Волжская Готика

Тайна двух черепов

1989 г.

- Ох и завез ты нас, Николай! Как теперь выедем-то отсюда? - говорила красивая блондинка возле зарослей боярышника, застегивая воротник белой блузки.

Женщина говорила совсем без раздражения, а как будто бы даже в шутку, с игривым прищуром. Распущенные волнистые волосы до плеч были густые и пышные. Яркие губы без помады хотели растянуться улыбке, но всё-таки сдерживались. Белую блузку в узорах в виде бледно-зелёных цветков блондинка стала заправлять в модные темно-горчичные брюки.

За ветвями с пышной листвой позади женщины стоял мужчина с травинкой во рту. Он напротив был как будто даже серьезен и спокоен. Короткие русые волосы были чуть взлохмачены. На щеках намечалась легкая щетина, а некрасивый грушевидный нос раздувал ноздри, будто спешил насытиться свежим воздухом. Так же между листьев проглядывала светлая рубашка, с двумя расстегнутыми верхними пуговицами.

- Не волнуйся, Вероника, я эти места хорошо знаю, - ответил Николай, еле заметно усмехнувшись двусмысленности своего ответа.

- Сказала бы я про тебя, Коля, кто ты такой, - говорила Вероника, отряхивая траву и всякой сор с брюк. - Да промолчу. Сама же поехала.

Рядом с кустами стоял новенький бордовый Москвич. Они съехали сюда чуть вниз с грунтовой степной дороги на небольшую поляну, скрытую почти со всех сторон зарослями. За кустарником и стволами деревьев проглядывали бескрайние поля Средневолжской области. Только начинался сентябрь, но тепло еще не уходило. Небо затянулось серой облачной поволокой и повсюду разливался рассеянный мягкий свет, не дающий теней.

- Вот те на, а это что такое? - удивилась Вероника. - Колесо-то спущено.

Николай быстро вышел из кустов и подошел к машине, держа серый пиджак через плечо, а другую руку засунув в карман. Действительно, переднее правое совсем расплющилось снизу, испустив весь воздух.

- Черт знает, что такое, - процедил Николай, выплюнув травинку.

- Так ведь нормально всё было, Коль? Как оно могло так само собой сдуться?

- Не гоношись, Вика! Запасное есть.

Николай открыл заднюю дверцу машины и бросил пиджак на пассажирское сиденье. Вероника так и оставалась на месте, скрестив руки на груди и всё смотрела на колесо.

- Коль! Ведь это же кто-то сделал. Пока мы не видели.

- Да ладно тебе, нет тут никого кроме нас.

Николай уже подошёл к багажнику и открыл его...

Спустя много лет

Каким чудом здесь оказался этот уже за много лет проржавевший Москвич никто не мог дать ответ. Номера его были сняты, передний капот раскрыт, открывая такие же проржавевшие моторные внутренности с занесенной ветром палой листвой и сором. Стекла, как ни странно все были целы, только очень мутны и загрязнены. Всюду под машиной и вокруг лезла трава, мешавшая открыть дверцы. Металлическая поверхность вся покрывалась мелкой октябрьской моросью, а поляну со всех сторон окружал обрывистый осенний туман.

- И как ты здесь только оказался? - сказал путник с рюкзаком за плечами.

Он подошел ближе и посмотрел через мутные стекла в салон. За размытым отражением своей бороды, он смог разглядеть, что на заднем сиденье, кажется, валялась какая-то старая одежда, а еще вроде сумка. Маленькая женская сумка.

Кто же вот так это всё бросил? Сломалась машина и пошли в город за помощью? Но зачем вообще сюда заехали? Да нет, похоже, тут совсем что-то другое. Как будто бросили, испугались чего-то и убежали.

Путник попытался открыть дверцу. Но ничего не получилось, она совсем заклинила, столько лет простояв закрытой. Выбить тогда стекло? Да вот что-то совсем не хочется. Надо обойти с другой стороны. Но тут тоже дверцы все закрыты. Прикрыв глаза руками, как шорами, путник склонился и стал всматриваться в лобовое стекло.

Вдруг сзади послушался хруст надломленной ветки.

1989

Николай вытащил из багажника домкрат и ключ-балонник и пошел к испортившемуся колесу. Бросив домкрат на землю, он присел на одно колено и начал снимать запачканный пылью колесный колпак.

- Коля! - позвала Вероника, всё стоявшая позади.

- Чего!

- А как ты думаешь, нас точно никто не видел, как мы сюда ехали?

- Точно. Некому здесь на нас пялиться, - ответил Николай, не оборачиваясь. Колпак отскочил с характерным щелчком. - Не волнуйся, моей никто не доложит.

- Как будто она не догадывается, - ответила Вероника, хотя вовсе и не про то спрашивала.

- Так если и догадывается, что из этого? - Николай насадил ключ на гайку и поднялся. Упершись руками в крыло автомобиля, он начал с силой давить ногой в лакированном ботинке на рукоятку ключа. - Я ей прямо перед свадьбой еще сказал, какой я мужчина. Сама на меня перла, теперь пусть не жалуется. Все вы бабы такие, уж больно любите таких мужиков, которые шатают вас как хотят...

- Коля!

- Да что Коля? Что я не прав что ли? - бросил Николай и обернулся.

- Коля, посмотри! - указывала испуганным взглядом Вероника куда-то за машину.

Николай посмотрел, куда указывала Вероника, тут же выпрямился и убрал ногу с ключа.

Из зарослей на поляну вышел человек с мешком на голове, в белой рубашке с закатанными рукавами и в коричневых брюках. В правой руке его был большой нож. На грубом холщовом мешке имелись прорези для глаз и ниже был странный ряд разрывов в месте рта. Над прорезями, как на лбу, было красное небольшое пятно. Рубашка была чиста и сияла новизной. Он стоял в угрожающей позе за жигуленком и непонятно чего ждал.

Николай подался назад, загораживая собой Веронику.

- Мужик, тебе че надо? - спросил он. - Ты дурака не валяй, слышь?

Но тот ничего не отвечал и медленно пошел к Москвичу. И хоть Николай назвал незнакомца мужиком, по фигуре и голым руками было видно, что это, скорее, молодой парень среднего телосложения.

- Вика быстро в машину! - скомандовал Николай.

- Коля!

- Быстро, я сказал!

Вероника кинулась в открытую заднюю дверцу и забралась внутрь.

Маньяк с ножом меж тем уже подошел к машине и остановился в четырех шагах от Николая. Тот не найдя рядом никакого бревна или камня, только сжимал кулаки.

- Virtus! - крикнул вдруг маньяк и, вскинув руку с ножом, кинулся на Николая.

Однако тот резко увернулся и парень в мешке даже слегка осекся, когда промахнулся с ударом. Но быстро собрался и снова понесся на Николая с воздетым в правой руке ножом. Когда он подбежал, Николай схватил двумя руками нападающее предплечье и начал с силой сжимать его так, чтобы рука выронила нож. Однако маньяк полез свободной левой рукой в карман и вытащил оттуда еще один маленький нож. Он быстро вонзился Николаю в живот и тот, скрючившись от боли, упал на колени. Вероника, кажется, вскрикнула в машине. Маньяк толкнул её любовника на землю и начал полосовать его большим ножом.

Вероника в ужасе потеряла рассудок и, выбравшись из машины, побежала куда-то прочь. Мозг всё же подсказал ей выбежать на дорогу и лететь в ту стороны, откуда они приехали. Она пробежала несколько десятков метров, пока не увидела впереди на дороге что- то небольшое. Она перешла на шаг и когда подошла ближе то, еще больше испугалась. Посреди дороги стоял старый венский стул с одной треснувшей перекладиной в спинке. А на сиденье кто-то посадил истрепанную пластиковую куклу без одной ножки и привязал её проволокой к спинке.

Посмотрев пару секунда на это Вероника побежала обратно, но там уже к ней приближался тот маньяк с мешком на голове.

Путник обернулся на шум. В кустах кто-то быстро умчался в сторону, издавая похрюкивающие звуки. По всей видимости, осторожный кабанчик бродил здесь в поисках еды и человек сначала привлек, а потом спугнул его.

Пожалуй, и мне здесь нечего больше высматривать. Подумал, путник. Что особенного будет в этой брошенной машине? Какие-то юные шалопаи, наверное, угнали её когда-то, да и оставили здесь, потому что истратили весь бензин вот и вся история. Даже заявлять в полицию о находке будет совершенно бесполезно. Кому она нужна будет такая ржавая и недвижимая?

Путник посмотрел вокруг, оглядывая поляну. Старая дорога в ту сторону, на юго-восток мимо этого большого дуба. Ноги в резиновых сапогах тронулись в путь по влажной низкой траве, но спустя несколько шагов остановились. Мелодичный щебет привлек его внимание и он обернулся. На багажной крышке Москвича сидела маленькая серо-белая птичка и клевала что-то. Вдруг она, подняв головку, увидела человека и быстро улетела куда-то на деревья.

А ведь там в багажнике точно же что-то есть.

Повинуясь любопытству, путник снова подошел к машине и открыл без труда багажник. В нем лежали рядом два белых черепа, смотря на живого человека четырьмя пустыми темными глазницами с паутиной. А между ними зажата была была маленькая куколка без ножки.

Отшатнувшись от увиденной картины, путник поспешил прочь от этого зловещего места.

Обрыв

- Всё она мне твердила, что голоса там с ней какие-то говорят. На обрыве-то. Но я всё отговаривала её. Не ходи к ним, говорю, Прасковья, да и всё. А она всё одно и то же: зовут. Так ведь потом пошла туда однажды ночью и бросилась на камни.

Бабушка рассказывала историю уже в сотый раз, пока мы с ней пили чай за круглым столиком у окна, за которым берег с редкими бревенчатыми домами покато спускался к широкой темной Волге. Я прекрасно знала все подробности этого рассказа, однако же каждый раз была готова слушать заново.

- Вот такая она была, твоя тетка Прасковья, - говорила бабушка, попивая чай из белой чашки. - Дед-то твой говорил, умом тронулась. А я не верила. Ведь всё она делала. И умная была, и всегда впопад отвечала. А только видишь, мучило что-то её со дна-то Волги нехорошее.

Я приехала отдохнуть в свой долгожданный отпуск именно сюда. В село моего детства на берегу реки с размахом океана. И совсем даже не из-за ностальгии. Просто не на что было куда-то ехать — все накопленные на это дело деньги разлетелись, как чайки над Волгой, на экстренные нужды. Ибо как-то в последнее время дела мои не очень складывались. На работе то и дело поговаривали о сокращении. Дома был потоп, потому что я забыла выключить воду, и мне пришлось соседям платить компенсацию. Стиральная машинка приказала долго жить и не подлежала ремонту. Да еще и с Юркой мы разошлись в довершение ко всему прочему. Хотя это даже может и хорошо — больше на надо теперь друг другу что-то доказывать. Здесь я надеялась отдохнуть от всего. Если, конечно, бабушка не заставит меня пропалывать грядки в огороде и поливать кусты колючего крыжовника. Ну хотя, в общем, как заставит? Разве внучка не поможет бабушке на огороде в такую жару.

- А что с Юрой-то вы, навсегда? - спросила бабушка, держа в руках чашку и смотря на что-то в окно. После рассказов о Прасковье, она всегда резко меняла тему.

- Навсегда, бабуль. Похоже, что навсегда.

- Ладно, навсегда так навсегда, - бабушка поднялась из-за стола. - Пойду коз своих ненаглядных доить. А то заждались там, наверное, уже совсем. А ты со стола приберись-ка, ладно?

- Хорошо, бабуль, приберусь.

Бабушка у меня была маленькая, подвижная и модная. В свои 82 два ходила со стрижкой под мальчика в весёлых футболках и коротких облегающих трико, занимаясь целыми днями своим огородом и скотиной в виде козочек и кур. Но это бывало, в основном, летом. Зимой же она целыми днями вязала носки и шарфы всем внукам и родственникам, пока местные мужики за небольшую плату ей помогали чистить снег во дворе. В город она переезжать совсем не хотела. Поэтому все мы, её потомки приезжали к ней довольно часто. В этом месяца притащилась я одна и наслаждалась тишиной и свободой.

Я убрала все чашки и блюдца старого советского сервиза — белые с цветочками — помыла их в раковине на кухне, благодарная всем богам, что в дом проведен водопровод, а потом пошла глянуть на фотографии. В одной рамке, висевшей на бревенчатой стене над старым комодиком, было сразу несколько черно-белых карточек. На одной из них была и Прасковья, старшая сестра моей матери. Чуть полноватая молодая женщина, с красивой улыбкой и светлыми волосами, собранными в пучок на затылке, стояла где-то здесь на берегу, в белом платье с крупными цветами, а позади неё текли невозмутимые воды древней реки.

Волны шумели за обрывом пока я пыталась уснуть. В открытую форточку доносился их таинственный гомон, а сквозь оконные стекла лился тусклый свет растущего полумесяца, рисовавший на белой двери кружевную тень от занавесок. Я лежала в маленькой комнате на старой железной кровати, на которой мне так много раз в детстве снилось, как я ступаю ногою с того обрыва и лечу над водой как птица, широко раздав руки, лечу на другой берег, где таинственные сады и чудные звери. Как же мне давно не снилось, что я летаю. Говорят, взрослые такие сны уже не видят. Не потому ли, что больше ни во что не верят?

Встань!

Что? Голос позвал как будто бы ниоткуда.

Также вслед за голосом раздались и крики. Девичьи, женские, душераздирающие. Их будто мучили сотни лет, не переставая. Кричи с нами!

Меня пробрал холод от этих слов.

Я села на постели, откинув одеяло, и посмотрела в окно. Отсюда хорошо был виден утес, где берег поднимается от правого конца села и кончается тем самым обрывом. И там сейчас на самом краю, стояла одинокая фигура. Я быстро подскочила к окну и стала присматриваться внимательнее. Да, там, действительно, кто-то стоял. Руки мои сами потянулись к шпингалетам, чтобы растворить старые деревянные рамы и крикнуть... Но фигура сама развернулась и быстро убежала вниз по склону в село. И мне даже показалось, что я услышала стук затворенной калитки.

В девять часов утра, пока солнце еще не так пекло, мы собирали с бабушкой помидоры. Занятие это в сто раз приятнее чем полоть грядки этих самых помидор, а еще приятнее их будет потом помыть и порезать на свежий салат с огурцом. Бабушка всегда говорит, что наши волжские помидоры самые вкусные. С кожурой розоватого оттенка, душистые, приятного сложного вкуса, не кислые но и не сладкие, будто пропитанные каким-то маслом. Мы уже набрали два небольших пластиковых ведерка и готовились, похоже, наполнять третье.

Я ничего не сказала бабушке про голоса. Не хотела её пугать. Да и вообще, может быть, мне это всё просто приснилось, а я всего на всего перепутала сон с реальностью.

Когда я выпрямилась, чтобы немного размять спину, то увидела стоящую у нашей калитки девушку в коротких джинсовых шортиках и белой крохотной футболке. Темно-русые прямые волосы с пробором посередине были убраны сзади в хвост, что делало её похожей на красавицу с портрета эпохи Возрождения. Я сразу отчетливо поняла, что это её вчера видела на обрыве.

- Здравствуйте! Я вам ягоды принесла, - сказал девушка, улыбнувшись.

- Ой, здравствуй, Соня! - отозвалась бабушка. - Заходи, моя хорошая, там на засов заперто.

Соня дотянулась рукой через калитку и, откинув засов, вошла во двор. Бабушка, поставив корзинку на землю, поспешила навстречу гостье, а потом стала расспрашивать девушку о здоровье её матери. Ту вроде стали мучить какие-то мигрени и приступы слабости. Впрочем, как-то нездоровилось в селе в последнее время многим, и молодым и старым. Некоторые говорили про магнитные бури, другие про захоронения каких-то отходов, а третьи и вовсе всё списывали на происки нечистой силы. Соня отвечала коротко и как-то застенчиво полу-опустив глаза.

- Ну всё, давай, иди моя хорошая, спасибо тебе большое! - отпустила её бабушка.

Когда девушка вышла за калитку, он быстра взглянула на меня всё понявшим взглядом и пошла ухабистой дороге домой.

Ночью, чтобы не разбудить бабушку, я тихо выбралась из дома и пошла на обрыв ждать Соню. Я совсем не знала, придет ли она сюда сегодня, но мне бы очень хотелось предупредить её. Сегодня снова была безоблачная ночь и весь скат от утеса к селу, покрывали длинные тени от деревьев. Светил полумесяц поддельным отраженным светом, а небо обильно было обсыпано точками звезд. Я стояла на самом краю под прохладным ветром и слушала беспокойные волны, бьющиеся внизу о меловые камни.

- Зачем вы здесь? - спросили меня и я обернулась.

- Это была Соня.

- Ты тоже голоса слышишь? - сразу же спросила я.

Соня ничего не ответила, а только посмотрела куда-то в сторону.

- Моя тетка Прасковья тоже их слышала. А потом бросилась туда, вниз на камни. Я не хочу, чтоб это также с тобой было.

- Но это будет, - сказала Соня, как-то отрешенно, будто совсем не беспокоилась о своей судьбе.

- Почему это? Если ты уедешь, не будет. Надо уехать отсюда, в город какой-нибудь.

- Да не к кому мне ехать ни в какой город.

- А хочешь я тебя с собой заберу? - вдруг сказала я. - Первое время у меня поживешь? Мне 42, я одна живу.... теперь. Детей тоже нет. Поедешь?

Соня опять ничего ответила, а только подошла к обрыву и встала рядом со мной. Мы обе стали молча смотреть вниз на черно-серебристую речную воду.

- Это каждые 45 лет повторяется, - начала говорить Соня. - Там под этой водой живут древние силы, которые держат берег. Они говорят, что очень давно здесь, с начала мира. У них нет ни имени, ни облика, но они всё могут. В каждый срок они должны забрать себе девственницу, которая здесь родилась. А если этого не будет, то берег обрушится и все погибнут. А потом погибнут и все дальше, от этого берега. Если они не съедят меня, то съедят всё.

- Откуда ты знаешь, что они не врут?

- А если говорят правду?

- Соня, давай я тебя увезу отсюда.

- Не надо, не надо меня никуда увозить, - бросила чуть не в слезах Соня и побежала от меня прочь вниз по склону.

Какое-то время Соню я не видела больше на обрыве и на улице её тоже не встречала. Даже спросила у бабушки, не знает ли она что-то про неё. Оказалось, что она будто бы уехала в город к какой-то родственнице или еще по каким-то делам. Что ж, если это так, то я даже испытала какое-то облегчение по этому поводу. Девушка сама решила бежать отсюда куда подальше и правильно сделала. Но всё же меня где-то на глубине души мучило мизерное сомнение в этом. Мне казалось, что она просто теперь сидит дома и никуда не выходит. Я же сама пойти к ней как-то не осмеливалась.

А в селе между тем всё нарастало какое-то смятение. То и дело говорили о несчастных случаях у тех или других. Например, соседа Степана Потаповича сильно лягнула его любимая лошадь, когда он чистил ей заднее копыто. Учительница Таисия Егоровна вдруг ни сто го ни с его упала на лесенке выходя из дома за водой и подвернула ногу. Двух мальчишек чуть не утащило глубинное течение, когда те купались в реке. И еще множество мелких других происшествий. Всё списывали на магнитные бури и нестерпимый зной. Но также еще гибли многие овощи, не смотря на обильный полив, а вокруг гнилых плодов вились страшные неизвестные здесь до селе мухи. Даже я сама свалилась среди всего этого со страшной головной болью и уже два дня лежала в постели.

- Ну ты как, Лена? Полегче что ли немного? - всё спрашивала бабушка, приносящая мне воды, пока я лежала без движения.

Её, как ни странно, все беды обходили стороной. Она чувствовала себя прекрасно, все её овощи и посадки цвели и пахли, и никакие несчастные случаи не досаждали ей.

Легче мне не становилось. Уже не помню какую ночь я лежала без сна с еле выносимой мигренью. Окошко было открыто и свежий ночной воздух хоть как-то облегчал мои страдания.

Иди к нам сейчас...

Я опять услышала голоса. Они донеслись оттуда, с берега под обрывом и тяжело отдались в моей больной голове. Тут же я подскочила с кровати к окну. Там на обрыве снова стояла Соня.

Я выбежала из дома как была в ночнушке и босиком побежала вверх на утес, по песчаной земле и колючей траве. Я бежала как во сне, еле передвигая ноги и будто преодолевала один метр за сто шагов. Эти древние силы точно искажали само пространство перед мной, чтобы я не смогла дотянуться до Сони. Потом я услышала крики чаек и посмотрела вверх: несколько десятков их черных силуэтов кружили высоко над утесом словно зловещая стая ворон. Опомнившись, я побежала дальше, но вдруг упала на колени, потому что нечто невидимое сбило меня с ног.

- Стой! Зачем ты сюда бежишь? - спросил меня женский голос.

Я застыла как вкопанная на траве перед словами призрака из давнего прошлого. Моя мертвая тетка говорила со мной. Я каким-то древним инстинктом узнала её.

- Я хочу спасти эту девочку Соню! - ответила я ей, сама не зная, зачем вслух.

- Разве она тебе не сказала, что будет, если она не пойдет к ним?

- Сказала. А вдруг они вам врут?

- Нам они никогда не врут.

Невидимая рука прижалась к моей шее и стала меня душить. Рука тетки была бесплотной, но эти древние безымянные силы шли через неё и добирались до меня самой. Я чувствовала как теряю воздух и слабею. Они показали мне, что будет с Соней, когда она бросится. Показали правду. Как душу её будут терзать когтистые руки под тёмной толщей воды, как будет она вечно задыхаться, не зная как сделать хоть один вздох, как будет хотеть вырваться из ловушки, но всегда будет терпеть колючую хватку. И всё это будет длится, пока она не призовет другую девственницу.

- Соня! - только и смогла я хрипло проговорить вместо крика.

Но Соня только оглянулась на меня в последний раз и бросилась с обрыва, а я наконец почувствовала, что дышу.

Зеркало. Оммаж Тарковскому

Жанна сидела на заборе и курила. Хотя и забором-то это сооружение и назвать нельзя было. Так, два тонких длинных бревна на таких же бревнах покороче, вбитых столбами в песчаную почву. Вот и весь забор. Уж и почему его дед таким поставил неизвестно. Да и правду сказать, и знать не хочется.

Перед взором расстилалось холмистое поле в предзакатном свете, безбрежное, как вся земля вокруг Средневолжска на правом берегу. Большей частью еще зеленое, но во многих местах покрытое высохшей соломенного цвета травой. Недалеко виднелся одинокий куст мимо которого шла неширокая грунтовая дорога. Еще дальше на холме — длинный куцый перелесок с глубокими синими тенями среди растительности. По дороге как раз тащился незнакомый мужчина с каким-то чемоданчиком в руке. Вот он остановился у куста и, свернув с тропинки, пошел к дому.

«Черт его сюда понес», - подумала Жанна, но продолжила сидеть.

Мужчина медленно подошел и остановился шагах в пяти от забора. На нем аккуратный, но уже видно что поношенный темно-коричневый костюмчик, светлая рубашка непонятного оттенка и тоже коричневый полосатый галстук. В руке был, оказывается, не чемоданчик, а портфельчик. На вид ему лет сорок, сорок пять. На висках небольшие залысины. Темно-русые волосы коротко стриженные волосы еще не седые. Взгляд такой интеллигентный, а улыбочка какая-то остерегающаяся.

- Простите, девушка, я на Березино правильно иду? - спросил мужчина.

- Вам не надо было у куста сворачивать, - как-то даже строго ответила Жанна.

- Ах, ну ясно. А вы тут что делаете?

- Я здесь живу.

- Вот оно что. Из города видно сбежали.

- Что? Какое вам дело, мужчина?

- Да дела-то, конечно, никакого. Не похожи вы на здешних. Уж больно по городскому отвечаете.

- Как хочу так и отвечаю.

- Это, конечно. Кто же спорит, - сказав это, прохожий ненадолго замолчал. - А папиросу у вас можно попросить?

Жанна молча вынула пачку из кармана кофты. Вытащив папиросу, она дала её незнакомцу и прикурила от своей.

- Спасибо вам. Эх, присел бы я с вами, да боюсь треснет бревно. Вот смеху-то будет.

- А вам-то откуда знать, треснет оно или нет?

- Да видно же, какое оно старое и сухое. Сколько солнце его жарило, да дожди лупили. Жуки-короеды ходы свои грызли. Ему бы уж давно треснуть, да оно всё ждет чего-то. Всё думает, что оно как старый пень даст еще новые побеги, да только само себя обманывает. Ничего на нем уже не будет, даже грибу древесному с него питаться уже нечем.

Жанна слушала, что говорит мужчина, и всё больше понимала, что он говорит вовсе не про глупое бревно, а точно про неё саму. Незамужнюю в 29 лет, бездетную и нелюдимую. Даже сердце в груди сильнее забилось. Он смотрел в землю пока говорил, а она уставилась ему прямо в лицо, забыв совсем о своей папиросе.

- Хотите, Жанна, своё будущее посмотреть? Есть у меня для этого одно зеркало.

- Хочу.

- А не боитесь, если страшно будет?

- Не боюсь.

Сразу же на груди его что-то засветилось. Именно в точке, где пересекались две полы пиджака и галстук. Пятно света медленно крутилось спиралью и разрасталось, принимая очертания вытянутого в стороны овала. Когда крайние точки его достигли пределов груди, рост остановился, и всё это пятно приобрело образ человеческого глаза с грязно-желтыми белками и бордово-черными радужками вокруг бездонного черного зрачка. Весь глаз был полон странными перетекающими друг в друга узорами, словно на картинах дегенеративных модернистских художников. Объема у глаза совершенно не было — он представлял собой некий плоский голографический объект.

- Смотрите внимательно, Жанна. Ведь будущее еще можно изменить.

Весь взор её обратился к этому черному, бесконечному словно сама Вселенная зрачку. Но она поняла, что ей показывают вовсе не её будущее, а её детство. Как она вжалась в угол в подъезде на площадке между этажами и смотрела только на лестницу, по которой бесконечно шли вверх кирзовые сапоги, отдавая по ушам тяжелыми шагами. Раз-два, раз-два. Они шли в их квартиру за отцом, которого она больше так и не увидела...

Вдруг бревно и в самом деле треснуло отчего Жанна рухнула на землю. Видение её пропало и глаз на груди мужчины тоже исчез. Они смотрели друг на друга молча и никто из них не смеялся. Жанна сидела на земле, опираясь сзади руками о землю. Глаза её становились влажными.

- Ну всё, мне пора, - сказал мужчина и пошел обратно к одинокому кусту.

- Стойте! - крикнула ему Жанна. - Когда?

- Еще все можно изменить, Жанна, еще можно, - сказал только мужчина, едва обернувшись.

Больше он ничего не ответил и всё дальше удалялся от дома, идя под порывами резкого степного ветра конца 40-х годов.

Мальчик

200... год

Пока Роман Александрович Пожарский поднимался по лестнице, озираясь на облупившиеся зеленые стены подъезда и перехватывая из руки в руку свой портфель, у него здорово дрожали коленки. Черт, возьми, да это всего лишь ребенок — крутились мысли в его голове. Даже пусть и со всеми своими... дьявольскими ресурсами, но всего лишь ребенок. А тебе уже 49 лет, седина во всю голову, а ты трясёшься. Возьми себя в руки, Пожарский!

Остановившись на втором этаже перед выкрашенной коричневой краской дверью квартиры №19, он, чуть поколебавшись, нажал звонок. Как было условлено, позвонил два коротких раза.

За дверью послышались шаги, потом остановились, видимо, чтобы посмотреть в глазок, а потом уже закряхтел замок. Открыла худая рыжеволосая женщина в белой кофте и окинула взглядом зеленых глаз мужчину.

- Проходите! - пригласила она без лишних церемоний.

Когда Пожарский очутился в коридоре, то сразу почувствовал запах готовящегося горохового супа. Да уж, вот чего сейчас точно не ожидал, так это супа. Причем, горохового.

- Давайте ваш плащ, я повешу! - протянула руки дама. - Меня зовут Ядвига.

- Благодарю вас, - сказал Пожарский. - Очень приятно, Роман Александрович.

Разделавшись с плащом они пошли в комнату. Когда Михайлов проходил мимо поворота на кухню, он заметил стоящего в дверном проеме молодого лысого мужчину в мешковатом светлом свитере. Он стоял, прислонившись левым плечом к косяку, и провожал тяжелым взглядом проходивших мимо. Правая сторона лица у него вся была покрыта шрамом ожога, который доходил даже до глаза, заплывшего пленкой.

- Здрасьте... - бросил ему Пожарский, но тот не ответил.

В дверях в комнату женщина резко остановилась и повернулась к Пожарскому.

- Здороваться не нужно, - сказала она шепотом, - Лишние вибрации.

Как только женщина отошла, он увидел в середине комнаты сидящего на маленьком стуле мальчика лет 8, коротко стриженного, довольно щуплого на вид, в темном костюме и голубой рубашечке. Такой же, как он увидел его тогда в парке вместе с каким-то толстяком в брюках на подтяжках. Этот самый толстяк и дал ему визитку, которую впоследствии нашла жена и уговорила пойти сюда. Ребенок сидел смирно, положил руки на коленки и смотрел в пол. Потом поднял взгляд на женщину. Она кивнула и спросила Пожарского:

- Простите пожалуйста, вы принесли?

- Ах, да? - опомнился Пожарский и полез в портфель.

Он достал пачку овсяного печенья и протянул женщине.

- Спасибо, он их очень любит! Садитесь, пожалуйста! - пригласила женщина и уселась на старенький диван в углу около двери, поджав под ноги цветастую желтую юбку.

Пожарский поместился в кресло напротив мальчика. В комнате воцарилась тишина, которая очень соответствовала пустоте помещения. Сама комната длинная и узкая, с блеклыми старыми обоями бежевого оттенка, которые за долгие годы уже давно почти утратили цвет и едва обозначали узор. Над мальчиком висела на стене одна единственная маленькая картинка — до жути приторный голографический пейзажик с водопадом в дешевой пластмассовой рамке. Рядом, за спиной мальчика, громоздился старый лакированный советский стол, с раздвижной столешницей, на котором ближе к краю стоял один единственный стеклянный стакан с водой. Чистый, с гладкими стенками и наполовину заполненный. За большим окном виделось осеннее небо и голые ветки деревьев с остатками листьев, за ними простиралась долина с частным сектором и совсем вдалеке, за грядой холмов, виднелись дымящие трубы и строения завода. Занавесок не было и комната заливалась белым, в данную минуту помечу-то совсем нереальным светом. Только тиканье часов нарушало безмолвие, но Пожарский никак не мог понять, где они находятся.

- Часы позади вас, на стене, - сказал мальчик.

Откуда он узнал о чем я думаю? Пожарский обернулся непонятно зачем. Часы были довольно необычные, что-то в стиле супрематизма: вытянутый вниз треугольник из лакированного дерева со скошенным циферблатом и маятником.

- Это часы «Янтарь» 1965-го года, - объяснил Мальчик. - Они такие необычные. Как сама теория относительности, правда? Я вообще-то очень люблю старые вещи. А вы?

- О, антиквариат... - замялся Пожарский.

- Их мы купили на барахолке, совсем не дорого.

- Отличная находка.

- Вы считаете, что мы живем бедно? - вдруг начал мальчик.

Пожарский почему-то понял, что лукавить здесь бессмысленно и даже как-то постыдно.

- Честно говоря... - начал он. - Я думал, за то, что вы делаете людям, они бы должны быть щедрее.

- Каждый сам назначает плату за свой труд. И от каждого я беру ровно то, что от должно.

- Почему же от меня только печенье? Я обеспеченный человек...

- Очень показательно, Роман Александрович, что мы с вами сначала говорим о цене, а не о деле.

- У меня онкология, мой юный друг. Я готов любой ценой...

- Овсяное печенье — это именно ваша цена. Не больше и не меньше.

Повисло недолгое молчанье. Взрослый мужчина не находился даже, что и ответить. Этот звук часов буквально набатом бился в его ушах, смешиваясь со стуком пораженного недугом сердца.

- Пожалуй, вам виднее, - все-таки выдавил слова Пожарский, опустив глаза.

- Ведь вы же хотели сказать «тебе», - сказал мальчик. - «Тебе виднее», а не «вам».

- Да, это правда. Но вообще не потому что, считаю себя как-то выше...

- Я понимаю это, не утруждайтесь. Посмотрите мне, пожалуйста, прямо в глаза.

Пожарский повиновался. Насколько он мог видеть со своего места — маленькие внимательные глаза были серого цвета. Они глядели очень серьезно и прожигали насквозь, как совсем не мог бы смотреть обычный ребенок. Они сканировали Пожарского насквозь — до последнего младенческого воспоминания, до последней косточки спрятанного скелета в потаенном шкафу сознания. По мере того, как черные маленькие зрачки неподвижно вершили свою работу, белки и радужки обоих глаз постепенно начали заливаться фиолетовым цветом. Тревожным, слегка светящимся. Что это значило, совершенно было неясно, но весьма завораживающе.

- Аааа... больно! - раздался ужасный сдавленный крик в соседней комнате. Будто кричала из последних какая-то старуха.

Пожарский мигом вырвался из гипноза и даже подскочил в кресле, а рыжая дама бегом помчалась в другую комнату с встревоженным видом. Дальше был слышен только звук двери закрывшейся за ней.

- Прошу вас, садитесь! - сказал Мальчик, который оставался совершенно спокоен. - Ничего страшного, Ядвига со всем разберется.

- А что там? - с опаской спросил Пожарский, снова усевшись в кресло.

- Это личное дело этого дома. Вам это никак не навредит.

- Ну, я надеюсь... Нам, похоже, прервали сеанс.

- Нет. Сеанс еще будет на следующей встрече. Сейчас только сбор данных.

- А могу я, собственно, узнать каких?

- Физиологических. Мне же нужно будет вылечить вашу телесную болезнь, а не душевную. Не беспокойтесь, все гадкие закоулки вашего подсознания мне совсем не интересны. Видал и пострашнее.

- Я хотел убить свою жену, - выпалил вдруг Пожарский сам того не ожидая.

После недолгого молчания, Мальчик без тени улыбки произнес:

Зачем вы мне сейчас это говорите?

- Ведь это причина моей болезни? Это?

- Нет. С чего вы взяли? Вы что начитались всякой дешевой эзотерики прежде чем ко мне прийти?

- А вы что разве не эзотерикой занимаетесь? - растерялся Пожарский.

- Вовсе нет. Я древнее эзотерики и знаю, что реальность устроена гораздо сложнее, чем кто-либо представляет.

- Но вы же ведь просто мальчик, - неуверенно проговорил Пожарский.

- Мальчик — это просто видимость, - ответил ребенок. - Вот посмотрите на этот стакан на столе. Что там, вода?

- Скорее всего, да.

- Выпейте один глоток.

- А это что обязательно?

- Выпейте, не бойтесь. Нам криминал не нужен. К тому же ваша жена знает, куда вы пошли. Так что попробуйте. Всего один глоток.

Мальчик впервые встал и подал стакан Пожарскому. Пока стакан секунду висел в протянутой детской руке, в голове Пожарского успели пронестись сотни вариантов картин отравления и еще всего прочего, однако он все же нашел в себе мужество и взял стакан. Даже не испробовав жидкость на запах, Роман Александрович сделал глоток.

- Вода, - сообщил он громко. - Обычная вода.

- Хорошо, теперь сделайте второй глоток, - сказал всё еще стоявший мальчик.

Пожарский снова повиновался.

- Водка..., - проговорил он растерянно. - Точно водка.

- Так что же там всё-таки в стакане, Роман Александрович? Вода или водка?

- Сначала была вода, а потом.... - Пожарский сделал еще один глоток. - И теперь опять вода.

- Вот видите, что я вам говорю, - сказал Мальчик, забрав стакан у Пожарского и поставив его на стол. - Реальность устроена гораздо сложнее.

Мальчик уселся на стул в полной тишине. Из соседней комнаты тоже не доносилось ни звука и только на кухне, кажется, раздавались звуки выдвигаемых ящиков.

- Гипноз, очень умелый гипноз... - проговорил Пожарский. - Но как это всё связано с моей болезнью?

- А вот так, - проговорил мальчик со странной улыбкой. - Была болезнь и нет её. Как водка в этом стакане. И всего лишь за пачку овсяного печенья.

- Нет я не верю, - сказал, покрываясь потом, Пожарский. - Вы не сможете её убрать.

- Почему же?

- Не сможете, потому что это очень серьезно. Почти невозможно. Поэтому и попросили всего лишь пачку чертового печенья, чтобы не было никаких претензий.

- Послушайте, Роман Александрович!

- Да что мне слушать? - Пожарский поднялся с кресла. - Кто у вас там в комнате? Явно какая-то бабка больная лежит. Что же вы её не лечите-то тогда? Я знаю, что вы просили у кое-каких других ваших, так сказать, клиентов. Наводил справки. И помогали им, это правда. А со мной ничего не сделаете, вот и сказали пачку печенья принести.

- И это именно ваша цена, Роман Александрович. Не больше и не меньше.

Пожарский в раздражении почти выбежал из комнаты, столкнувшись в дверях с рыжей дамой. Сорвав с вешалки плащ, он коек-как открыл замок и покинул квартиру.

Рыжая дама вошла в комнату и молча посмотрела на Мальчика.

- Такова его реальность, он такой же как бабушка, - сказал Мальчик и посмотрел на стакан.

В один миг стекло покрылось трещинами и разлетелось на осколки, пролив на лакированную поверхность остатки воды, на мгновение оказавшейся горькой водкой.

Гараж

рассказ без героя

Посреди безбрежного золотого поля маячил чужеродным элементом старый полуразваленный гараж. А внутри гаража тянулось от пола до крыши тонкое засохшее дерево с черепом на одной из ветвей. Широкий вход без дверей обрамлялся по бокам неровной обсыпавшейся кирпичной кладкой. В противоположной задней стене зиял большой провал, так что мертвое деревце можно было видеть на фоне ровного полотна поля и бездонного голубого неба с белесой дымкой у горизонта. Потемневший от времени череп покоился, подвешенный через глазницу на одну из тонких ветвей у вершины, словно жуткое украшения для неизвестного празднества. Плоская крыша строения во многих местах сгнила и обсыпалась, так что внутрь гаража прорывались лучи света, являвшие глазу стоявшую в воздухе пыль.

Высоко над гаражом в полуденном мареве солнца вились несколько воронов, как бы раздумывая о приземлении. Их гортанное карканье было совсем не уместным в ярких лучах, но тем не менее всё равно разносилось неприятным эхом по округе.

Во внутренний тени развалин запах полевых трав смешивался с запахом полусгнивших деревянных перекладин крыши и сырого камня. Пол покрывали кучки мусора, словно холмистый рельеф волжского правобережья, состоявшие из остатков шифера, обломков кирпичей, каких-то обрывков мешковины и, кажется, старой фанеры. Всё смешалось уже давно с почвой, отчего здесь то и дело прорывались травяные ростки, но уже успевшие сникнуть под августовским солнцем.

Сюда совсем не забредало путников. Ближайшая грунтовая дорога уже давно поросла травой и стала непроходимой. Покой этого места уже давно никто не тревожил.

Однако бывали дни, когда кое-кто здесь всё же появлялся.

Если бы заплутавший путешественник в определенный день и час встал перед входом в гараж, через провал задней стены он увидел бы в отдалении идущего по полю человека. Он был бы темен, одет в какую-то грязную куртку не по сезону, больше похожую на тюремную робу. А в правой руке у человека был нож, который он держал немного перед собой. Человек беспрестанно оглядывался и шел, как бы слегка пригнувшись. Как только человек доходил примерно до точки, где оказывался для путешественника чуть левее от ствола деревца, он тут же бы останавливался, замирал, поворачивался темным неразличимым лицом к гаражу и несколько минут к ряду смотрел бы на строение.

Ветер не колыхал бы его одежду и волосы, а будто бы проходил сквозь него. Высохшие травы волнами бы двигались у его колен, но сам он оставался бы неподвижным словно камень.

Солнечный свет не вырисовывал бы на нем ни единой тени или блика. Тени на нем были не из настоящего времени, а были воспоминанием.

Ни слова никто бы не услышал от него, но сразу понял бы его жажду.

Он умер здесь.

Когда-то давно сюда пришли трое. Они были в бегах и пережидали здесь полуденный зной. В какой-то момент они перессорились и двое убили его. Тело пролежало здесь долго, провожая и встречая времена года. Пока под ним не появился росток и начал пробираться уже через глазницу оголившегося черепа.

Но эту историю некому было рассказывать.

Разве что, кроме ворон, кружащих в вышине. Они прилетали сюда редко, в основном, чтобы поохотиться на полевых мышей. Когда появлялся он, птицы не торопились приземляться. Они парили на высоте, высматривая эту странную фигуру, не доносившую до них запаха человека, но форме и движению очень напоминавшую его.

Иногда воронам не везло. Если они заставали исчезновение темного человека, сопровождаемое слабой электрической вспышкой, они тут же падали замертво на в траву перед гаражом, так никогда и не узнав тайну странной темной фигуры.

Ветер

Остывший августовский ветер сбивал с асфальта мертвого засохшего кузнечика. Останки насекомого, только что лежавшие перед моими ногами, сорвались с места и понеслись над тротуаром куда-то назад вправо. Ветер был северо-западный.

Я шел по Московской улице вверх от Волги, жмуря глаза от носящейся в воздухе пыли. В этой самой старой части города в выходной день всегда было безлюдно и тихо. Лишь только гул проезжающих мимо машин нарушал безмолвие. Было облачно и солнце часто скрывалось за проплывающими облаками, отчего мир вокруг лишался на некоторое время теней из-за рассеянного света. Мерный шелест листвы заполнял город вместо людских разговоров.

Я проснулся сегодня рано утром, часов в шесть, потому что от сквозняка открылась с противным лязгом форточка. Квартира, в которой я жил, еще сохранила старые деревянные рамы в окнах. Наверное, потому и была с такой дешевой арендой для этого района. Мне очень повезло снимать квартиру в сталинке на набережной — из окон с четвертого этажа открывался отличный вид на Волгу.

Как только я поднялся с кровати, то обнаружил, что сквозняк еще и разнес по полу мои бумаги. Я сейчас кое-что писал от руки, потому что мой ноутбук сломался, а закончить рассказ мне и самому очень хотелось и поэтому я взялся писать на листах А4. Вообще-то, я вовсе и не писатель, если честно так сказать. Я работаю в фирме по ремонту квартир сметчиком, а по выходным пишу свою муть про разные уровни реальности. Именно так я и назвал свой жанр — муть. Может быть, так и книгу назову, если когда-нибудь за неё возьмусь.

Я сел на пол и на бордовом коврике начал разбирать листы.

По моим представлениям всю нашу физическую реальность можно разделить на разные слои или уровни, как хотите, не важно. Это можно делать по различным признакам и шкалам. Уровень людей или животных. Клеток или элементарных частиц. Уровень слов или понятий. Сейчас меня интересует символический слой пирога мироздания. Я утверждаю, что все события или происшествия, от сдувания мелкой пылинки с поверхности старого бордюра у подъезда до столкновения планет в космическом пространстве можно рассматривать как символическое действо. Пусть это кажется очень субъективным и художественным, однако в смерти пьяного забулдыги под окнами роскошного особняка скрывается сильный внутренний знак. Или (что очень банально, но!) когда зависшая над водой чайка сопротивляется мощному потоку встречного потоку ветра, но всё равно продолжает лететь...

Я сидел на полу и смотрел на арочное окно, за которым бледнело голубое небо. Кривые ветки засохшего дерева темными венами расползались по лазурному фону и говорили мне об бренности бытия. На одном из листов бумаги я увидел описание старинного заброшенного дома, который я видел часто по пути на работу. Многие слова и строчки были перечеркнуты. Мне чего-то не доставало, чтобы как следует описать этот дом.

Сегодня я решил отправиться к нему и осмотреть его подробнее.

Под звуки пустынного города и пыльные игры ветра на тротуаре, я довольно быстро дошёл до этого дома.

Он был построен неизвестным мне купцом из красного крупного кирпича и, говорят, что после революции здесь размещалось какое-то учреждение. В нём было два этажа. С одной стороны он прижимался в плотную к другому у зданию 19 века, с другой — был заросший узкий проход во двор между самим домом и четырехэтажным кирпичной хрущевкой. Все стекла в окнах его давно были выбиты, да и дверной проем тоже зиял пустотой. Не знаю даже, почему его ничем не заколотили, чтобы не шастали те, кому не надо. А может быть, все эти самые «кому не надо» и вскрывали постоянно заколоченную дверь и её решили вовсе так и оставить.

Я встал перед проемом, за которым видел только мрак заброшенного жилища и просвет во двор через заднюю дверь в противоположной стене. Позади меня вниз по улице прошел какой-то человек и я даже не обратил внимание, кто это был. Так, бесполая проскользнувшая за спиной тень.

В правый бок мне ударил сильный порыв ветра, поднявший с тротуара всю пыль, какую только мог, и я невольно шагнул за дверь, чтобы защитить глаза. Входя я даже зацепился рукавом рубашки за старый гвоздь, торчащий из остатков косяка. Конечно же, рукав оказался чуть порван и гвоздь ко всему прочему оцарапал мне плечо. Царапина была совсем легкая, но всё же немного крови из неё сочилось. Оставив «повреждения» на потом, я всё же оглядел внутренности дома.

Запах старья и заброшенности ударил в мой нос. Я очутился в коридоре, половину ширины которого занимала чугунная лестница, каким-то чудом не растасканная на части. Хотя большинство витиеватых балясин уже отсутствовало. Справа в стене имелся большой проем, ведущий в широкую залу. Сейчас там была полутьма, но свет всё равно пробивался через окна. Пол бы засыпан деревянным и кирпичным мусором и даже страшно было на это все наступать. Стены с ободранной краской, казалось, были испорчены каким-то взбесившимся чудовищем и все покрылись бороздами и выбоинами.

Я вздрогнул.

Наверху раздался стук. Потом еще раз, а потом и вовсе начал периодически повторяться. С дрожащими коленями я стал подниматься по лестнице. Она скрипела и возможно даже могла рухнуть подо мной, но секрет стука вел меня. Когда я поднялся на второй этаж и заглянул в одну из комнат, то увидел как стучит кусок фанеры на одном из окон, оставшийся висеть еще на паре гвоздей, вбитых в обветшалую раму.

И вот теперь я понял символический уровень дома, которого мне так не хватало в описании.

Ветер гулял по разрушавшемуся дому, давая ему дышать. Мертвый дом вдыхал живой воздух и поэтому был не совсем еще мертв. Он находился в странном пространстве между жизнью и смертью, фасадными окнами глядя на живой город, а задними на заросший травой и трещинами замогильный двор. Это был сейчас вовсе не дом, а перепутье между между мирами, где одно неосторожное движение забредшего вроде меня путника перенесет его из мира живых в мир мертвых вместе с пыльным средневолжским ветром.

Получив эту важную символическую карту, я осторожно спустился по лестнице вниз, пока ветер, всё еще трепавший кусок фанеры, нетерпеливо подгонял меня в спину. Когда я сделал шаг с последней ступени, то на разбитом пороге дверного проема увидел живого зеленого кузнечик.

Чайка

Ранним пасмурным утром на высоком волжском берегу прямо перед обрывом остановилась черная «девятка», примяв колесами ростки полыни. Рядом возвышалась кучка высохших деревьев с белесыми стволами в окружении зеленых мелколистных кустов. За рулем машины сидел нервный, стриженный почти под ноль молодой человек в легкой синей куртке. Он всё еще держал руки на руле, о чем-то думая. На заднем сиденье сидела девушка в короткой джинсовке поверх бежевого цветастого платья. Она тревожными глазами всё смотрела то в окно, то на водителя. Во всей её позе чувствовалось напряжение как будто перед схваткой.

- Ты не должна от меня уходить, - сказал мужчина, смотря вперед на сгущающиеся тучи над левым берегом.

- И поэтому ты меня убивать сюда привез? - спокойно спросила девушка.

Было еще светло, но небо уже вовсю затягивалось тучами. Надвигалась гроза и горизонт за плоским левым берегом окрасился больным темно-синим цветом. Листву кустарников колыхали резкие порывы ветра. В крышке капота, видной через лобовое стекло, еще отражались светлые облака, что резко вычерчивало его на фоне усиливавшейся темноты неба над противоположным плоским берегом. Мужчина обернулся и посмотрел серьезными серыми глазами на девушку.

- Сейчас сюда прилетит Чайка, - продолжал говорить он. - Она за нас всё и решит.

- Я полагаю та, которую ты подкармливал?

- Да, именно та. Только это, скорее всего, самец.

- Да какая к черту разница?... Ты безумец!

- А ведь ты меня такого безумца и полюбила. Помнишь, ты мне сказала: «Если звери тебе милее людей, то пусть я буду зверем».

- Я не знала тогда, что в тебе еще есть.

- И что же?

- Жестокость укротителя.

- Для людей таким и надо быть.

- А со мной зачем было так? У меня вся спина в синяках.

- Потому что любил.

- Что?

- Да, и сейчас люблю. Поэтому и поехал за тобой на вокзал. Успел, славу богу.

- Слава богу?

- Да, слава крылатому богу, парящему над рекой! - мужчина повернул к девушке полный безумного воодушевления взгляд.

Мощный порыв ветра ударил в правый бок машины. На стекло окна рядом с девушкой налип оторвавшийся зеленый вязовый листок, как бы ставший свидетелем человеческого страха и безумия.

- Выходим из машины! - велел мужчина.

Оба вышли. Девушка отошла от «девятки» шагов на десять и остановилась. Она сложила руки на груди и стала смотреть безучастно на другой берег, пока ветер трепал её длинные платье и волнистые каштанового цвета локоны. Мужчина обогнул капот спереди, а потом чуть присел на край над левым колесом, опираясь руками в кромку. Он неотрывно смотрел на девушку и глубоко дышал. Редкие капли дождя уже начали стучать по корпусу и стеклам, а на одежде оставляли темные быстро сохнувшие следы. Света становилось всё меньше, а воздух всё холоднее. В этом году июнь выдался холодный и если приходили дожди, то непременно какие-то нудные и ледяные, так что можно было подумать, что вдруг среди лета наступает осень с непривычными для неё громами и молниями. Мужчина сидел на своем месте и не сводил дурных глаз с девушки.

- Сейчас дождь хлынет. Зачем мы вышли? - спросила девушка.

- Не хлынет. Он только над другим берегом будет.

- Так мы вышли будем ждать «судью»...

- Да уже и не надо ждать.

Высокого над обрывом раздался пронзительный крик Чайки. Девушка подняла глаза и увидела, как та кружится метрах в тридцати над ними в ожидании своей миссии. Птица кружилась в вышине и будто посмеивалась над людьми. Она ловила потоки воздуха и почти не махала крыльями, скользя по невидимым ветрам с наслаждением от своего превосходства. Когда птица вдоль насладилась кружением, она, наконец, пошла на снижение. Через пару мгновений Чайка приземлилась на крышу автомобиля ближе к лобовом стеклу, так что водитель оказался чуть ниже её.

Она была больше обычной чайки. Вокруг её желтых проницательных глаз имелись темные пятна с острыми концами книзу. Маховые перья, обычно темно-серые у концов, у этой птицы окрашивались в сложный бордовый оттенок. Острые когти на черных перепончатых лапах раздражающе стучали по металлу, пока Чайка беспокойно переступала с одной лапы на другую.

- Спасибо, друг! Я ждал тебя, - сказал Чайке мужчина.

Птица только вытянула шею вверх к небу и, широко раскрыв клюв, прокричала ужасным, режущим слух звуком, словно два лезвия ножа провели друг по другу в замедленном действии. Девушка резко вздрогнула и едва удержалась от того, чтобы прикрыть уши руками.

Мужчина в это время вынул из кармана что-то вроде корма и дал кусочек Чайке. Та с жадностью схватила угощение и мигом проглотила.

- Знаешь, чем я его кормлю?

Нет..., - неуверенно ответила девушка.

- Сушеными пальцами. Помнишь того пьянчугу из соседнего дома? Тебе всегда не нравилось, как он на тебя пялится. Вот я и укротил его немного. Теперь даже в ментовку боится на меня заявить.

- Что? Что ты с ним сделал? Что ты сделал с этой птицей?

- Я сделал? Нет, что ты. Я уже нашел его таким. Здесь недалеко увидел его птенцом-подростком. Он глаза выклевывал мертвом рыбаку. Я тогда пожалел его и... кое-что сохранил на закуску.

- Прекрати эти страшные шутки!

- Да я и не шучу вообще. Просто он очень любит сушеную печень, а заначка у нас как назло кончилась.

Девушка инстинктивно обвила живот руками и сделала неуверенный шаг назад. Плотный ветер дул ей в спину и, казалось, был заодно с её обидчиком. Над левым берегом в темных тучах сверкнула молния.

- Верши свой суд, Чайка! - громко сказал мужчина.

Птица издала ответный душераздирающий крик, в котором слились тысячи лезвий и высоких скрипичных нот из преисподней, замахала крыльями и метнулась на девушку.

Она даже не успела отбежать хоть на несколько шагов, как острые когти прошлись по правому плечу. Плотная ткань джинсовки легко разодралось рваными полосами и обнажила нежную кожу с кровоточащими ранами. Девушка быстро прикрыла их левой рукой, но Чайка снова вернулась для удара и прошлась в этот раз когтями по голове — снова оцарапана кожа и вырваны клочья волос. Девушка побежала. Однако птица очень быстро обгоняла её и словно кошка с мышью начала гнать её из стороны в стороны. Хлопки её крыльев заслоняли собой все звуки вокруг, смешиваясь с бешеным сердцебиением жертвы.

Мужчина встал рядом с машиной и напряженным взглядом смотрел на устроенный им суд. Не похоже было, чтобы он наслаждался. Конечно, некоторое довольство играло в нем, но больше он, кажется, был обеспокоен тем, чтобы вовремя остановиться.

От очередного толчка птицы девушка упала на траву. Сначала она какое-то время лежала на правом боку, но потом нашла в себе силы повернуться на спину. По лицу её текли кровавые ручейки из-под волос, в которых мокли волнистые локоны. Широко раскрытыми глазами она смотрела на парившую над ней Чайку. Но в этом испуганном взгляде еще неясной тенью появилась небольшая решимость. Когда Чайка со всего размаха уселась ей на живот, широко раскинула крылья и потянула клюв к глазам, девушка прокричала:

- Я беременна! Я беременна от него!

Она и сама не знала, кому и зачем она это крикнула. То ли мужчине, застывшему от этой новости у машины. То ли безумной Чайке, потому что ей показалось на миг, что та может понимать человеческую речь.

- Это неправда! - крикнул мужчина. - Она врет! Врет!

Однако Чайка на миг задумалась. Отвела голову назад и начала наклонять её из стороны в сторону, как кошка, увидевшая что-то непривычное. Наконец, нужная мысль пришла в её птичий мозг, она остервенело крикнула и взметнулась в воздух.

Мужчина в беспокойстве отклонился к машине. Чайка неслась с набранной высоты прямо на него, когтями в лицо. Когда он вскрикнул от боли и предательства, девушка встала. Посмотрев пару мгновений на расправу над «обвинителем», она повернулась и побежала назад по грунтовой дороге.

Как далеко они уехали от города, она не знала.