Окна в пролётах были закрыты. Мусоропровод полгода назад заварили. Из подвала тянуло кошачьей мочой. Наконец, пятый этаж. Добралась.

Даша достала старенький «Sony Ericson». Раскладушку, пару лет назад доставшуюся ей от Катьки. Экран еле светился, батарея почти села.

«23:20» — Ну, хоть добежала быстро. Она улыбнулась, но радость за сэкономленное время продлилась недолго. Дверь квартиры была приоткрыта. Даша застыла, не зная, что же ей дальше делать. В голове безумным роем забегали мысли.

Мать не могла приехать так поздно, не предупредив. А если и приехала, то точно не стала бы оставлять дверь нараспашку. После того, что случилось со старшей дочерью, она долго не могла прийти в себя. Постоянно плакала, слонялась из комнаты в комнату, не находя себе места. Звонила подругам и обвиняла Дашу в чёрствости, а месяц назад вообще уехала. Даша настояла, чтобы мать пока погостила у брата. Одна. А Даша уже взрослая. Восемнадцать всё-таки стукнуло, может и сама справляться. Тем более, что на работу устроилась. Правда, матери сказала, что трудится в салоне красоты — маникюр делает.

— Мам? — Голос прозвучал сдавленно, растерянно. Даша взялась за дверную ручку, медленно потянула на себя. Свет в квартире был выключен.

Она сделала шаг за порог, выставляя зажатый в руках ключ как нож. Свободной рукой нашарила выключатель. Есть контакт. Коридор залил приглушенный свет. То ли лампочка в люстре подражала своей сестрёнке на лестнице, то ли пора, наконец-то протереть пыль.

На полу валялась рамка с фотографией: Катя и Даша, ещё дети. Даша помнила этот снимок. Приезжала ярмарка на день города, был фестиваль. Довольная старшая сестра и зарёванная круглолицая девочка, одетая в нелепые шаровары. Маме и Катьке это фото жутко нравилось, а Даша его ненавидела. Её тогда не пустили на аттракцион. Из кухни задувало.

Окно открыто? Но этого быть не может. Дашу осенило: воры!?

— Нет! Пожалуйста, только не это!

Мама рассказывала, как однажды к соседям на первом этаже залезли через форточку. Вынесли телевизор, микроволновку и чайник. Но то был первый этаж, а она живёт на пятом. Сейчас она пройдёт и проверит комнату — и там не окажется компьютера. Вопреки опасениям, ничего не пропало. Но квартира и вправду выглядела так, будто совсем недавно в ней кто-то побывал.

Может, перелезли по балконам от соседей? Через крышу? Залезли в окно, а после ушли через дверь, но как? Дверь ведь была закрыта на ключ, а он есть только у меня, мамы и… Мысль прошила как разряд тока.

— Да нет, бред какой-то… — Она вдруг поняла, что произнесла это вслух. — Может вора кто-то спугнул? — Утром, выходя на работу, Даша видела цыганку, что-то вынюхивающую в их дворе.

Даша щелкнула выключателем, чувствуя, как ком подкатывает к горлу и, переборов себя, прошла в кухню. Окно действительно было распахнуто. Полностью. Настежь. Тот, кто это сделал, не церемонясь, спихнул на пол глиняные горшки с цветами. Дашу раздражало, когда мама просила помыть окно или проветрить квартиру. Перед этим нужно было пару минут корячиться и аккуратно снимать комнатные растения. Даше всегда хотелось сделать так же. Просто спихнуть их на пол, а лучше вниз, кому-нибудь на голову.

Растоптанные фиалки и цветущая мамина герань, которые Даша вот уже месяц не поливала, валялись на полу в рассыпавшейся земле. Несмотря на то, что окно всё это время было распахнуто, воняло гнилью и чем-то прокисшим. Как будто в квартире лежал труп. Даша поймала себя на мысли, что не знает, как пахнет покойник. Она подумала о комьях земли, что бросают умершим на крышку гроба. Мёртвые цветы, земля, пропавшая сестра, естественно тоже мёртвая… кладбище.

«У меня на кухне теперь кладбище», — подумала Даша.

Раньше подобная бредовая мысль вызвала бы у неё улыбку, но теперь стало жутко. «Интересно, если я сейчас открою дверцу под раковиной, чтобы взять веник с совком, будет ли там лежать Катькин труп?»

Она вспомнила то, что около часа назад происходило в «Кружке». Вадима, который, очень резко и странно начал себя вести. Слышал ли он эти звуки и появившиеся из ниоткуда странные запахи. Может, он был обдолбанный, или это у неё на самом деле протёк чердак?

На чердаке пивного магазина недавно поселились коты. Иногда они мяукали в углу, прямо над холодильной камерой, где висели «Спартаковские розы». А иногда ходили, так, что проминался натяжной потолок.

Ага, конечно… Коты тебе на пивных крышках послание накарябали или призрак «любимой» сестрицы?

Цветы вместе с осколками горшков отправились в помойку. Никаких трупов под раковиной, странных цыган и затаившихся форточников Даша не обнаружила. Квартира, кажется, проветрилась от этого скверного запаха или просто Даша принюхалась? Как ни крути, нужно было закрывать окно и идти в свою комнату. Теперь-то Даша с полной уверенностью могла называть её своей.

С улицы доносился женский голос. Звали какого-то Володю. Мама тоже раньше так делала, когда загулявшаяся дочь вовремя не приходила домой. Радовало, что сейчас никто не пытается навязать ей контроль. Никто не капает на мозги.

Голос становился всё громче и, взглянув вниз, Даша увидела, как дородная тётка в халате и домашних тапочках семенит к беседке, где всё так же продолжал сидеть пьяный мужчина.

«Понятно, — догадалась Даша. — Это не мать окрикивает сына, пропустившего ужин, а жена спешит раздать мужу на орехи».

В руках тётка несла детское пластиковое ведёрко. Жёлтое с салатовой ручкой. В детстве у Даши было такое…

Закрывать окно расхотелось. Голос женщины звенел раздраженно. Она выкрикивала имя мужа и сыпала ругательствами.

— Володя! Козлина такая… опять? — Голосила басовитая баба, теряя по дороге тапочки и, похоже, терпение, потому, что Володя сидел безучастно. Как и пятнадцать минут назад, когда Даша заходила в подъезд. Сидел, запрокинув голову в деревянное небо беседки, будто для него уже нет ничего в этом бренном мире.

«С такой женой я бы тоже бухала до беспамятства», — подумала Даша, глядя на огромный, желеобразный зад.

Тётка подлетела к нерадивому супругу и бойко, окатила его из ведёрка, омыв как покойника. Даша прыснула едким смехом. Мужчина вопреки ожиданиям даже не дёрнулся.

— Тварь такая! — Заключила бой-баба и схватила мужа за плечо.

Дёрнула. Мужчина рухнул на деревянное полотно беседки. Гулко, как мешок. Прямо в темнеющую под ним лужу. Даша отшатнулась от окна. Фонарь продолжал моргать. Сердце тревожно забилось. Женщина на улице завизжала. Долго, протяжно, надсадно. Завизжала и понеслась обратно с дикими возгласами и криками.

— Помогите, моего Володьку зарезали!

Даша захлопнула окно с такой силой, что на полках зазвенела посуда.

Завтра весь двор будет обсуждать, что Володю Сопотова убили, а в социальной сети, появившейся пару лет назад, кто-то напишет пост о том, как мужика из Красногорска вскрыли консервным ножом. Даша соврёт, что заболела.

Звук на телефоне был выключен. Даша отключила даже вибрацию. Всё равно никто ей не поможет. Ни мама, ни знакомые, предложившие поработать в пивном магазине. Тлен… всё тлен. Работа? Да пошла она. Даша не выйдет из квартиры.

Она достала из серванта коньяк — старый и терпкий, в тяжёлой бутылке. Половину она уже выпила, рыдая в одиночестве на своё восемнадцатилетие. Это был мамин коньяк «на случай гостей», но никаких гостей Даша отродясь не звала. Она пила его маленькими, осторожными глотками, чтобы не стошнило. Чтобы стало теплее и легче. Теплее становилось, а вот легче нет.

Даша рухнула в кровать, даже не приняв душ. Она боялась, что в ванной, за шторкой будет сидеть довольная Катька. Легла, скинув потёртые джинсы, даже не смыв с себя пьяные, жалкие слёзы. Кого ей стесняться? Мамы, которая вечно только и говорила про свою чудесную Катеньку. Сестру, которая умерла, но продолжала её кошмарить? Да пошли они все! Пусть в аду горят.

Глаза закрывались, но алкоголь крутил разум. Не давал погрузиться в царство морфея. Даша ёрзала по матрасу, как принцесса на горошине. Доставала из-под себя пульт от телевизора. Снова пытаясь уснуть, находила его, ворочалась и снова просыпалась.

Даше снилась Катька. Она сидела у неё в ногах. Всё как в детстве — ту же ночнушку надела, та же поза — скрестила ноги по-турецки. Правда, лицо было не её. Его как будто стёрли и нарисовали неправильно. Как будто много раз перерисовывали. Точно так же, как Даша перерисовывала портрет «Прю» — героини из любимого телесериала. Много раз перерисовывала, каждый раз получалось хуже и хуже.

— Ты заняла моё место, Даш. — Голос шёл сразу со всех сторон. — Ты носишь мои вещи, спишь на моей кровати, сидишь за моим компьютером… Ты… живёшь в моей комнате. Живёшь в моей квартире. Ты хочешь быть мной, но ТЫ — она выделила это слово — ты, не я!

Катя скребла ногтями по одеялу — медленно, долго. Она словно пыталась выскрести Дашины воспоминания, пыталась выскрести саму Дашу. Кожа у неё слишком бледная, как у обезжиренного мяса, что лежало в морозилке.

— Знаешь, я ведь чувствую тебя, сучка. Я чувствую тебя… — Катька медленно наклонялась вперёд.

— Когда ты надела мои туфли, а я лежала в темноте и не могла пошевелиться, я почувствовала, как они тебе жмут! — Катька осклабилась, демонстрируя острые клыки. — У тебя всегда была такая здоровенная лыжа… Тарантино, наверное, бы кончил.

То, что походило на сестру, расхохоталось.

— Зато растёт моя НОХА, моё БОХАТСТВО — Спародировала Катька интонацию «Хоя» — солиста «Сектора Газа».

— Когда ты заняла мой шкаф, напихав туда свою рухлядь, я услышала, как ты его открываешь. Когда ты мерила мои вещи… мои вещи, я тоже это почувствовала. — Катя щёлкнула зубами. — Как же низко ты пала, сестрёнка! Думала, это позволит тебе занять моё место? Стать мной? Дура путая!

Даша всхлипнула. Катя стянула с неё одеяло, и больно скребла когтями по щиколоткам. Холодный воздух из открытого окна сладко пах трупом и разложением. Пах пороками и немытым Дашиным телом.

— Ну что, сестрёнка, каково это?

Катька легла рядом. Совсем как в детстве, когда Даша боялась засыпать. Думая, что её покусают волки. Совсем рядом. Прижалась кожа к коже.

Даша резко села. Телевизор включен. «Мтв». Тот самый клип.

— И пусть летят года, но я всегда найду тебя… — пела слащавая блондинка. — Найду тебя. Найду тебя.

Даша нашарила пульт. Щёлк. Экран погас. Она легла. Катя снова сидела в ногах, но на этот раз она не улыбалась. Её глаза пусты, как у выброшенной на помойку куклы.

— Ты даже не заплакала ни разу, когда я исчезла. — Сестра обхватилаеё ноги холодными руками. — Ты хотела, чтобы меня не стало… чтобы меня не было. — Губы Катьки приподнялись, оголяя острые клыки. — ТЫ сделала так, чтобы меня не было! — Она сорвалась на фальцет, давясь обидой.

И Даша задыхалась вместе с ней, давясь рвотой, подступающейк горлу. Даша глотала рвотные массы, как всю жизнь до этого глотала зависть.

— Но я вернулась. Тьма, которой ты меня отдала, сказала, что я слишком хорошая. Даже она не такая тварь, как ты, сестрица. Она не приняла меня. Жизнь забрала, а меня саму отторгла. Помнишь, как ты обожралась в Макдоналдсе? М-м-м… Маленькая жадная, невоспитанная дрянь! — Она изобразила рвоту и рассмеялась.

Даша замычала во сне, чувствуя, как сестра сдавливает её лодыжки.

— И знаешь что? Мне так хочется… мне очень хочется… поделиться с тобой тем, что я в этот момент чувствовала. — Катя нечеловечески широко раскрыла рот, и её вырвало кровью, прямо на Дашины ноги.

Рывок. Очнулась. Телевизор снова включен. Тот же клип по музыкальному каналу, точно кто-то издевательски поставил его на повтор.

— Я всегда найду тебя, сестрёнка.

Даша вдавила кнопку. Экран погас. Тяжело дыша, она встала и подошла к телевизору. Лодыжки горели огнём, словно их терзала обезумевшая кошка. Поплелась в ванну. Нужно умыться. Даша больно ударилась мизинцем об тумбочку, вскрикнула коротко и замерла. В комнате что-то не так. Даже в темноте пьяная Даша поняла: в комнате что-то изменилось. Она округлила глаза.

На стуле Катины вещи. Те, что Даша убрала пару недель назад. Пиджачок висел на спинке стула, рядом лежала аккуратно свёрнутая белая блузка. Всё вернулось.

Даша схватила вещи, злобно скомкала, забросила с размаху в шкаф. В ванной, на треснутом зеркале, красовалась надпись чем-то красным: «Сестрёнка, я скучала».

— Помада?

Даша скривила губы, по щекам потекли слёзы. Она умылась, судорожно протирая глаза трясущимися руками. Повторила:

— Я пьяная, пьяная… я просто пьяная.

Надпись не пропала. Мокрой рукой Даша стёрла кровь с зеркала. Всхлипывая, исправила последнее слово.

Опустошенная, она снова поплелась в комнату на ватных ногах. Снова упала на кровать. Опять этот голос сестры. Она довольно смеялась.

— Знаешь, а в другой раз я бы обиделась. — Жеманно произнесла Катька. — Но другого раза у нас больше не будет! Надо же было так переправить. «Сестрёнка, я сучара». Сама ты сучара, дрянь мелкая! — Катька вдруг взорвалась. — Неблагодарная стерва. Это ты сучара! ТЫ! Ты хотела, чтобы я исчезла. Ты сделала, что я стала такой! За что? За что?! Чем я провинилась?!

Даша пыталась зажать уши руками, как в детстве, чтобы не слышать. Это не правда. Это бред. Сон… Она не могла. Она же просто пошутила! Но она помнит. Помнит, как читала глупый, магический форум. Как выписывала «ритуал» в блокнот. Как шептала нужные слова над использованным тампоном сестры, пьяная, думая, что это прикол, дурацкая шутка.

А на следующий день Катька исчезла.

Дашу бросило в жар. Лоб покрыла испарина.

— Уходи, уходи, уходи, — повторяла она. — Этого не может быть. Не правда…

— Какая же тварина… нет, ну вы только посмотрите! — Театрально протянула Катька, вновь стаскивая одеяло с сестры. — Трусы… даже трусы мои надела. — Я поверить не могу!

— Нет… Нет…— Даша замотала головой, но Катька уже тянула когтистые руки к её поясу и стягивала с неё трусики.

Шёлк скользил по бёдрам. Даша истошно закричала.

— Не ори как маленькая. Сказала же, это моё! — Катя поднесла их к лицу, с шумом втягивая воздух.

Даша в истерике попыталась отдёрнуться, проснуться, сбежать, но тело её не слушалось. Катя мерзко улыбалась.

— Фу, какие же они грязные теперь… — Она держала трусы брезгливо, двумя пальцами. — Такое теперь нельзя носить, только в помойку… хотя, есть у меня одна мысль.

Даша очнулась, села рывком. Резко, со вскриком, но вскрик потонул, так и не вырвавшись изо рта. Утро. Рассвет. Пели птицы. Телевизор снова был включён. Даша на автомате потянулась за пультом. Что-то не так. Во рту… ткань, будто кляп. Мягкая, влажная, тёплая ткань. На языке мерзкая тягучая смесь железа, кислого пота и стирального порошка. Она прилипла к нёбу.

Дрожащей от похмелья и страха рукой Даша достала изо рта красные, скрученные в тугой комок маленькие трусики. Осознала, что стоит на полу в одной футболке. Запах собственного немытого тела ударил в нос. Дашу вырвало на ковёр кислым фонтаном. По МТВ снова крутили набивший оскомину клип. Нет, это было нечто другое. Даша вперилась в экран. Там не было привычной певицы. Там была Катя. Сестра сверлила её немигающими красными глазами довольно улыбаясь. В ужасе, с диким криком Даша навалилась на телевизор, опрокидывая ненавистный ящик. Вилка выскочила из розетки, корпус раскололся пополам. Экран погас навсегда.

Даша больше не могла оставаться в злосчастной квартире, где вопреки здравому смыслу, ей больше ничего не принадлежало. Всё теперь здесь снова было Катькино. И даже сама Даша тоже теперь была Катькина.

Даша вцепилась в телефон. Батарея доживала последние минуты.

— Зарядить, зарядить… нужно было поставить на зарядку, дура! — Ругала она саму себя.

— Мам… ну давай, давай. — Бормотала Даша одними губами, дрожащими пальцами набирая номер. Она звонила снова и снова, но вместо маминого «Привет», электронный женский голос сообщал ей, что абонент временно не доступен.

— Блин! Да что ж такое-то!

Телефон скользил в руках. По спине стекал холодный пот. Страх нарастал, проникал под кожу колючими иглами.

Бежать. Нужно срочно бежать из города. Ехать в Зеленоград… к маме и дядьке. Там Катька не станет нападать.

Даша впопыхах собралась. Натянула толстовку с «зачарованными», прыгнула в кроссовки, прихватив разрядившийся мобильник, застыла у двери.

В подъезде кто-то медленно поднимался на её этаж. Даша слышала звонкий стук каблуков. С той стороны двери звякнули ключи, зашебуршали в замке, отворяя. Даша готова была разрыдаться от счастья. Никогда ещё она так не радовалась приезду матери.

— Мамочка, наконец-то. — Пискнула Даша, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

Дверь отворилась. На пороге стояла Катька. Не упырица, ночью вошедшая через окно на пятом этаже, а совершенно нормальная, как месяц назад до исчезновения. Кожа больше не бледная, нет безумного голодного взгляда. Волосы завязаны в аккуратный блондинистый хвостик. Даша забыла, как дышать. Отшатнулась.

— О, смотрю, ты уже встало, моё солнышко. И куда это мы собрались? — С издёвкой спросила Катька.

Даша попятилась. Это конец. Бежать некуда.

— К мамочке, наверное. Мамочку вспомнила, да? А я вот, пока ты дрыхла бухая, своих бывших учеников навещала. Думала, мы и с тобой ещё поиграем. Я ведь в отличие от тебя всем внимание уделять привыкла.

Даша не знала, что ей ответить. В голове заорал голос из прошлого.

«Ты в глаза, самое главное целься, Дашка, в глаза! И не паникуй! Не паникуй… не паникуй».

Но она запаниковала. Рука среагировала сама, сгребла лежащие на тумбочке ключи. Даша ударила не целясь. В лицо. Метнулась к Катьке, вкладывая в выпад всё обиду, злобу и ненависть. Метнулась, но не попала…

Катя перехватила руку. Жёстко. Крепко. Красивые пальчики, которые Даша всегда себе хотела, сжались, выломали кисть. Жар. Вспышка. Хруст. Даша взревела.

Что-то обжигающе горячее, мокрое и липкое потекло по щекам, по губам, по подбородку. Тьма. Всё исчезло.

— А то видеть она меня не хотела. Вы только посмотрите на эту мерзавку… На тебе, получай! — Закричала Катя прямо в ухо орущей от боли сестры.

Даша ослепла. Она ревела, отползая назад, к стене. В никуда. В пустоту. Катя шла на неё. Даша слышала цокот каблуков.

— Даже если бы у тебя получилось, дрянь мелкая, я бы тебя всё равно нашла. — Катька с шумом втянула воздух ноздрями. — По запаху бы нашла. По крови! Я всегда найду тебя, сестрёнка, — издевательски пропела она.

Даша рванула в сторону. Не вписалась в поворот, приложилась плечом о косяк. Сделала ещё несколько шагов. Тело ударилось о подоконник. Даша панически пыталась нашарить ручку. Нашла. Опустила вниз, дернула. Катька не останавливала. Молча смотрела.

Окно распахнулось. Даша услышала голоса внизу. Во дворе, кажется было слишком людно. Какое-то собрание?

Горшки с комнатными растениями попадали на пол.

— Жалко, что не вам на головы, — сказала Даша, отрывая ноги от пола.

Встала на подоконник… и прыгнула.

Она всё ещё летела, но мир для неё уже перестал существовать. Если бы она могла, то увидела бы карету скорой помощи, стоящую напротив соседнего дома. Увидела бы, как тело ужасно худого паренька накрывают белой простынёй. Если бы успела, то услышала бы встревоженные голоса людей и женский плач.

— Моего Тёмы больше нет, Алла… его больше нет! — Рыдала женщина в трубку мобильного.

— В соседнем районе ещё двоих нашли. Тоже полностью обескровленных. — Послышался мужской голос из толпы зевак.

— Четверых, — тихо сказала Катька и закрыла окно.

***

Школьный коридор гудел голосами учеников. Запах, едкого подросткового пота витал в воздухе, лип к свежевыкрашенным стенам. Жёлтый линолеум пестрил чёрточками, которые обычно оставляет обувь с чёрными подошвами. Дежурному, наверное, сегодня будет не сладко.

Екатерина Георгиевна шагнула в класс, её каблуки мягко зацокали по полу. Обычный школьный день. Обычный сентябрь. Лето уже отгуляло своё. Будто и не случилось ничего плохого. Учительница довольно улыбнулась, глядя на десятый «Б».

Ученики уже сидели за партами. Ровно за три минуты до звонка, как всегда и полагалось на её уроках. Ровные ряды. Смирные, собранные, готовые отвечать по теме. Руки покорно сложены перед собой на партах. Золото, а не дети! Хорошо хоть им ничего объяснять не нужно.

— Это какая-то глупость… ошибка! — объясняла она первого сентября ошарашенному завучу. — Какие ещё исчезновения?! Лето… каникулы! Я ж в отпуске была, Марь Иванна… Со мной всё хорошо. Мы с мамой к её брату ездили… Никто меня не похищал. Вы что, бог с вами! Опять эти проклятые журналюги всё перепутали!

Екатерина Георгиевна подошла к доске, взяла мел, написала красивым почерком тему урока и посмотрела на класс.

«Преступление и наказание».

— Ну, кто пойдёт первый? — призывно спросила она.

Подросшие за лето ученики смотрели на учителя влюблёнными глазами, но к доске выходить не спешили. Екатерина Георгиевна обводила взглядом пышущих здоровьем и юношеским любопытством мальчиков и девочек.

Выискивала новую жертву. Тот, у окна, похожий на Самойлова, наверняка такой же вкусненький. Облизнув губы, Екатерина Георгиевна сказала:

— Давай, Петров, ответь нам, всегда ли за преступлением следует наказание?