За пределами моей психушки

Глава 1. Синий отвар и шорох за стеной

"Привет. Извини, что долго не писала. Старшая Ведьма снова заперла меня в Восточной Башне и удвоила порцию успокаивающего синего отвара. Она говорит, что снаружи бушует шторм, и лесу нужно отдохнуть от меня, а мне — от него. Но я-то знаю, что она просто прячет туманных духов. Окна здесь высокие, почти до самого потолка, но стекла такие толстые и мутные, будто их вырезали из озерного льда. Сквозь них мир кажется размытым, грязно-серым пятном. Только верхушки вековых елей царапают это бледное небо. Ты спрашивал, как я выживаю здесь? Магия, мой дорогой друг. Только она. Каждое утро ровно в восемь часов в дверь стучат трижды. Это слуги Старшей Ведьмы — Безликие Тени. Они всегда в белом, их шаги бесшумны, а лица скрыты за масками равнодушия. Они приносят мне завтрак и маленькую пластиковую чашечку с синим зельем. Оно пахнет химической свежестью и горькими травами. Если его не выпить, Тени не уйдут. Они будут стоять над душой, пока их тяжелые, холодные взгляды не раздавят меня. После этого отвара в голове поднимается густой, тяжелый туман. Мысли становятся медленными, как сонные улитки, а пальцы едва удерживают карандаш. Но я научилась обманывать их. Иногда я держу зелье под языком, а потом выплевываю его в горшок с увядающим вереском на подоконнике. Вереск от этого, правда, почти почернел, но зато моя магия остается со мной. Сегодня особенный день. Наступил октябрь. Я чувствую это даже сквозь запертые двери. Воздух в Башне стал прохладным, с тонким запахом дыма от костров, которые ведьмы жгут на дальних полянах. Земля за пределами нашего замка сейчас укрыта ковром из золотых и багровых листьев. Помнишь, как мы мечтали собрать их, чтобы развести костер прямо в комнате? Кстати, о магии. На днях я совершила глупость. Я пробралась к кухонному котлу, пока повариха отвлеклась, и украла горсть сушеной черники для своего нового заклинания. Я хотела оживить рисунок на стене — ту самую маленькую зеленую гусеницу, которую я нарисовала углем за кроватью. Но, кажется, я перепутала ингредиенты. Вместо того чтобы просто зашевелиться, гусеница превратилась в нечто странное. Теперь по ночам за стеной моей Башни кто-то тихо, настойчиво скребется. Словно крошечные лапки пытаются процарапать путь сквозь штукатурку и камень. Старшая Ведьма говорит, что это просто «слуховые галлюцинации» — так на ее странном наречии называется шепот лесных духов. Она заставляет меня пить еще больше таблеток, похожих на маленькие белые луны. Но я ей не верю. Ведь у меня есть ты. Единственный, кто знает, что этот замок — не просто тюрьма, а я — не просто пленница. Напиши мне, как выглядит лес на твоей стороне? Долетает ли до тебя дым моих костров? Твоя Клара".

Девушка бережно сложила листок бумаги вчетверо. Ее пальцы, испачканные графитом, слегка дрожали. Она огляделась. Восточная Башня встретила ее привычной, стерильной белизной. Гладкие стены без единого гвоздя, мягкая обивка на двери, чтобы заглушать звуки, и высокое окно с толстой, частой решеткой, сквозь которую виднелся серый больничный двор. На подоконнике в пластиковом стаканчике чахла засохшая ветка какого-то комнатного растения — Клара упорно выливала туда утренние лекарства, пока санитары отворачивались. Она опустилась на колени у кровати, прикрученной к полу, и аккуратно пропихнула сложенную записку в узкую щель между плинтусом и стеной. Туда, где в глубокой темноте уже покоились десятки таких же писем, адресованных тому, чьего имени она никогда не знала. За стеной раздался тяжелый, мерный шаг дежурного санитара. Клара замерла, прижав колени к груди, и уставилась на крошечную гусеницу, нарисованную кусочком угля на стене прямо над плинтусом. Ей казалось, что в больничном полумраке нарисованное насекомое едва заметно шевелит лапками.

Глава 2. Сердце Старого Дуба

"Привет. Если ты читаешь это, значит, мне удалось ускользнуть. Вчера ночью шорох за стеной стал совершенно невыносимым. Моя угольная гусеница всё-таки прогрызла камень. Я знала, что Безликие Тени вот-вот заметят это, поэтому, как только над лесом зажглись бледные ночные луны, я сбежала через потайной ход в стене Башни. Сейчас я пишу тебе, спрятавшись в самом безопасном месте на свете — в глубоком дупле Древнего Дуба на краю Дикого Леса. Старшая Ведьма зовет его «Изолятором», но мы-то с тобой знаем его истинное имя. Он огромный, его кора теплая и пахнет вековой пылью, а корни уходят так глубоко в землю, что слышат, как бьется сердце самого леса. Здесь, внутри дерева, время течет иначе. Мои карманные часы сошли с ума — стрелки замерли где-то между вчера и никогда. Я сижу, прижав бледные колени к подбородку, обняв себя за плечи, и слушаю, как снаружи бушует октябрьский ветер. Мое платье совсем изорвалось о ветки, пока я пробиралась сквозь чащу, пальцы исцарапаны, но мне совсем не холодно. Лес укрывает меня своими тенями, как тяжелым шерстяным одеялом. Знаешь, отсюда, из глубины дупла, мир кажется совсем другим. Я вижу сквозь древесные щели, как Безликие Тени бродят по опушке с тусклыми фонарями. Они ищут меня. Их голоса долетают до меня сквозь толщу древесины, но звучат глухо, будто они кричат под водой: «Клара, вернись в замок», «Клара, выпей отвар». Они думают, что я потерялась в этом тумане. Глупые. Как можно потеряться там, где ты наконец-то дома? Мне кажется, Старый Дуб защищает меня, потому что я пообещала рассказать ему о тебе. Расскажи мне, ты когда-нибудь видел деревья, которые умеют дышать? Твоя Клара".

Девушка бережно спрятала записку в потайной карман платья. Вокруг нее смыкались глухие, темные стены ее лесного убежища. В дупле было прохладно, пахло сыростью, пылью и старым деревом. Клара сидела, намертво прижав худые ноги к груди, и куталась в тяжелый серый плащ, который защищал ее от пронизывающего октябрьского ветра. Ее взгляд — огромный, затуманенный сном и магией — был неотрывно устремлен в полумрак. Из этой темноты на нее смотрели узловатые складки коры, которые в сумерках казались живыми, застывшими лицами древних лесных духов. В руке она крепко сжимала осколок черного кремня — её единственный инструмент, которым она до этого исступленно чертила знаки на стенах своего деревянного убежища, высекая защитные руны против Безликих Теней. Снаружи, за пределами ее дерева, послышался тяжелый, мерный шаг стражника Старшей Ведьмы. Клара замерла, задержав дыхание, и сильнее зарылась лицом в жесткую ткань плаща. В ее голове в этот момент миллионы золотых листьев с шумом опадали на влажный, сонный мох, надежно укрывая ее от всего остального мира.

Глава 3. Железный забор и ловушка для солнца

"Привет. Сегодня Безликие Тени впервые за долгое время вывели меня на прогулку в Ведьмин сад. Старшая Ведьма говорит, что свежий октябрьский воздух полезен для моей «увядающей магии». Она думает, что контролирует каждый мой шаг, но я вижу, как она боится. Когда она смотрит на меня своими холодными, прозрачными глазами, её пальцы всегда судорожно сжимают блестящее серебряное перо. Она записывает туда каждое моё слово, будто пытается поймать мои мысли в капкан. Она называет это «историей болезни», но я знаю, что это её личная Книга Заклинаний, в которую она замуровывает чужие сны. Но сад… О, мой дорогой друг, Ведьмин сад прекрасен, хоть и похож на золотую клетку. Он окружен огромным, неприступным забором из черного кованого железа, верхушки которого похожи на острые пики стражников. Старшая Ведьма уверяет, что забор защищает нас от диких тварей из внешнего мира. Но мне кажется, он нужен для того, чтобы не выпускать саму осень наружу. Здесь, во дворе, листья на деревьях стали совсем огненными. Они опадают с таким тихим, хрустальным шелестом, будто шепчутся о чем-то запретном. Я ходила по кругу, как и все остальные бледные ученицы Старшей Ведьмы (мы все здесь носим одинаковые серые плащи, чтобы не выделяться на фоне тумана). Пока Тени отвлеклись, я совершила маленькое волшебство. Я нашла пустую стеклянную баночку из-под алхимического крема и поймала в неё пронзительный луч октябрьского солнца, пробившийся сквозь серые тучи. Теперь у меня есть собственная карманная ловушка для света. Я спрячу её под кроватью, и когда по ночам стены Башни начнут сжиматься, я открою крышку, чтобы согреть пальцы.А ещё, когда я подняла голову, мне показалось, что на самой вершине железного забора сидел огромный ворон с удивительно умными, почти человеческими глазами. Он смотрел прямо на меня. Это ведь был ты, правда? Ты нашел способ заглянуть в этот запертый мир? Напиши мне, умеешь ли ты летать, когда наступает ночь? Твоя Клара".

Клара резко отдернула руку от шва в стене, услышав, как в замке с металлическим щелчком повернулся тяжелый ключ. Она едва успела затолкнуть листок глубоко в щель под плинтусом и расправить подол своего серого одеяния. В комнату вошла хозяйка замка — леди Элеанор Вэнс. На ходу она поправляла дужки строгих очков и держала в руках тяжелый кожаный планшет, к которому была прикреплена ручка в серебряном корпусе. За её спиной, как две немые статуи, замерли двое рослых Безликих в безупречно белых одеждах.

— Ну привет, Клара, — мягко, но отстраненно произнесла леди Вэнс, присаживаясь на край стула, привинченного к полу. — Как ты себя чувствуешь после дневной прогулки? Нам показалось, ты сегодня была слишком задумчивой во дворе. Всё ходила по кругу около ограды.

Клара подняла на неё свои огромные, бёртоновские глаза, обведенные глубокими темными кругами. Взгляд девушки был лихорадочным, но абсолютно непроницаемым. Она молчала, крепко прижимая к груди пустую стеклянную баночку, которую тайком подобрала в запретном крыле замка. Внутри баночки не было ничего, кроме холодного воздуха, но Клара держала её так бережно, словно в её ладонях билось живое, теплое солнце.

— Клара, ты меня слышишь? — леди Вэнс сделала пометку ручкой в своей Книге. — Слуги сказали, ты опять разговаривала с кем-то на заборе. Птицы не умеют отвечать, Клара. Это просто дикие вороны. Нам нужно смотреть на мир более... реально.

Девушка лишь едва заметно улыбнулась уголками губ и сильнее сжала стеклянные стенки баночки. Она знала то, чего эта строгая женщина в белом кабинете никогда не сможет понять. Леди Элеанор вздохнула, защелкнула ручку и повернулась к своим Безликим:

— Увеличьте дозу вечернего синего отвара. И заберите у неё эту банку, она может разбиться.

Когда один из слуг шагнул вперед и холодными пальцами отобрал у Клары её сокровище, девушке показалось, что по стенам комнаты пронеслась стремительная, темная тень огромных крыльев.

Глава 4. Два часа шестьдесят семь минут

"Привет. Время сошло с ума. Или это леди Элеанор прокляла мои карманные часы, чтобы я окончательно потерялась в днях. Помнишь, я рассказывала тебе, что Безликие Тени отобрали у меня ловушку для солнца? В наказание за мою дерзость они заперли меня в Башне на целую вечность. Я знаю, что прошла вечность, потому что я считала капли дождя, которые разбивались о мое ледяное стекло. Но когда я смотрю на магический прибор на тумбочке — тот самый, со светящимися багровыми рунами, который ведьмы используют вместо обычных часов — он всегда показывает одно и то же. Два часа шестьдесят семь минут. Этого времени не существует в обычном мире, правда? Я помню из детских книг, что в часе всего шестьдесят минут. Но в моем запертом мире время заклинило. Стрелки не двигаются, руны застыли в этом уродливом, ломаном танце. Наверное, это особое ведьминское время — час, который никогда не заканчивается. Час, созданный специально для того, чтобы сводить пленниц с ума.Но я не сдаюсь. Ночью, когда Безликие Тени засыпают в своих подземных норах, я сажусь на кровать и практикуюсь в магии призыва. Помнишь мою угольную гусеницу за кроватью? Она выросла. Шорох за стеной стал таким громким, что я отчетливо слышу, как она дышит. Вчера вечером я нашла на полу черное воронье перо — то самое, которое ты обронил, когда сидел на железном заборе. Я приложила его к уху, и оно заговорило твоим голосом. Ты сказал мне: «Жди, скоро туман станет таким густым, что стены замка просто растают». Я жду. Я собираю сухие крошки от ведьминского хлеба, который мне приносят по утрам, и выкладываю из них защитный круг вокруг своей постели. Если руны на часах снова изменятся, я пойму, что ты близко.Скажи, в твоем лесу часы тоже показывают две трети несуществующего часа? Твоя Клара".

Ночной дежурный смотритель скользнул взглядом по тусклому экрану на посту охраны. В комнате Клары снова было неспокойно. На черно-белом мониторе девушка выглядела пугающе хрупкой, почти прозрачной. Она сидела на своей привинченной к полу кровати, обняв колени и укрывшись серым суконным одеялом до самого подбородка. Её черные растрепанные волосы торчали во все стороны, а огромные глаза, казавшиеся на экране глубокими темными впадинами, были неотрывно устремлены на прикроватную тумбочку. Там стояли тяжелые электронные часы в прочном, защищенном от ударов пластиковом корпусе. Красные светящиеся цифры на них давно перегорели и безбожно глючили: вместо реального времени дисплей тускло выдавал поломанные, полустертые палочки, отдаленно напоминающие цифры «2:67».

Клара сидела абсолютно неподвижно, не моргая. Вокруг её кровати на полу были аккуратно, по ровной окружности разложены мелкие крошки от серого засыхающего хлеба, который она не съела за ужином. Девушка тихо, едва шевеля губами, шептала что-то в пустоту угла, где под потолком мерцал крошечный зеленый огонек датчика безопасности.

Смотритель тяжело вздохнул, сделал глоток остывшего кофе и оставил короткую запись в рапорте: «К. Наблюдается ухудшение восприятия времени, фиксация на неисправном табло часов. Стереотипное поведение, бред изоляции». За окном, на старой раскидистой березе, подставив крылья ледяному октябрьскому ветру, сидел одинокий мокрый ворон. Он смотрел на светящееся окно Клары, но она сквозь плотные жалюзи этого уже не видела.

Глава 5. Корона молний и запах озона

"Привет. Мне страшно. Наверное, это первое письмо, которое я пишу тебе со слезами на глазах. Леди Элеанор поняла, что синий отвар больше не справляется с моей магией. Она заметила защитный круг из хлебных крошек вокруг моей постели и то, как я смотрю на сломанные багровые руны часов. Вчера она пришла в мою Башню в сопровождении четырех Безликих Теней. В её руках не было Книги Заклинаний — только связка тяжелых кожаных ремней. Она сказала, что мой разум «слишком сильно разгорелся» и пришло время для Великого Очищения. Они увели меня в Подземелье. Там очень холодно, пахнет озоном и палёной шерстью, а посреди комнаты стоит тяжелый металлический трон. Безликие привязали мои руки и лодыжки кожаными ремнями к подлокотникам так сильно, что захрустели кости. Я не кричала. Ведьмы любят, когда их жертвы кричат. Я просто смотрела на потолок и молилась, чтобы ты услышал меня сквозь толщу камня. Затем леди Элеанор надела мне на голову странный венец — Корону Молний. Она была тяжелой, с холодными металлическими зубцами, которые впивались в виски, и пахла мокрой губкой. Леди Вэнс наклонилась ко мне и прошептала: «Это ради твоего же блага, Клара. После этого ритуала туман в твоей голове рассеется, и ты наконец забудешь своего Ворона». А потом мир взорвался. Это была не просто магия, это была ярость самой грозы. Ослепительный, невыносимо белый свет прошил меня от макушки до кончиков пальцев. Мне показалось, что мои кости превратились в раскаленное стекло, а из глаз посыпались искры. Моё тело выгнулось дугой, хотя ремни держали намертво. В этот миг я услышала, как за стенами замка Древний Дуб со свистом теряет свои золотые листья, а небо раскалывается надвое. Они хотят выжечь тебя из моей памяти, мой дорогой друг. Они думают, что если пропустят молнию через мой разум, то уничтожат твой образ. Но они не понимают: ты не просто мысль. Ты — часть моей души. Ритуал закончился, во рту до сих пор горький привкус железа, а пальцы не слушаются меня… Но я всё еще помню твой взгляд. Они проиграли. Скажи, долетел ли до твоего леса отголосок той грозы, что бушевала во мне? Твоя Клара".

В процедурном покое пахло специфическим, едва уловимым запахом перегретых электроприборов. На полу у кушетки валялся оборванный бумажный браслет с именем «Клара К.». Девушка лежала абсолютно неподвижно, уставясь в стерильно-белый потолок. Ее огромные бёртоновские глаза были широко открыты, но зрачки почти не реагировали на свет. Вокруг висков остались бледные круглые следы от электродов, смазанных токопроводящим гелем, а на губах запеклась крошечная капелька крови — результат судорожного спазма. Она всё еще тяжело, прерывисто дышала, а ее тонкие пальцы судорожно сжимали край простыни. Доктор Элеанор Вэнс отошла к аппарату, аккуратно сматывая провода, и повернулась к дежурной ассистентке.

— Судорожный приступ прошел штатно, длился сорок секунд, — холодно произнесла доктор Вэнс, делая запись в карте. — Сейчас у нее начнется фаза кратковной амнезии и дезориентации. Это нормальный терапевтический эффект. Отвезите её обратно в Башню.

Посмотрим, уменьшатся ли её навязчивые идеи и разговоры с воображаемым собеседником после этого курса. Двое Безликих в белых одеждах аккуратно переложили обмякшее, хрупкое тело Клары на каталку. Девушка не сопротивлялась. Ей казалось, что её везут сквозь густой, затихающий после бури осенний лес, где на сырую землю медленно оседает серый пепел от сгоревших молний.

Глава 6. Белая мертвая комната

"Я не знаю, кому я пишу. Я не помню твоего имени. Леди Элеанор всё-таки сделала это. Её Корона Молний выжгла всё внутри моей головы. Я проснулась сегодня утром, и туман рассеялся. Но вместе с туманом исчезло и волшебство. Мой мир умер. Я смотрю по сторонам, и у меня разрывается сердце. Вокруг меня больше нет Восточной Башни. Это просто комната. Квадратная, стерильно-белая, с мягкими стенами и тяжелой металлической дверью без ручки изнутри. Мой серый ведьминский плащ оказался грубой сорочкой из дешевой ткани. Магический прибор на тумбочке больше не светится багровыми рунами — это просто разбитые электронные часы, которые тупо мигают поломанными красными палочками. Никакого ведьминского времени нет. Есть только бесконечный, уродливый белый день. Я подошла к окну. На нем нет готических узоров — только толстая, ржавая железная решетка. А за ней… за ней нет Дикого Леса. Там просто пустой грязный двор, обнесенный забором с колючей проволокой. По двору ходят люди в таких же серых пижамах, как у меня. Они смотрят в землю и молчат. Они не бледные ученицы ведьмы. Они просто сломанные, больные люди. И я одна из них. Мне так страшно. Если магии нет, значит, и тебя никогда не было? Значит, я просто сошла с ума, как говорит леди Вэнс? Я сижу на ледяном полу и плачу, потому что вместе с туманом из моей головы ушло то единственное, что заставляло меня дышать. Но когда я забилась в угол у кровати, мои пальцы случайно наткнулись на глубокую щель под плинтусом. Там лежали они. Мои письма к тебе. Мои старые, испачканные углем записки. Я перечитываю свои же собственные слова, как чужую, далекую сказку. Я пытаюсь вспомнить тебя. Пожалуйста, если ты где-то существуешь, если ты не просто плод моего больного разума — подай мне знак. Оживи эту проклятую белую комнату. Спаси меня от этой реальности. Твоя… я забыла свое имя".

Доктор Элеанор Вэнс стояла у смотрового окошка палаты №4. Клара сидела на полу, забившись в самый дальний угол между кроватью и стеной. На ней не было покрывала — она сидела в одной сорочке, обхватив бледные колени худыми руками. Её огромные бёртоновские глаза были сухими, неподвижными и полными глубокой, осознанной тоски. Вокруг неё на полу были разложены десятки старых, помятых обрывков бумаги, исписанных неровным, дрожащим почерком. Клара лихорадочно перебирала их пальцами, испачканными в серой строительной пыли — она явно достала их откуда-то из-под стены.

— Поразительно, — тихо произнесла ассистентка, стоявшая рядом с доктором Вэнс. — Курс шоковой терапии полностью снял острое состояние. Она больше не бредит, не строит круги из крошек и понимает, где находится. Но этот взгляд… Она выглядит так, будто у неё отобрали жизнь.

— Это постамнестическая депрессия, — холодно ответила доктор Вэнс, делая запись в планшете. — Её разум пытается зацепиться за старые паттерны. Видите эти бумажки? Это её дневники, которые она прятала. Уничтожьте их сегодня во время обхода. Нам нужно, чтобы она полностью порвала с прошлыми иллюзиями. Только тогда начнется настоящее выздоровление.

Доктор развернулась и пошла по коридору, её каблуки сухо и мерно стучали по кафелю. А в палате №4 Клара внезапно подняла голову и посмотрела на окно. За решеткой, на голой осенней ветке, качался от ветра один-единственный, чудом уцелевший золотой лист. Он горел на фоне серого неба, как маленькое, упрямое пламя.

Глава 7. Из отчета доктора Элеанор Вэнс

Случай К.«Пациентка К. Наблюдается острый психотический эпизод, сопровождающийся полной дезинтеграцией личности и утратой речевой функции. Проведенный ранее курс ЭСТ (электросудорожной терапии) дал лишь краткосрочный терапевтический эффект амнезии, после чего бредовый конструкт вернулся в агрессивной, терминальной форме. Пациентка полностью утратила способность к ведению своих так называемых „писем к Ворону“. Её разум более не справляется с упорядочиванием иллюзий. Навязчивая идея поглотила её сознание целиком, заместив реальное восприятие...»

Сирена на этаже не просто выла — она захлёбывалась, разрезая стерильный покой клиники на куски. Из-за приоткрытой двери палаты №4 доносился звук, от которого у молодых ассистентов холодела кровь — сухой, надрывный, животный крик, переходящий в хриплый смех. Клара была посреди своего личного, абсолютного ада. Её разум не просто ломался — он горел. Она стояла на коленях посреди палаты, её серая сорочка была разорвана на груди, а растрепанные черные волосы стояли дыбом, напоминая перья испуганной птицы. Её огромные бёртоновские глаза, казалось, заняли всё лицо — зрачки расширились до предела, стирая радужку, и в них отражался только чистый, первобытный ужас. Клара больше не пряталась. Ей казалось, что стены палаты превратились в гигантские мыслящие деревья, которые сдвигаются, пытаясь раздавить её. Она исступленно, до крови раздирая ногти, ковыряла пол в углу. Но там больше не было писем. Санитары уже залили щель под плинтусом наглухо, и Клара в безумии царапала застывший серый герметик, оставляя на белом пластике багровые полосы. Ей казалось, что Безликие Тени замуровали её друга заживо в корнях Древнего Дуба.

— Назад! Не подходите к окну! — крикнул один из санитаров, но было поздно. Снаружи, за железной решёткой, бушевал самый страшный шторм за всю историю осени. Грозовое небо цвета гнилой черники, закрученные в бешеном вихре тучи и миллионы мокрых, сорванных листьев, которые бились в стекло, как живые. Но пугал не ветер. Пугали птицы. Тысячи ворон, привлеченные криками Клары и воем сирены, плотным черным ковром облепили деревья во дворе и решётку её окна. Их крылья хлопали по стеклу с такой силой, что казалось — сталь забора вот-вот лопнет.

— Держите её! Ломает приборы! — двое рослых Безликих в белых халатах бросились к девушке.Клара взорвалась яростью. Она схватила прикриватную тумбочку и с пугающей силой швырнула её в стену. Электронные часы разлетелись на куски. Красное табло лопнуло, и по полу покатились обломки пластика, на которых безумно, в такт её крику, продолжали мигать сломанные, ядовито-неоновые цифры: 2:67... 2:67... 2:67 Девушка забилась в угол, отбиваясь руками и ногами. Для неё это были не врачи. Вокруг неё стояли четырехметровые монстры в белых саванах со стальными иглами вместо пальцев.

— Элеанор! Элеанор, спаси меня! — впервые за всё время закричала Клара, обращаясь к доктору Вэнс, но её голос сорвался на хрип. Её разум не выдержал этой перегрузки. Она не понимала, где верх, где низ, где магия, а где боль. Пространство палаты начало закручиваться для неё в такой же безумный, штормовой вихрь, как и небо за окном. Доктор Вэнс, бледная, с дрожащими губами, шагнула вперед и всадила шприц с максимальной дозировкой транквилизатора прямо в плечо бьющейся в судорогах девушки. Клара замерла не сразу. Её взгляд, пустой и остекленевший, еще несколько секунд был устремлен на окно, где за решеткой вороны рвали когтями стекло. А потом свет в её огромных глазах погас. Она обмякла на полу среди осколков пластика и капель собственной крови. Наступила тишина. Разум Клары окончательно сдался и ушел в глубокую, глухую темноту.

Глава 8. Оглушительная тишина

В коридорах лечебницы наконец-то воцарилась тишина. Сирена больше не выла, растрепанные бурей вороны улетели, оставив на железных пиках забора лишь несколько мокрых черных перьев. За окнами шёл унылый, нескончаемый октябрьский дождь, размывая серую грязь во дворе. В палате №4 было пусто и холодно. Разбитую в щепки тумбочку унесли, сломанные электронные часы заменили на новые, которые теперь беззвучно и ровно отсчитывали правильные, бездушные минуты. На стенах не осталось ни единого угольного штриха. Санитары тщательно соскоблили рисунок гусеницы и закрасили стену свежей, пахнущей химией белой краской. Все обрывки бумаги, которые Клара годами прятала под плинтусом, были безвозвратно сожжены в утилизаторе на заднем дворе. Щель в полу залили намертво строительным герметиком. Источники её магии были уничтожены. Клара лежала на кровати, зафиксированная мягкими кожаными ремнями по рукам и лодыжкам — мера предосторожности после вчерашнего яростного приступа. Она была абсолютно неподвижна. Из-за огромной дозы нейролептиков её тело казалось чужим и тяжелым, словно налитым свинцом. Её огромные бёртоновские глаза были широко открыты и устремлены на побеленный потолок. В них больше не было лихорадочного блеска или безумного смеха. Только бесконечная, стеклянная пустота. Она не реагировала на шаги, не шевелила губами. Она замолчала. Впервые за всё время своего пребывания здесь Клара не пыталась написать ни строчки. Её разум больше не сопротивлялся — он просто опустел, выгорев до основания. Доктор Элеанор Вэнс вошла в палату в сопровождении двух ассистентов. Её белый халат был безупречно отутюжен, а волосы снова собраны в строгий, гладкий пучок. Она подошла к кровати и мягко коснулась пальцами запястья Клары, проверяя пульс.

— Острое состояние полностью купировано, — тихо произнесла доктор Вэнс, делая пометку в планшете. — Агрессия ушла. Но кататонический ступор углубляется. Наш максимальный курс терапии стёр галлюцинаторный конструкт, который она создала для защиты. Мы убрали все триггеры восприятия времени, закрасили рисунки и уничтожили переписку. Её мозг наконец-то чист от иллюзий.

— Но доктор Вэнс… — нерешительно заговорила молодая ассистентка, глядя на бледное, застывшее лицо девушки. — Она ведь вообще ни на что не реагирует. Она не ест. Она будто… умерла вместе со своим выдуманным миром. Мы точно её лечим, а не уничтожаем?

Элеанор Вэнс на секунду замерла. Её холодные серые глаза сузились. Она посмотрела на Клару, затем перевела взгляд на окно, по стеклу которого стекали тяжелые капли дождя.

— Реальность бывает жестокой, — сухо ответила доктор. — Но это единственная реальность, которая у нас есть. Наша задача — вернуть Клару в этот мир, даже если этот мир ей совсем не нравится. Оставьте её одну. Пусть отдыхает.

Они вышли, и тяжелая металлическая дверь палаты №4 захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Клара осталась в тишине. Её пальцы, привязанные к подлокотникам, едва заметно дрогнули. Ей казалось, что в этой стерильной белизне на неё медленно, хлопьями опускается холодный белый снег. Лес внутри её головы замерзал. Больше не было писем. Больше не было слов. Осталась только мертвая комната и тиканье исправных часов.

Глава 9. За пределами фантазии

За окнами клиники Святого Иуды наступил ноябрь. Октябрьские штормы утихли, и первый мокрый снег лениво оседал на грязь больничного двора, мгновенно превращаясь в серую воду. Доктор Элеанор Вэнс сидела в своем кабинете, задумчиво перебирая листы финального отчета по делу Клары К. В комнате было тепло, тихо, и лишь серебряная ручка монотонно постукивала по краю стола. «Пациентка К. Стадия глубокого кататонического ступора. Психотическая активность полностью подавлена. Наблюдается абсолютная резистентность к внешним раздражителям. Бредовая система (иллюзия ведьминского замка и переписка с воображаемым Вороном) разрушена вследствие медикаментозного вмешательства и изоляции от триггеров. Прогноз неблагоприятный. Личность фактически стерта».

Леди Вэнс вздохнула, поставила размашистую подпись и закрыла папку. Дело было закрыто. Реальность победила. В палате №4 стоял полумрак. Новые электронные часы на тумбочке ровно и бездушно показывали 17:00. Никаких сломанных рун. Никакого ведьминского времени. На окнах — ржавые решетки, на стенах — свежая белая краска, скрывшая угольные штрихи. Клара лежала на спине. Ремни с нее уже сняли — в них больше не было нужды, девушка не могла пошевелить даже пальцем. Ее тело казалось пустой, покинутой оболочкой. Лицо было белым, как больничная простыня, а огромные бёртоновские глаза неподвижно смотрели в одну точку на потолке. На нее медленно опускались сумерки. Врачи думали, что они выжгли ее мир током и залили герметиком. Они думали, что уничтожили Ворона, когда сожгли письма в чугунном котле утилизатора. Но они ошибались. Внутри этой ледяной, запертой тишины, на самом дне своего гаснущего сознания, Клара наконец-то поняла всё. Она вспомнила. Письма, которые она годами прятала под плинтусом, никогда не уходили за железный забор. Ворон никогда не прилетал из Дикого Леса. Потому что Вороном… была она сама. Это была её собственная, живая, свободная душа. Та её часть, которую не смогли сломать стены больницы, строгие оклады врачей и горькие синие отвары. Всё это время Клара писала письма самой себе — той здоровой и чистой девочке, которая умела летать, которая любила запах прелых листьев, уютные оранжевые свитера и шорох осеннего ветра. Она создала этот ведьминский мир не для того, чтобы сойти с ума. Она создала его, чтобы спастись. Чтобы спрятать свою душу в глубоком дупле Древнего Дуба, куда никогда не дотянутся ледяные пальцы Безликих Теней. За окном, на голой березе, сидела одинокая черная птица. Ворон встряхнул крыльями, сбрасывая мокрый ноябрьский снег, и повернул голову к стеклу четвертой палаты. Его умные, почти человеческие глаза встретились с пустым взглядом девушки. Клара едва заметно, одним лишь движением ресниц, улыбнулась. Она больше не была заперта. Пусть они забирают эту серую сорочку, эту мягкую кровать и эти стены. Им досталась лишь пустая клетка. На стекле окна палаты №4, прямо изнутри, от ее горячего дыхания на секунду проступило крошечное туманное пятнышко. И прежде чем оно исчезло, ворон на ветке сорвался с места. Он взмахнул огромными черными крыльями, легко перелетел через острые пики железного забора с колючей проволокой и взмыл высоко в небо — туда, где над бесконечным осенним лесом горел золотой ведьминский закат. Она улетела. Туда, куда леди Вэнс никогда не сможет дотянуться. За пределы их реальности. За пределы фантазии.

Глава 10. Находка в Восточном крыле

Спустя три года после тех событий Восточное крыло лечебницы Святого Иуды закрыли на капитальный ремонт. Стены старого здания обветшали, белая краска в палатах пошла трещинами, а со старой березы во дворе буря наконец-то сорвала ту самую ветку, что годами стучала в окно четвертой палаты. Молодой рабочий в грязном комбинезоне срывал монтировкой старые пластиковые плинтусы в пустой палате №4. Работа шла вяло, в комнате пахло известкой, строительной пылью и сыростью — за окном вовсю бушевал очередной холодный октябрь. Вдруг инструмент парня наткнулся на что-то твердое в самом углу, у кровати. Скрипнув, кусок серого пластика оторвался от стены, и рабочий удивленно присвистнул. В глубокой нише между бетонной плитой и полом, куда когда-то заливали строительный герметик, что-то зашуршало. Герметик от времени и сырости рассохся и пошел глубокими трещинами. Строитель наклонился и посветил фонариком мобильного телефона в темноту. Там, глубоко под стеной, лежал небольшой сверток. Старая, серая больничная сорочка, аккуратно разорванная на лоскуты, оберегала от пыли плотную пачку бумаги. Рабочий вытащил находку. Это были десятки помятых, пожелтевших листков, исписанных неровным, дрожащим почерком. На каждом из них угольком были нарисованы крошечные сухие листья, грибы и ведьминские склянки. Санитары три года назад сожгли лишь то, что лежало на поверхности, но они не догадались, что Клара успела спрятать самую первую, самую важную часть своего мира ещё глубже — туда, куда не мог достать ни один обход. Парень перевернул верхний листок. На нем в бёртоновском стиле была изображена бледная девочка в огромном оранжевом свитере крупной вязки. На её плече сидел большой черный ворон. Рабочий на секунду замер, разглядывая рисунок, а затем прочитал первую строчку, выведенную на обороте: «Привет. Извини, что долго не писала. Старшая Ведьма снова заперла меня в Восточной Башне...» В этот момент за его спиной раздался резкий, хрустальный стук в стекло. Строитель вздрогнул и обернулся. За толстым, покрытым каплями дождя окном палаты №4, прямо на железной решетке, сидел огромный черный ворон. Птица не пугалась шума ремонта. Она смотрела сквозь стекло прямо на парня — умными, глубокими, почти человеческими глазами. Рабочий попятился, чувствуя, как по спине пробежал странный, необъяснимый холодок. Он моргнул, и в то же мгновение ворон взмахнул крыльями и растаял в сером октябрьском тумане. Парень посмотрел на листок в своих руках. Ему показалось, или от старой пожелтевшей бумаги, вопреки запаху строительной пыли и сырости, вдруг отчетливо и тепло пахнуло корицей, спелой брусникой и дымом далекого лесного костра? Он аккуратно сложил письма, убрал их в свой рюкзак и впервые за день улыбнулся. Магия Клары продолжала жить.