Всё возможно

I

– Как же хорошо сегодня на улице, правда?

Мама кладёт сетку с фруктами на стол и с улыбкой откидывает голову, подставляя лицо под нежные лучи весеннего солнышка. Но вдруг отчего-то щурится, вновь раскрывает свой кружевной зонтик и, повернувшись ко мне, говорит:

– Доченька, я, кажется, забыла на кухне пиалу с печеньем. Сбегай и принеси!

Она с трудом усаживает своё шуршащее платье на деревянную скамейку и принимается пристраивать к её спинке раскрытый кружевной зонтик, однако тот никак не хочет стоять ровно и всё время падает.

Я бегу в сторону веранды, но вдруг замечаю, что мой младший братик Джонни как-то уж очень активно интересуется растущими под окнами розовыми кустами.

В голове мелькает мысль о том, что нужно как можно скорее рассказать об этом маме. Но тут же понимаю, что чем сильнее брату попадёт, тем мне же лучше. А потому немедленно забываю о нём и взбегаю по деревянным ступенькам на веранду.

Из веранды – на кухню.

Пиала с печеньем должна быть на столе, но здесь её нет.

Служанка Мэри входит на кухню следом за мной, улыбается и начинает возиться возле печки.

– Мэри, ты не видела пиалу с печеньем? Мама попросила принести.

– Ой, а я думала, она уже не нужна, я и убрала…

Мэри лезет в буфет, но её взгляд отчего-то останавливается на мне. Она хмурится:

– Батюшки, да где ж вы так извазюкались, юная леди?

Она ставит пиалу на стол и тяжёлыми шагами подходит ближе. Кончиками натруженных пальцев аккуратно приподнимает мой кружевной воротник.

– Черничный джем, – покачивая головой, говорит она. – Так просто уже не отстирается. Если маменька ваша заметит, вам несдобровать! Так что держите лучше эти ленты как можно ближе к пятну и постарайтесь больше ни во что не вляпаться. Чуть позже я придумаю, как исправить положение!

Мэри аккуратно поправляет синие ленты, струящиеся вниз от моей соломенной шляпки, внимательно осматривает меня с ног до головы и, удовлетворённо улыбнувшись, вручает мне пиалу с печеньем.

Выхожу во двор. Чувствую лёгкий приятный ветерок. Понимаю, что держать ленты ближе к пятну у меня вряд ли получится – ветер всё равно сдует их прочь.

Бросаю быстрый взгляд на брата: он подобрал оставленный садовником секатор и уже успел срезать им несколько роз. И это, разумеется, хорошо.

Вот если бы он вдобавок отрезал себе свои маленькие противные пальчики…

Я подхожу к столику, возле которого сидит мама, ставлю перед ней пиалу и пристраиваюсь рядом. Стараюсь делать всё так, чтобы она не видела моего кружевного воротничка. Платье очень неудобное, ещё и, как назло, такое светлое... Я боюсь, что после чаепития не только воротничок будет грязным, но и всё остальное.

Подходит папа. Он в обычных брюках и рубашке.

Вот почему он всегда одевается на чаепитие по-простому, а нас с братом наряжают так, словно мы идём в гости?

– Добрый день, дамы! – восклицает он, двигая стул чуточку ближе к столу.

– Доброе утро, дорогой! – отвечает мама, глядя куда-то вдаль. – Чувствую, не посидеть нам здесь спокойно – погода скоро испортится.

– Неужели? – недоверчиво отвечает папа и начинает смотреть туда же, куда и она.

На горизонте стремительно разрастается чернильного цвета туча.

– Да, ты права. Ещё и ветер, как назло, дует в нашу сторону.

– Что ж, – вздыхает мама, – раз уж такое дело, предлагаю не терять времени и поскорее начать. Доченька, не хочешь сама разлить чай по чашкам?

– С удовольствием, мам! – радостно восклицаю я и вскакиваю на ноги.

– Что это – пятно? – мама почти что взвизгивает, отчего папа брезгливо морщится. Но тут он вновь смотрит вдаль и резко меняется в лице.

– Девочки, – взволнованно говорит он. – Думаю, нам следует немедленно отменить это мероприятие и вернуться в дом.

Мы с мамой смотрим в сторону тучи и видим, что она уже на полпути к нам, хотя всего секунду назад была далеко.

– Мама, это тебе! – раздаётся голос брата.

Он бежит со стороны дома с огромным букетом роз разной длины. Некоторые бутоны безнадёжно испорчены.

– О господи, Джонни! Что же ты наделал? – восклицает мама и пытается подняться со скамейки, но неудобное шуршащее платье не даёт ей этого сделать.

– Валери, идём в дом! – строго говорит отец, с тревогой глядя на чернеющее небо.

Я пытаюсь захватить с собой пиалу с печеньем и мамин зонтик, но папа резко хватает меня за руку и тащит за собой.

– Оставь всё здесь! – кричит он.

Мама пытается взять у Джонни цветы, но неудобное платье сильно сковывает движения, и она попросту топчется на месте.

– Брось это! – кричит папа, подхватывая брата на руки.

Цветы летят вниз, усыпая собой выложенную белым кирпичом дорожку. Видя это, Джонни начинает рыдать.

– Быстро в дом! – кричит отец, пропуская маму вперёд.

Неуклюже спотыкаясь о платье, мама бежит к веранде, на которую я уже успела заскочить.

Небо над нашим домом полностью чернеет. С него длинными тяжёлыми каплями начинает стекать похожий на смолу иссиня-чёрный дождь. Две капли падают на голову отца. Он кричит от боли. Затем обо что-то спотыкается и падает прямо на Джонни.

– Быстрее, быстрее! – кричу я, затем хватаю маму за руку и тащу её под навес.

Чёрные капли падают на подол её платья. Он внезапно начинает тлеть, и это грозит обернуться полноценным пламенем.

Прижимая Джонни одной рукой и корчась от боли, папа ползёт по дорожке.

Капли чёрного дождя покрывают его тело, выжигая в нём огромные дыры. Его волосы, брюки и рубашка начинают гореть.

Джонни орёт невыносимо громко, но из-под тела отца его не видно, а потому совершенно невозможно понять, насколько сильно он травмирован.

Мамино платье тоже начинает гореть.

Подбегает Мэри и выливает ей на спину целый кувшин воды.

Огонь потушен, но не полностью – часть платья всё ещё тлеет. Мэри бросается к маме, едва не сбивая её с ног. Колотит по её спине мокрым полотенцем.

Правой рукой прижав Джонни к себе, отец совершает последний в своей жизни рывок. Теперь его изуродованное обожжённое тело на деревянной лестнице, голова под навесом, левая рука тянется ко мне. Голова обгорела до самой черепушки, левая рука – это просто длинная белая кость с кусками обгоревшего мяса.

Я хватаю длинную жердину, которую мы используем для портьер. Один конец запихиваю под грудь отца и, используя край ступени, как точку опоры, чуть приподнимаю то, что осталось от его тела.

Отец похож на кусок грязного обгорелого окорока. От него пахнет пережжённым шашлыком и палёным хлопком. Он всё ещё жив, но я знаю, что это ненадолго. Сквозь его насквозь выгоревшую спину можно разглядеть обнажившиеся рёбра и позвоночник.

Он больше не прижимает к себе Джонни. Опираясь правой рукой о ступеньку, он помогает мне приподнять себя.

Джонни лежит на лестнице под телом отца. Он совершенно напуган. Он тянет к нам свои крохотные ручки. Мама бежит к нему, но тут же падает на пол, выставляя напоказ свои обожжённые ягодицы и бёдра с прилипшими к ним остатками кринолина.

Несколько чёрных капель падают на жердину. Металл, из которого она сделана, мгновенно покрывается пузырями и капает на деревянное крыльцо, прожигая в нём дыру.

Мама подползает ближе, хватает Джонни за протянутую руку и резко тянет на себя, извлекая его крохотное тело из-под горелой человеческой массы, которая ещё минуту назад была полноценным человеком.

Джонни у неё на руках – почти целый и почти невредимый. Она прижимает его к груди и плачет. Джонни тоже плачет, только громче.

– В дом, скорее в дом! – командует Мэри, помогая маме подняться на ноги.

А я стою возле горящего тела отца, глядя на то, как чёрный дождь растворяет его внутренности и делает их похожими на черничный джем. Этот джем растекается по крыльцу, распространяя вокруг себя отвратительный едкий запах палёных нечистот. Скальп отца уже полностью выгорел, уши и щёки свисают вниз, обнажая идеально гладкий череп.

Он всё ещё глядит на меня своими мутными глазами. И я никак не могу понять, жив ли он ещё или всё-таки уже умер.

Крыша веранды начинает рушиться, но мне всё равно.

Я смотрю на своего исчезающего отца и понимаю, что даже если я проживу ещё сотню тысяч лет, я никогда не смогу простить его за то, что он пожертвовал собой ради Джонни…

Небеса сотрясаются до отвращения противным звоном. Мэри хватает меня за руку и тащит на кухню.

Но этот звон слышно даже там.

Мама отдаёт Джонни Мэри и осматривает меня со всех сторон.

У неё обожжена спина и ягодицы, у Джонни ярко-красные ожоги на руках и ногах. Даже Мэри умудрилась подпалить свои волосы, пока спасала маму от огня. Я – единственная, кто не пострадал в этом аду.

И если мы сегодня выживем, тела моей матери и брата навсегда останутся покрытыми шрамами.

А значит, день прошёл не зря.

Со второго этажа доносится грохот – это рушится прожжённая смолянистыми чёрными каплями крыша.

Нужно прятаться в подвал. Хорошо, что вход в него расположен здесь же, на кухне.

Но чёрт побери, что же это всё-таки за звон?!

***

Это будильник.

Просыпаюсь.

Смотрю на часы: четыре утра.

Почему так рано?

Ах, да: я же сегодня решила научиться смотреть осознанные сновидения.

Для этого нужно проснуться среди ночи, напомнить себе о том, что всё, что я сейчас увижу – сон, и не более того, после чего уснуть обратно.

Осознавая себя во сне, я смогу делать абсолютно всё, что захочу.

Днём эта идея казалась мне хорошей, теперь уже нет.

Почему нельзя просто спать до утра, как все нормальные люди?

Сажусь на край постели, дотягиваюсь до телефона и выключаю будильник.

В пять часов он вновь зазвонит.

Идея, конечно, дурацкая, но отказываться от неё уже поздно.

Смотрю в окно: луна, куча звёзд и ни намёка на рассвет.

Долбаный север.

Ладно.

Переворачиваюсь на другой бок.

Засыпаю.