Язычник

Глава 1

Если человек предполагает, то кто располагает?

Последний раз я сказал ей, что мы встретим сочельник вместе. Я сказал, что это Рождество будет лучшим. Моя милая, как я ошибался. До сочельника ещё пятнадцать дней, и я должен идти. Что-то великое есть в любви: она – это проявление доброты, а добро от Бога, как говорили седые схоласты.

Я не ел уже четыре дня. Силы мои на исходе, но каждый день я должен делать марш до Сороковой мили, до поселения, до индейцев – куда-угодно, но я должен идти к своему спасению. Как бы не влекло меня чувство упоения отдыхом – отдыхать я не имел права. Стоило мне остановиться, как доменная печь внутри меня останавливалась, а запустить её по новой было невозможным.

Поэтому отдыхал я только ночью. Я спал, укрывшись кроличьим одеялом под моросью и заморозками как дитя в отчем доме, в теплой постели. Странная улыбка была у меня на лице. Милая моя, я помню твоё лицо. Перед сном я все время открываю нашейный медальон, и каждый раз я целую твоё чистое лицо своими потрескавшимися губами. Солнце моё, моя величайшая звезда, я выбросил все что мог, кроме твоего портрета. Моя любовь к тебе заставляет меня идти дальше.

Порой я уставал так, что не разводил костер. А если и разводил, то обычно это занимало гораздо больше времени, чем в обычной жизни. Смотря в его пламя, я понимал древних огнепоклонников: огонь зачаровывает, в нем видишь картины будущего, картины прошлого, зачаровывающие своей красотой, своим запахом, блеском меня, самого несчастнейшего из людей, и самого блаженого.

Утром мне улыбнулся ангел. Я увидел, что стоянка моя была в двадцати шагах от куста шиповника. Сейчас была весна, и этот шиповник, налитый витаминами осенью, теперь гнилой, был у меня во рту, и я едва не подавился его косточками. Все ягоды были гнилыми, но я ел их как словно это амброзия бессмертных. Я надолго задержался тут, лежа под кустом, и наслаждаясь тем, что кое-как я завел желудок, который уже два дня мне не отвечал ни голодом, ни сытостью, что пугало меня больше всего. Я видел розовых чаек и куропаток, но не знал, мерещатся ли они мне, или в самом деле они парят надомною.

Я посмотрел на свои руки, они были подраны, все в царапинах и ссадинах, а одежда на мне была вся порвана, не говоря уже о том, что вся вымокла давным-давно. Но обувь, несмотря на воду внутри, держалась стойко, за что я хвалил её. Все же у костра я снимал ботинки, большей мерой для того, чтобы мои мозоли отдохнули от воды, а потом уже, чтобы просушить их. Кровавое месиво представляла моя нога, словно я нарочно вымазал её кровью, а другая моя нога была в прекраснейшем состоянии. Но я все меньше и меньше обращал внимание на боль, словно чувствовал себя блаженным мучеником. Да простит мне бог мои слова, но мне нравилась моя боль!

Иногда я видел перед собой автомобили, огромные поезда, но протирал глаза, заставляя себя проснуться. Галлюцинации стали преследовать меня, а однажды я на ходу потерял сознание, и мелкий щебень счесал мне щеку. Но я продолжал идти. Каждое моё падение это был путь домой, к родному очагу, к милой моей жене. Говорят, прошлое обязано своим существованием нашей памяти, а будущее – нашей надежде. Я верил. Верил искренне, потому шел.

Нес на себе я пару патронов, нож, добытое золото и одеяло в мешке. На это золото я мог бы построить новую жизнь. Какая она бы была! Великая жизнь, новая жизнь! Я грезил своим будущим. О, я знаю, что осталось немного. С помощью патронов я разводил костёр. Аккуратно я вынимал пулю, и высыпал порох на бересту. Но это требовало многих усилий, особенно ослабленному моему телу. Костер был источником жизни, в противном бы случае, я выкинул бы и их, ведь карабин пришлось оставить, ровно, как и патронаж к нему. Револьвер я тоже спрятал. Но тем лучше, я не несу лишнего, и двигаюсь гораздо быстрее.

Поднявшись на какой-то утёс я с неистовым стуком сердца замер. Я видел перед собой весь мир, объятый местами снежным пленом, зажат как тисками легким туманом, но все-таки пробуждающимся! Вспомнилось, как я высадился впервые с парохода на щебень Клондайка, и с какими чувствами я делал первые свои шаги вглубь этой золотой страны. Теперь-то я почувствовал себя полностью свободным, легким, как эфир, и закричал что есть мощи в Белое безмолвие. Я все ещё жив! Жив по-настоящему, знайте же это! О, как улыбалась мне жизнь в этот момент, словно я был центром вселенной, а все войны, все убийства и смерть были там, где-то далеко, на периферии моей жизни. Я словно застывшая в своем полете птица. Я закричал ещё раз, вкладывая в каждый свой всплеск всю силу своей души.

На шестой день я уже не шёл. Я не мог поднять тело. Пришлось ползти, не жалея ни себя, ни одежду. Если мне суждено встретить Рождество в кругу моей любимой, то я готов вцепиться в судьбу своими клыками.

Я часто останавливался, и однажды чуть не впал в отчаяние, когда путь мне перегородил ручей талой воды. Последние силы я приложил, чтобы пройти половину его ширины на своих двух, а потом свалился снова, отдаваясь в руки воде. Она промочила меня насквозь, но у меня даже на отчаяние времени не было. Хотя ручей представлял из себя поток воды шириной в четыре фута, он показался мне ужасным.

Я заболел цингой, часто видел галлюцинации и чувствовал металлический привкус крови во рту. Помочь себе я ничем не мог, и был уже полностью побежденным гладиатором, но в последний момент судьба, словно насмехаясь с меня, или решив спасти меня, подкинула ещё один шанс, как тогда, с кустом гнилого шиповника.

Совсем случайно я нащупал рядом с собой ещё отдаленно тёплые кости. В ужасе я посмотрел на них, и удивился. Они были такими розовыми, словно этого маленького олененка обглодали совсем недавно, но обглодали добротно: ни одного кусочка мяса на нем не было. В нос мне ударил запах крови, ворвани, и мяса. Слюни наполнили мой рот, а в голову ударили воспоминания, как всего три недели назад я ел оладьи на свином сале, запивая их чуть разбавленным пивом. Это был самый вкусный ужин в моей жизни.

Я стал обсасывать эти кости, но толку от этого было немного. Я чувствовал вкус крови лишь отдаленно. Я стал крошить их камнем в мелкий порошок, струшивать их на ладонь, и съедать, запивая все это талой водой с мелкой лужи. В каких-то костях я находил костный мозг и с жадностью принимался его высасывать. Я доедал эти немногочисленные объедки и поклялся себе, что об этом кошмарном зрелище никогда не узнает моя милая. Жива ли она? Она жива, раз судьба дает мне такой толчок вперед, то она обязательно жива. Иначе, я лег бы рядом с этими костями и к чему вся борьба? Как я хотел прильнуть к её устам… О, что за безумные мысли у меня, человека, который сейчас запивает костный мозг холодной водой с лужи!

Но все-таки меня стошнило. Тошнота подошла к горлу, и я, со сверхчеловеческими усилиями пытался удержать в себе тот шанс выжить, право на реванш, а желудок мой, сам того не понимая, или от испуга, стал выбрасывать прочь эти толченные кости.

Взгляд мой упал на пустые ножны. Я потерял нож. Судя по всему, когда полз. Право, был пройден большой участок и возвращаться я не имел ни возможности, ни сил. Я упал на спину, достал снова портрет своей милой, и последний раз поцеловал его. У меня уже не было сил идти.

К несчастью, это понял не только я.

Голова моя лениво упала набок, и я увидел судя по всему какого-то бога, или дьявола, я не знаю, не смог точно рассмотреть его силуэт. Не знал я и того, не галлюцинация ли очередная преследует меня.

Но нет, это был волк. Большой, сильный во временна своей молодости, он не утратил своей крепости и сейчас. Шерсть его была вся мокрая, на ней были следы старого лишая, а взгляд был потуплено-усталый. Но все-таки он представлял великое зрелище. В нем был здоровый языческий дух, перед величием которого не мог устоять и я.

Он словно поймал меня на месте преступления. Меня, рядом со своей блевотиной, меня, всего в крови, меня, ослабшего человека, меня, уже не венца эволюции, нет. Он возвышался надомной. Он был великим язычником, перед которым я, монах, был совсем бессильным. Голод привел нас двоих на этот древний амфитеатр, в этот старый храм правосудия Клондайка.

В голове моей стали бегать застывшие картинки старой жизни. Я видел наш театр, в котором ставили «Гамлета», я увидел, моя милая Офелия, твои глаза ярко-голубые глаза, твои мягкие и длинные волосы, собранные в античный узел, твою шляпку, твоё милое платье, наш первый поцелуй. Я помнил каждый дюйм твоего тела, любовь моя, я чувствовал тебя везде, ты живешь в моем сердце, а твое тепло согревало меня этими долгими ночами. Детство, отрочество, школа, с которой меня выгнали, нищета, фабрика, люди бездны, окружавшие меня тогда, все это пролетело передо мной.

Твое милое лицо, фройляйн, с печатью молодости, наши прогулки, наш любимый холм, наша лодка, на которой мы прорезали черную озерную гладь - неужели все это мимолетно? Неужели это все - тщетно и глупо?

Он стоял, даже не оскалив зубы, не показывая своей злобы, своей силы, своего превосходства надомной, человеком! Какой это был позор для меня. Я чувствовал себя проигравшим, а он стал идти ко мне, хромая на подбитую ногу.

Я поцеловал её улыбающееся лицо. Я осыпал портрет поцелуями, в этот момент моя любовь достигла христианского апогея, но это языческое воплощение зла отобрало у меня минуту счастья.

Он облизнул мне лицо своим шершавым, острым языком, облизнул мои кровоточащие губы, облизнул кадык…

Я со всех сил сжал ему шею, пытался бить ему по носу, по глазам, пытался заломить ему горло, выбить ему во имя Господа зубы, но тщетно.

Я почувствовал, как челюсть его сжала мою шею, и она с треском подарила ему мою жизнь, мою кровь, мою душу и мою любовь.