Вниз по течению
Глава 1
От редактора
Когда «МакМанус и сыновья» предложили мне подготовить к печати историю Абрахама Вашингтона и Гвендолин Кросби, я решил, что меня разыгрывают. Я знал об этом нашумевшем деле, но считал его лишь выдумкой газетчиков — настолько оно фантастично. Однако бумаги, полученные мной от издательства и составившие эту публикацию, безусловно подлинны.
Всего я получил три пакета с пометкой «Лично в руки»: дневниковые записи Абрахама Вашингтона, дневниковые записи Гвендолин Кросби, а также протоколы судебных заседаний.
Моя роль ограничилась редактурой; я ни слова не добавил от себя, а тексты обработал лишь в той мере, в какой этого требовали соображения эстетики, композиции и в отдельных случаях — цензуры.
Не всё написанное за время похода представляет интерес — избыточные подробности пошли под нож. В записи от 19-го августа Вашингтон рассуждает о плачевном состоянии своей детективной конторы — к сути истории это не относится. Также я не стал включать в финальный вариант текста те записи, где ведётся учёт провизии; одну такую запись я сохранил для примера.
На полях своего дневника Гвендолин Кросби делала зарисовки и снабжала их подписями, на мой вкус, весьма точными и поэтичными. Я бы хотел включить их в текст, но от этого пришлось отказаться, так как они неизбежно сбивали бы читателя с толку.
Что касается цензуры, то она коснулась в основном названий, имён и должностей. Например, форт Уоллак называется иначе, имя коменданта также вымышлено. В тексте есть ещё несколько подобных замен.
Отдельного упоминания достойна запись от 25-го августа, где Вашингтон описывает сожжённую индейскую стоянку, убитых индейцев и сопутствующие разрушения. В оригинале запись полна натуралистичных подробностей, которые могли бы фраппировать чувствительных читателей и читательниц. Я сократил такие места до необходимого минимума.
Те записи, которые Вашингтон делал после своего ранения и бегства из монастыря, частично утрачены: многие листы намокли, затёрлись, а в отдельных местах не получалось разобрать почерк. Мне приходилось восстанавливать эти места буквально по обрывкам, как археолог собирает по черепкам разбитую древнюю вазу; в отдельных случаях это не представлялось возможным.
Черту под этой историей подводят показания преподобного Руфуса Кэмпбелла в суде присяжных. Из его показаний я взял лишь главное — полный текст стенограммы занял бы слишком много места.
Во всём остальном история сохранена нетронутой и предлагается читателю такой, какой была записана участниками событий — или, во всяком случае, какой попала в распоряжение уважаемого суда.
I. Новый клиентДневник Абрахама Вашингтона, 19 августа 18** года
Несколько месяцев с последней записи. Трудно писать каждый день, если ничего не происходит. Но сегодня событие из ряда вон — новый клиент.
Дело шло к вечеру, я никого не ждал — ни сегодня, ни вообще. Пил кофе и разгребал завалы в ящиках — аренду на следующий месяц мне не потянуть, так избавлюсь от хлама заранее, всё равно съезжать.
Тут в дверь постучали и вошла молодая девушка. Худенькая, стройная, с короткими чёрными волосами, а глаза серо-голубые, что прохладная речка.
— Мистер Абрахам Вашингтон? — спрашивает.
— Боюсь, что да. Частный сыск и охранные услуги, мисс.
— Мне бы пригодилось и то, и другое.
Что-нибудь с наследством, подумал я и угадал — в некотором смысле.
— Мы с вами не знакомы, — говорит. — Я Гвендолин, дочь Юджина Кросби.
Как-то мы с Юджином коротали время в траншее перед атакой, и он набросал мне карандашом в блокноте портрет своей дочери. Он рисовал, как заправский художник, и я помню, что поразился её красоте, а ведь девочке на том рисунке было не больше двенадцати.
— Вы так выросли! — говорю. — Как поживает ваш отец? Команчи сильно попортили ему ногу в последнем бою.
— Насчёт отца я и пришла поговорить. Много времени я у вас не отниму.
— Я обязан Юджину жизнью, мисс. Так что всё моё время — ваше. Нет ничего хуже неблагодарности.
Она села в кресло, разгладила юбку у себя на коленях, откашлялась в кулачок и начала рассказ. Приведу её слова целиком как запомнил.
— Мистер Вашингтон, я вынуждена начать издалека. Вы, наверное, знаете, что отец с ранних лет увлекался рисованием. Но это было, что называется, баловство — ни метода, ни системы, да и времени всегда не хватало. А после войны ему назначили вполне приличную пенсию по ранению, и он решил заняться живописью всерьёз. Он нанял учителя, и тот стал приходить к нам по субботам. Я тоже стала брать уроки.
Мама смотрела на это снисходительно. К тому времени она уже тяжело болела... Когда её не стало, мы немного выждали, а после того, как уладили все формальности, в два дня собрали вещи и переехали в Чикаго. Почему в Чикаго? Причина проста: институт искусств. Отец хотел получить настоящее образование художника. Его даже не смущало, что он будет в два-три старше всех студентов. А ещё, конечно, в другом городе было проще отстраниться от дурных мыслей и тоски. Без мамы дом осиротел, жить там стало невыносимо.
В Чикаго я устроилась библиотекарем. Вкупе с отцовской пенсией денег хватало, запросы у нас скромные: пища, крыша над головой, да расходники для рисования — бумага, краски, холсты... Это было хорошее время. Отец в любую свободную минуту шёл к мольберту и делал огромные успехи. Ему хорошо давались и портрет, и пейзаж, и натюрморт, пару раз ему даже заказывали книжные иллюстрации. Но больше всего он вдохновился Школой Реки Гудзон, даже завёл переписку с Чёрчем и Кенсеттом. Вы слышали о Школе реки Гудзон?
Я помотал головой.
— Они пейзажисты. Их идея — запечатлеть Америку во всём многообразии: побережья, прерии, вечнозелёные леса…
— Это всё чертовски занимательно, мисс, — не выдержал я, — но как живопись Юджина относится к вашему визиту в детективную контору?
— Я как раз подхожу к этому! — заторопилась она. — Дело в том, что помимо пейзажей некоторые художники этой школы изображают быт индейцев. И вот это-то отца особенно заинтересовало. Мне кажется, он хотел отдать индейцам должное... ну, за то зло, что причинил им на войне…
Она осеклась, но я кивнул:
— Продолжайте.
— Так вот. Отец не хотел рисовать индейцев с фотографий или по памяти, он задался целью работать на натуре. А вы знаете отца — уж если ему чего-то всерьёз хочется, его не остановишь! Он свёл знакомство с агентом по делам индейцев, неким Хадсоном, и добился приглашения на Индейскую Территорию к племени тисантри. С тех пор я почти перестала его видеть — он жил на стоянках тисантри по целым неделям, делил с ними быт, даже немного выучил их язык. Казалось, дела шли как нельзя лучше — он привозил домой бесподобные рисунки, уже почти не заговаривал о маме и, кажется, был счастлив.
Чуть помолчав, она, наконец, сказала главное:
— А из последней поездки к индейцам отец не вернулся. Я получила письмо от Хадсона, где сказано, что тисантри вдруг снялись с обжитых мест и ушли. Ушло всё племя, с женщинами, детьми, со всем имуществом. Неизвестно, куда и почему.
— И с ними ушёл Юджин?
— Я не знаю, — она пожала плечами. — В том и ужас. Он ни о чём меня не предупреждал, понимаете? Не оставил ни письма, ни записки. Будь его воля, он бы никогда так не поступил. Он, конечно, увлекающаяся натура, но не настолько, чтобы взять и исчезнуть.
Я налил ей рюмку виски и задумался, увидев один из фронтовых рисунков Юджина, который висит у меня возле буфета. Унылый замогильный пейзаж, по которому несётся коляска, то ли спасаясь от бури, то ли догоняя её. Рисунок безотказно вызывает у меня меланхолию.
— Мне нужен опытный человек, — сказала Гвендолин, пригубив виски. — Если индейцы забрали с собой отца силой — я склоняюсь к тому, что так и было — их нужно выследить, догнать. И заставить отпустить его. Мне предлагали обратиться к федеральным маршалам, нахваливали охотников за головами. Но я подумала… зачем мне они, когда есть вы, мистер Вашингтон?
Я берусь за это дело — ради Юджина, ради памяти о том, через что мы с ним прошли, и ради его замечательной дочери. Выходит, рано мне вешать шляпу на гвоздь.
И будет, чем оплатить аренду.
Дневник Гвендолин Кросби, 20 августа
Путь предстоит неблизкий. Большую часть скарба повезёт Брэм (он решительно отказался именоваться мистером Вашингтоном), мне же было велено брать только «критически необходимое». По-моему, он боится, что я повезу с собой зонтик, косметичку, стопку любовных романов или что-нибудь в этом духе.
Я подобрала хороший саквояж, крепкий, вместительный, с латунными застёжками, прелесть что за вещь, и набила его красками, карандашами и бумагой. Это не увеселительная прогулка, но мы столько всего увидим в пути — отец бы первый сказал, что долг художника велит мне быть во всеоружии.
И кстати об оружии. Я долго колебалась, но всё-таки положила на дно саквояжа отцовский подарок на 18-ти летие, маленький четырёхзарядный ремингтон. Их ещё называют «перечницами», действительно похоже. Все эти годы пистолетик мирно лежал в деревянном футляре. Я не склонна романтизировать оружие и надеюсь, что перечница пригодится мне разве что в роли пресс-папье. Не скажу Брэму, что взяла пистолет, по-моему, он этого не одобрит. Сам он, меж тем, берёт с собой целый арсенал — ему положено.
Дневник Абрахама Вашингтона, 20 августа
— Фляга, котелок, кофейник, кофе, пара кружек
— Консервированные бобы, мясо, овощи и сухари (купить в Прайд Флэтс)
— Револьвер, 37 патронов
— Винтовка, 50 патронов
— Оружейное масло
— Огниво
— Компас
— Нож
— Верёвка
— Заживляющий бальзам
— Бинт
— Одеяла
— Смена белья, бритва, мыло
— Подзорная труба
II. Агент по делам индейцевДневник Гвендолин Кросби, 21 августа
В Прайд Флэтс мы едем поездом, это должно сэкономить пару дней пути. Время дорого: кто знает, как далеко тисантри успели уйти с обжитых мест и куда направились. Надеюсь, Хадсон, агент по делам индейцев, сможет сказать на эту тему что-то полезное.
Я сижу на станции в тени навеса, а Брэм стоит у самых путей, поджидая поезд. Он очень колоритно смотрится в расстёгнутом, видавшем виды пыльнике и облупившейся шляпе — я, конечно, не удержалась и сделала втихаря пару набросков.
Отец рассказывал о своём фронтовом друге достаточно, да и у меня, кажется, есть чутьё на людей — я уверена, что выбрала правильно. Федеральный маршал тоже сгодился бы, но Брэм — иной закалки. К тому же, он любит отца и искренне хочет помочь, а этого не купишь ни за какие деньги. Кстати, он уже намекал, что возьмёт с меня по минимуму, только чтобы оплатить аренду своей конторы, но я не собираюсь злоупотреблять его добротой.
Вот уже и поезд стучит по рельсам, выплывая из-за поворота дороги эдаким левиафаном. Мне пора заканчивать. Счастливого нам пути!
Позднее
Поезд прибыл в Прайд Флэтс с опозданием. Я исчеркала всю газету кубами, сферами и параллельными линиями и даже успела вздремнуть.
Брэм пошёл к хвосту поезда, чтобы проследить за выгрузкой наших лошадок из товарного вагона, я же наскоро зарисовала уснувшего на лавочке мальчишку с лотком лакричных палочек и печёных каштанов.
Издав протяжный гудок, паровоз поехал дальше. Вполголоса браня какого-то нерасторопного рабочего, Брэм привёл наших лошадей, мы сели в сёдла и двинулись к городу мимо сонных пассажиров, бредущих в том же направлении.
— Хочу присмотреться к вашему жеребчику, Гвендолин, — сказал Брэм. — Сможете пустить его галопом?
В город мы въехали, как средневековые завоеватели: пронеслись сквозь декоративные воротца, вдоль по главной улице мимо муниципальных зданий, мимо конюшен и так, не останавливаясь и не сворачивая, доехали до каких-то приземистых складов на самой окраине.
— Ну как, — сказала я, — присмотрелись?
— Слыхали поговорку про лошадиные чулки? — Брэм лукаво прищурился. — «Один белый — покупай, два белых — испытай, три белых — не зевай, четыре белых — пропускай».
Я невольно скосила взгляд на молочно-белые ноги Байрона. Заметив это, Брэм ухмыльнулся:
— Так вот брехня всё это! Хороший конь. Разве что левый глаз косит, и косит прилично. Начнёт забирать в сторону, скажете. Если что, попробуем найти вам другую лошадь. На таком не экономят, Гвен. Умелые, крепкие парни калечились на моих глазах из-за негодящей клячи.
Я спросила, что ещё мне стоит знать о лошадях. Опыта у меня маловато, ни к чему изображать из себя амазонку.
— Да ничего особенного знать не надо. — Брэм выпустил из рук поводья, смастерил самокрутку и закурил, да так уютно и вкусно, что я с тоской припомнила свою последнюю сигарету, выкуренную несколько дней назад. — Что лошадь? Корми да не перекармливай, не то охромеет. Чисти. Осматривай почаще. А главное — обходись с ней по-человечески, и она тебе тем же ответит. Есть, конечно, всякие хитрости, но не так много, как можно подумать. Люди всё усложняют. Везде, не только по части лошадей.
Дом агента по делам индейцев притаился за городом у самой кромки леса — аскетичный двухэтажный сруб. Заслышав нас, на крыльцо вышла миниатюрная женщина с неподвижным индейским лицом.
— Мужа нет! — провозгласила она, не дождавшись, пока мы подъедем. — Охотиться ушёл! Скоро прийти должен!
Мы прождали его добрых три часа. Всё это время хозяйка сидела с нами, молча глядя то в стену, то на на Брэма, то на меня, как кошка, без всякого видимого интереса. Брэму вскоре наскучили эти гляделки, и он поехал в город «подзакупиться». Ехать с ним я почему-то не вызвалась, зато хоть смогла в его отсутствие быстро выкурить сигарету.
Почему я стесняюсь при нём курить?!
Брэм вернулся через четверть часа с единственной покупкой — кульком конфет.
— Мне? — индеанка глянула на него с недоверием.
— Вам, дорогая, а то кому же!
Она улыбнулась, хоть и с заметным усилием.
Наконец, пришёл Хадсон. В руках у него были тушки добытых на охоте кроликов — я не сдержала дрожь при виде мертвечины.
— Вашу ж мать! — он швырнул кроликов на лавку и уставился на нас. — Если вы от префекта, я уже всё изложил в докладе. Добавить мне нечего! Я вообще не понимаю, почему нас с женой не оставят в покое! Ну оштрафуйте меня, в конце концов! Ну увольте! Как будто я их подговорил уехать! Я здесь не при чём, сказано вам! Я за них не в ответе!
Брэм дождался, пока он выговорится.
— Мы по частному делу, мистер Хадсон. Я Абрахам Вашингтон, сопровождаю мисс Кросби. Префекты, судьи и прочие бумагомараки к нашему визиту не имеют отношения.
Прояснившимися глазами Хадсон глянул на меня, потом уставился на Брэма, будто ждал, что на лбу у того предательски проступит сизая правительственная печать с орлом.
— По частному, значит… — Он пожевал губами. — А вы Кросби, значит?.. Да, я писал вам… Ясно... Прошу простить. Из-за чёртовых тисантри я уже не помню, как меня зовут. Ну что ж...
Он взял со стола и рассеянно сунул в рот одну из конфет, которые принёс Брэм.
— Внимательно слушаю. Кенда накормила вас, надеюсь?
Я решила взять инициативу.
— Мистер Хадсон, скажите, вы что-нибудь знаете о том, куда мог подеваться мой отец? Что-нибудь выяснилось за то время, что прошло с вашего письма?
Хадсон покачал головой. Брэм сказал:
— Гвендолин подозревает, что индейцы могли силой увести её отца с собой. Мог Юджин чем-нибудь разозлить индейцев, как думаете? Спровоцировать на гнев?
— Тисантри не из гневливых, это вам не апачи и не чиноки.
Хадсон почесал заросший щетиной подбородок и вдруг замешкался.
— Абрахам Вашингтон? Тот самый?
Брэм пожал плечами:
— Вероятно, тот.
— Я о твоих «подвигах» наслышан. Ты немало индейцев убил.
— Немало, — ответил Брэм. — Не то бы они убили меня. Это называлось войной, знаешь ли.
Брэм весь подобрался, лицо у него побелело. Хадсон выжидающе скрестил руки на груди. Пока не случилось непоправимого, я затараторила:
— Мистер Хадсон, в иное время я бы с удовольствием обсудила положение индейцев и, поверьте, мы с вами наверняка выступали бы на одной стороне. Но мой отец пропал. Его жизнь может быть в опасности, в эту самую минуту! Пожалуйста, расскажите, что знаете, и мы сейчас же отправимся дальше.
— Вашему отцу, мисс, стоило бы... — начал Хадсон, назидательно поднимая палец.
— Ты бессовестный человек, — вдруг заявила хозяйка, будто огласив давно обдуманный, взвешенный приговор.
Хадсон поглядел на неё, задумался.
— Ладно… Слушайте. Юджин при мне никаких планов не строил, ни о чём таком не говорил. И он был у племени на хорошем счету. Они позировали ему для рисунков, и вообще у них была как будто полная гармония. Если уж вам нужно моё мнение, то скорее всего — если он действительно уехал с индейцами, — то сделал это добровольно.
— Исключено! — вырвалось у меня. — Отец бы предупредил. Да и с какой стати ему куда-то уезжать? У него работа, живопись, переписка с крупнейшими художниками по эту сторону океана…
— Мисс, — Хадсон поднял руку, — я не претендую на то, чтобы знать вашего отца лучше вас. Вы спросили — я ответил.
— Так куда они, мать их так, ускакали, Хадсон? — спросил Брэм. — Есть хоть какие-то версии?
— Если б знал, сказал бы, — набычился Хадсон. — Но вот разве что… Но, скорее всего, это ерунда… Один тисантри — молодой парнишка, за несколько дней перед тем, как ушло племя, сказал мне: «Шаман хочет, чтобы мы нашли воду».
— Воду? — Брэм подался вперёд, как ищейка, взявшая след.
— Воду, — кивнул Хадсон. — Я не придал этому значения, решил, что ослышался. А теперь думаю… может, они ушли к реке. Или, чем чёрт не шутит, дальше — к морю.
Брэм достал из кармана папиросу, сунул её в рот, но тут же вынул:
— Чёрт подери, Хадсон. Ты говоришь мне, что шаман подбил целое племя сняться с места, и ты, агент по делам индейцев, ничего об этом не знал? Ничего не заподозрил? Это профнепригодность или что-то другое, никак в толк не возьму?
Хадсон промолчал, но у него на лице ясно отпечаталось всё, что он хотел бы ответить.
— А искать их что, никто не собирается? — не унимался Брэм. — Возвращать обратно? Неужто армейские упустят случай заработать лишнюю медаль?
— Тисантри никаких законов не нарушили, — помотал головой Хадсон. — Пока нет. Они ушли вглубь Индейской Территории, а кончается она далеко на востоке. Вот пересекут границу Территории, государство их и хватится, но не минутой раньше.
У меня в самом буквальном смысле закружилась голова от открывшихся масштабов задачи. Я поняла, что в глубине души надеялась на простой исход, но теперь ясно, что его не будет.
Когда мы оседлали лошадей, Брэм сказал:
— У нас есть направление. К воде так к воде. Это уже что-то, Гвендолин, выше нос.
Мне бы его оптимизм…
23 августа
Весь прошлый день мы провели в сёдлах. Ночью пришлось спать на голой земле — с непривычки я долго не могла уснуть и старалась думать лишь о том, как романтично лежать под звёздами, а не о том, что ноет поясница. Перед сном Брэм обложил наши спальные места по периметру верёвкой. Я без подсказки догадалась, что это за трюк: наткнувшись на верёвку, змея не станет штурмовать препятствие, а просто проползёт стороной. Или, может, подумает, что это другая змея?..
Брэм оказался истым поклонником кофе. Утром он буквально разговаривать со мной отказывался, пока не развёл огонь под кофейником и обстоятельно, будто жрец, не разлил бурую жижу по кружкам. Рассказал, что в армии у него была особая винтовка с кофемолкой в прикладе, чтобы молоть зёрна в походных условиях. Звучит не слишком правдоподобно!
Я заметила, что он тоже пишет в дневник.
— Это мне один доктор присоветовал, когда я с войны вернулся. Дескать, если записывать, лучше соображаешь, что к чему, меньше тревожишься по пустякам. А такое у меня бывает. — Он усмехнулся. — За всю жизнь ни единого ранения, но война даром не проходит ни для кого.
Записав что-то, он убрал дневник в седельную сумку и стал кормить свою лошадь печеньем.
— Сейчас доедем до лавочки Макбрайда, — сказал он, терпеливо дожидаясь, пока лошадка ела с его руки, — послушаем, как он жалуется на подагру, съедим чего-нибудь домашнего и поскачем себе дальше. А там недалеко до форта Уоллак. Раньше это был военный форт, а сейчас там лесорубы. Я давненько не был в тех местах. Если индейцы едут в том направлении, в каком мы думаем, они могли пройти рядом с фортом. Вы, кстати, не курите, Гвен? А то я курю-курю и даже не предлагаю.
Мы двинулись к торговому посту. Табак удивительно ароматный (или это мои чувства вдали от цивилизации обострились?) Погода стоит ясная, солнечная, сосны шуршат разлапистыми ветками, поют птицы. На краткий миг я вовсе забыла, куда мы едем и зачем, и мне стало стыдно за это легкомыслие.
Дневник Абрахама Вашингтона, 23 августа
Я заподозрил неладное, как только мы подъехали к посту — было слишком тихо. В хорошую погоду, если нет покупателей, Макбрайд обычно сидит на крыльце, бренчит на варгане и дует разбавленное пиво. Когда я увидел, что коновязь пуста, сомнений не осталось. Я велел Гвен подождать в сторонке, сам спешился и пошёл к лавке с рукой на кобуре.
Внутри было чисто, полки ломились от съестного. Я решил, что Макбрайд отлучился и забыл запереть магазин — такое с ним бывало. Но тут я открыл подсобку и увидел чучело цапли с раскинутыми крыльями. А потом понял, что никакое это не чучело, а человек — торчит вниз головой в стеклянном чане, ноги враскоряку. Разбухшее от воды лицо упиралось в стенку на самом дне и напоминало заплесневелый сыр.
Я присмотрелся — да, это был Макбрайд, упокой Господь его душу. Старый греховодник небось не планировал умереть столь противоестественным образом.
Гвен всё-таки пошла за мной, и от вида этого зверства с ней чуть истерика не случилась. Пришлось напустить на себя суровый вид и повысить голос.
— Это не наше дело! Индейцы тут не при чём, они бы перерезали ему глотку и вся недолга, а вот такие выкрутасы не в их духе. Едем дальше. Встретим кого-то, кто едет в город, попросим передать властям.
Уходя, я зачем-то оставил на прилавке полдоллара, которые задолжал Макбрайду. Авось, ему пригодится. Там, куда он попал, цены, должно быть, заоблачные.
III. Форт Уоллак внутри и снаружиДневник Абрахама Вашингтона, 24 августа
Прибыли в форт Уоллак, разместились. Сразу бросилось в глаза, как мало здесь людей. Полгода назад форт накрыло каким-то поветрием, в числе прочих скосило коменданта Джима Марлоу, мир его праху. Склочный был человек, но добросовестный, честный.
Его место перешло юнцу по фамилии Барнс. Он явно сослан в эту глушь из армии — видать, проштрафился. Большую часть дня крутит сладенькие песенки на патефоне. С батраками груб, зато души не чает в своей собаке. Нас принял радушно, как гостей из цивилизации. Выслушал, угощал и всё выспрашивал меня о каких-то офицерах, которых я знать не знаю.
В последние дни они не отходили далеко от форта и индейцев не видели. Но если бы заметили «краснозадых», то уж конечно задали бы им «знатную трёпку», чтобы не шастали где попало! В подкрепление этих слов Барнс указал на пару револьверов и кинжал, висевшие у него на стене под платочком с вышитой надписью «От грехов твоих отмою тебя».
Ночевать будем здесь — пусть Гвендолин хоть эту ночь поспит по-человечески, под крышей и в тепле. К тому же, ехать ночью опасно — земля вся в рытвинах, а лошадиные копыта имеют свойство попадать в канавки в самый неподходящий момент.
Дневник Гвендолин Кросби, 24 августа
Никак не могу уснуть. Снова эта странная волнительная дрёма, когда я вижу ясно и ясно же себя осознаю, но в то же время прозреваю вещи, которых нет и быть не может. То оставленный на тумбе карандаш обратится в омерзительного палочника, то дорожный плащ, висящий на гвоздике у двери, обернётся злодеем в траурной мантии. То собственные руки покажутся чужими и перестанут слушаться…
Я встала и, завернувшись в одеяло, прошла к маленькому оконцу, единственному в комнате. Оно высокое и узкое, и напоминает бойницу средневекового замка. С трудом сдвинув деревянную раму и глотнув прохладного воздуха, я поняла вдруг, что растревожили меня вовсе не ночные химеры. До меня донеслись раскатистые сухие щелчки — звуки выстрелов. Прямо сейчас, где-то далеко за стенами форта, — стреляют!
Закрываю глаза. Сцены боя возникают под моими веками. Люди убивают друг друга в страхе, как бы кто другой это над ними не учинил. Спрессованное вещество прошибает плоть на большой скорости… Как это, в сущности, странно…
По-настоящему мне нужно лишь одно: сбросить путы, очиститься, взглянуть на людское мельтешение с высоты и узреть мир таким, какой он есть в действительности, очищенным от наслоений предрассудков и иллюзий. Но до поры до времени мне нужно терпеть. Терпеть.
Всё ещё слышатся выстрелы, они далеко разлетаются над равнинами. Я лягу и попробую уснуть, хоть и знаю, что не получится.
*Оставшаяся часть страницы оторвана. Линия отрыва проходит по строчке, которую с трудом удалось восстановить. Там написано: «Войди в мои сны. Я открыта настежь».*
Дневник Абрахама Вашингтона, 25 августа
Засветло собрались у ворот. Комендант посулил 10 долларов каждому, кто согласится съездить к месту ночного боя. Отозвались семеро батраков, из этих семерых он отобрал четверых, сам встал во главе отряда, а мне предложил место адъютанта. Прямо так и сказал: «Будьте моим адъютантом». Фантазёр!
Стакан кофе напоследок — и выдвигаемся.
Гвендолин попросилась с нами, но я категорически запретил. Одно дело — наткнуться на опасность в чистом поле и совсем другое — рисковать сознательно. Это сейчас ни к чему.
Позднее
Чёртова случайность. И непростительная глупость.
Мы выехали из форта и поскакали на северо-восток — в ту сторону, откуда ночью доносились выстрелы. Дровосеки резвились, как малые дети на Рождество. Барнс, мальчишка-комендант, ехал с таким видом, будто ему сейчас вручат ключи от города.
Но всё их веселье стихло, как только ветер донёс до нас гарь — от тканей, волос, костей.
Ещё несколько часов назад на том месте была индейская стоянка — большая и богатая, не меньше дюжины типи, от которых остались одни обгоревшие каркасы. На границе пепелища в изобилии лежали обугленные трупы, лошадиные и людские. Барнс достал револьвер и велел «рассредоточиться», но воевать там было уже не с кем.
Я решил осмотреться. В глаза мне сразу бросилось несколько странностей. Во-первых, это не те индейцы, которых мы ищём — стоянка принадлежала другому племени. Во-вторых, многое говорило о том, что здесь индейцы убивали индейцев — я указал Барнсу на индейскую стрелу, застрявшую в индейском же затылке. В-третьих, трупов было хоть и много, но недостаточно — очевидно, кому-то удалось спаслись, либо их угнали в плен.
Я изложил это коменданту, но он меня не слышал. Вид и запах смерти кружили парню голову.
— Мы нагоним ублюдков! — заявил он, потрясая револьвером. — Я созову людей! Посулим 15, 20 долларов каждому! Я этих краснозадых на блюдечке поднесу! Представителям правительства! Будут знать, как куражиться на белой земле. Если они были здесь ещё прошлой ночью, они же не могли далеко уйти? Мистер Вашингтон, правда же? Как вы полагаете?
Но карьерным планам этого мальчишки не суждено было сбыться. В одном из сгоревших типи что-то шевельнулось, и оттуда выскочило существо совершенно подземного вида. Это был мародёр, с виду — сущий тролль, грязный, костлявый, скрюченный. Батраки схватили его и приволокли к нам, при этом он вопил что-то нечленораздельное. Барнс схватил его за грудки и прорычал:
— А ну говори, кто ты такой! И что здесь произошло. И не вздумай врать, не то…
Договорить он не успел, а я, старый дурак, оказался слишком медленным. Моя рука лишь только метнулась к кобуре, как этот тролль уже вынул из-за пазухи подлую штуку вроде самодельного арбалета, упёр коменданту в живот и выстрелил.
Прежде, чем Барнс умер, между нами состоялся диалог — наверное, самый странный диалог в моей жизни.
— Меня что, убили?
— Да, похоже на то.
Не мог же я соврать.
— Больно-то как... Даже удивительно... Это сколько продлится, сэр, вы как полагаете?
— Не знаю, сынок, бывает по-разному.
— Вот я и повоевал наконец-то. Ну, хотя бы так.
— Есть у тебя семья, Барнс? Люди, которым нужно сообщить о тебе?
— Обойдутся… Возьмите Пальму, сэр. Мою собаку. Я вам её завещаю. Она очень хорошая.
На лице у него возникло то самое выражение, которое я видел чаще, чем хотелось бы — как будто человеку шепчут на ухо некий секрет, что-то, о чём он давно догадывался, и вот ответ, наконец, получен — можно уходить.
— Честью было служить с вами, сэр, — пробормотал комендант, выплюнул немного крови и умер.
Я закрыл мальчишке глаза — веки были горячие.
Дневник Гвендолин Кросби, 25 августа
Тело несчастного коменданта отнесли в ледник, а убийцу связали по рукам и ногам и усадили в центр общего зала, где — подумать только! — ещё этим утром мы все мирно пили кофе и угощались грибным пирогом.
Лидерство как-то само собой перешло к Брэму.
— Не обманывайтесь его дикой внешностью, джентльмены! — бушевал он, расхаживая по залу взад-вперёд, как обвинитель в суде. — Это обыкновенный стервятник, мародёр! Стоит где-то случиться битве, эти тут как тут. Воровать у мёртвых! Не говоря уже обо всём остальном! Зачем ты застрелил коменданта? Я к тебе обращаюсь, животное.
Ответ обвиняемого я не смогла бы передать при всём желании. Это была тарабарщина, лишь в самых общих чертах напоминавшая английский. Зрелище было жуткое и отталкивающее, будто на свет Божий в самом деле вытащили какую-то несусветную тварь — он строил рожи, выкручивался и мялся, как пластилиновый.
Я видела, как в Брэме идёт нешуточная борьба. Наконец, он перестал себя сдерживать и дал троллю такую оплеуху, что она отозвалась по залу звонким эхо. От удара в умишке этого убогого создания будто что-то сдвинулось: убийца припомнил людскую речь и крикнул, подавшись вперёд и опрокинувшись со стулом: «Много их было! Красные! Белые! Красные! Белые! С топорами, с луками, с ружьями! Посильнее твоего будут, старичок! Поспешай, старичок! Тебя тоже отоварят! Поспешай, старичок!»
Тут я предпочла удалиться, этот допрос окончательно выбил меня из колеи. Не так давно я проводила на тот свет мать, но к её смерти, по крайней мере, не примешивалась ничья злая воля… Он был так добр к нам, этот глупый мальчик, мечтавший повоевать, стать героем, доказать, что он чего-то стоит — единственным способом, который был ему известен…
Я стала бродить по форту и едва не пошла в ледник к убитому коменданту — понятия не имею, зачем.
Дневник Абрахама Вашингтона, 25 августа
Что мы имеем.
Тисантри — оседлое, мирное племя, — срываются с обжитых мест и уходят. Покрыв с полсотни миль, они видят стоянку другого племени — кого могут, убивают, некоторых, очевидно, уводят в плен. Да с ними ещё были какие-то белые, если мародёр не врёт.
Много вопросов.
Первое. Куда стремятся тисантри и есть ли вообще у них цель?
Второе. С какой стати им нападать на других индейцев и брать пленных?
Третье. Кто эти белые? Они союзники тисантри? У них общие цели? Какие?
И четвёртое, главное. С ними ли Юджин? Жив ли он?
Ответов нет, но мы добудем их, не будь я Вашингтон.
Позднее
Я решил осмотреть пожитки мародёра и среди награбленных ценностей и бесполезного мусора, что он прятал по карманам, нашлась необычная штуковина — резная каменная фигурка, величиной с ладонь. На вид очень старая, если не сказать древняя, все выступающие части стёрты, но в камне угадывается маленькая голова, сложенные не то руки, не то крылья и, кажется, лапы с когтями.
Я бы и думать забыл об этой безделице, если бы не заметил, что она пропала! Кто-то вытащил её из моих вещей, причём ничего другого не тронули. Хотел бы я вычислить воришку — это кто-то из батраков, больше некому — но времени нет, нужно ехать.
IV. На рекеДневник Гвендолин Кросби, 26 августа
Мы выехали рано утром, и весь форт провожал нас. Брэм сосредоточенный, хмурый. Кажется, гибель коменданта повлияла и на него. Радуются только наши лошади да осиротевшая овчарка Пальма — невинные, светлые создания.
Перед отъездом Брэм посоветовался с неким Бен-Беном, старым батраком и следопытом, и, посидев над картой, они решили, что скорее всего тисантри ушли на северо-восток к верховью реки. На это указывают следы, ведущие от уничтоженной стоянки, и слова, которые нам передал Хадсон: «Шаман хочет, чтобы мы искали воду». Реку упоминал и мародёр, это проскальзывало в его тарабарщине.
А ещё мне вспомнился несчастный торговец Макбрайд, которого утопили в чане с водой — и здесь тоже вода! Всё это до странного созвучно.
Позднее
Мы ехали почти без остановок и к ночи добрались до реки. Брэм уверенно привёл нас к сторожке с причалом, где нас встретил хмурый мексиканец Диего.
Вид у этого Диего самый что ни на есть бандитский. Зарисовать бы его, да не осмелюсь. Как я поняла, они с Брэмом старые знакомые, у них за плечами какая-то запутанная и тёмная история. Моего испанского не хватило, чтобы как следует в этом разобраться. Брэм сказал лишь, что Диего ему должен, а тому должны другие люди, и в уплату долга он попросит их пригнать нам паровой катер.
Тисантри, похоже, не делают остановок. В чём бы ни заключалась их цель, она заставляет их покрывать огромные расстояния и уничтожать всё, что попадается на пути. Мы оставим Байрона и Рози (лошадь Брэма) на попечение мексиканца, а сами пойдём вниз по реке на катере. И таким образом наверстаем отставание.
27 августа
Я в ужасе вскочила, не понимая, кто я и где: меня разбудил пароходный гудок, послезвучие путаного, душного сна. Рядом стоял Брэм. Вглядываясь в утреннюю хмарь за окном, он методично щёлкал барабаном револьвера; он был в полном своём обмундировании и ко всему готов.
— Карета подана, миледи Кросби.
Судно, доставшееся нам по запутанной цепи взаимных обязательств, напоминает распластанного на воде броненосца; вначале мне даже показалось, что корпус отлит из цельного куска металла. Гладкие, покатые борта опоясывает ряд окошек.
— Это дитя войны, — пояснил Брэм, раскуривая утреннюю папиросу. — Таких сделали всего несколько штук по государственному заказу. Чтобы патрулировать реки, перевозить грузы и ценных пассажиров. Очень прочный и довольно быстроходный. А из окошек можно отстреливаться. От индейцев, дезертиров, бандитов. От отцов и братьев, конечно.
— Каких отцов и братьев? — я не поняла спросонья.
— Которые надели форму другого цвета.
Он докурил, затоптал окурок и, заметив моё смятение, добавил:
— Не волнуйтесь, Гвендолин! Эту скорлупку расколет разве что динамит. Сомневаюсь, что индейцы возят с собой динамит.
В борту открылась дверь, и вылез капитан, колоритный до неправдоподобия — косматый, измазанный углём, с воспалёнными красными глазами, будто только что водил рейс до дантова ада. Он кивнул Брэму, а заметив меня, поплевал на ладони и пригладил волосы. Без особого успеха.
Вода с тихим шелестом расступается перед нашим кораблём. Уютно урчит паровая машина, из трубы валит дым; на ветру он расслаивается, формируя образы, образы, образы…
Дневник Абрахама Вашингтона, 29 августа
Второй день идём вниз по реке.
Тревожусь за Гвендолин. После форта она сама не своя. Почти не разговаривает, отвечает на всё односложно. Украдкой коснулся её лба — жара нет. Может быть, нервы. Наш капитан любезно предложил хинин. Я накапал ей в кофе, но она не стала пить — говорит, горько.
А сейчас вылез на палубу подышать и вижу — свесилась за борт! Я едва успел схватить её, иначе бы она точно ухнула в реку. Отражение своё разглядывала, что ли? Задаю вопросы — молчит с лукавой такой улыбкой, как нашкодивший ребёнок. Если бы эти выкрутасы начались у неё раньше, я бы просто оставил её дожидаться в форте.
Странное чувство, как будто я что-то не додумал, чего-то не учёл.
Дневник Гвендолин Кросби, 29 августа
Я проснулась, открыла глаза и увидела, что небо стянуто ветвями склонённых над водой деревьев; они скользили мимо по мере движения катера, как будто надо мной торжественно проносили гобелен, расшитый ветками, цветами и листьями.
Брэм положил руку мне на плечо и сказал: «Тихо. По берегу за нами кто-то идёт».
Приподнявшись на локтях, я стащила с себя покрывало и посмотрела на берег, в ту сторону, куда указывал Брэм. Сквозь буйный кустарник ничего не было видно, пока одно из деревьев вдруг не сдвинулось с места; и тут я поняла, что это не дерево вовсе, а всадник с винтовкой наперевес! До него было не больше тридцати футов.
Брэм затащил меня в бронированное нутро лодки, где уже сидел смирный от страха капитан в обнимку с бутылкой своего контрабандного самогона.
С того берега донёсся бойкий моложавый голос, перекрывший гул паровой машины:
— Вы нас заметили! Наконец-то! Сколько вас на борту?
Я услышала, как Брэм сварливо откликнулся с палубы:
— А тебе не всё равно?
— Мне платят поштучно! Не бойтесь, платят только за живых! Предлагаю пристать к берегу и избавить нас от лишних хлопот! Деваться вам всё равно некуда!
Грохнул выстрел. Брэм скатился в трюм, передёрнул скобу винтовки и невозмутимо сообщил нам:
— Промазал.
С берега крикнули:
— А ты не Вильгельм Телль, не правда ли!?
Брэм повернулся к капитану:
— Какая дальше река? Раздваивается? Расширяется?
Тот помотал головой и тихо сказал:
— Сужается…
С берега крикнули:
— Упорствуете — чудненько! Тогда мы пойдём на абордаж! Оно вам надо?!
— А что, — прокричал Брэм в открытую дверцу, — много вас таких рьяных?!
И тут в корпус катера со всех сторон замолотили удары беспорядочных выстрелов. Я закрыла уши, потрясённая грохотом столкновения металла о металл.
— Вот, сколько нас! — крикнули с берега, когда стрельба прекратилась. — Причаливайте! Мы никого не тронем, слово даю! За мёртвых мне не заплатят!
Посмотрев сквозь одно из окошек, капитан сказал:
— Река начинает сужаться. Если у вас есть план, сеньор Вашингтон, советую начинать, не откладывая.
— Может эта посудина идти быстрее?
— В лучшие времена могла бы, но не теперь. Разгонимся, котёл рванёт.
Брэм велел нам с капитаном забиться в дальний угол трюма, между ящиков с самогоном. Сам он, подхватив винтовку, принялся ходить от левого борта к правому, просовывать винтовку в окошки и методично стрелять: выстрел, и ещё, и ещё, и ещё. С берега стреляли в ответ, и каждая пуля, ударяясь о бронированный корпус катера, будто высекала искры у меня в голове.
Брэм стрелял и перезаряжался деловито, спокойно, но было ясно, что он раз за разом промахивается.
И тут днище ощутимо просело — один из бандитов запрыгнул на катер — и почти сразу по трюму пополз дым.
— Они закрыли нам трубу! — вскричал Брэм, метнувшись к лестнице.
Дальнейшее я помню урывками. Вот всё черным-черно от дыма. В ушах звенит. Капитан неистово крестится, как будто не вполне уверен, как это делается. Пальма скулит и жмётся ко мне. Вот я уже на палубе, пытаюсь отдышаться, дым выедает глаза. Чьё-то лицо, незнакомое, перекошенное от злости. То же лицо взрывается на ошмётки. Руки Брэма — левая цепко держит винтовку, правая отдёргивает скобу. В воздух взлетает отстрелянная гильза. Брэм срывает с трубы полотнище и бросает его в воду. Сквозь ткань проскальзывают пули.
Брэм вскрикивает, зажимая простреленное плечо, сгребает меня и увлекает вниз, обратно в задымленный трюм. Из плеча у него хлещет кровь. Капитан дрожащими руками пытается перевязать рану бинтом, а я стою, прижавшись к металлической стенке, и смотрю на них, как на персонажей какого-то батального полотна. По полу катаются глиняные бутылки и отстрелянные гильзы.
А потом что-то тяжёлое ударяется о борт. Через пару мгновений: тонкий писк, вспышка, белый, слишком белый свет, грохот, удар — и больше ничего, как будто кончился синематограф.
Дневник Абрахама Вашингтона, 29 августа
Меня оглушило и вынесло на берег. Когда проморгался, то первое, что увидел — злобную физиономию индейца. Без лишних прелюдий он бросился на меня, и мы сцепились, как пара койотов, стоя по колено в воде.
Он был чертовски крепкий — и десять, и двадцать лет назад мне было бы сложно с таким тягаться. И он, скорее всего, взял бы надо мной верх, но Гвен вдруг что-то пронзительно крикнула — я не разобрал, что именно, но поганец отвлёкся на её крик, замешкался и ослабил хватку. Я сбросил его с себя, метнулся в сторону, схватил с земли револьвер и принялся взводить и нажимать на спуск — пули намокли, но одна-единственная, шестая, оказалась достаточно сухой.
Индеец прогнулся под весом влетевшей в него пули, а потом… Потом он зашагал к реке и опустился на четвереньки, как зверь на водопое. Я подумал, он решил напиться перед смертью, но дело было не в этом — он погрузил лицо в воду и держался так. Пока не захлебнулся.
Дневник Гвендолин Кросби, 29 августа
Никогда в жизни я не чувствовала себя такой беспомощной: всё это напоминало нескончаемый кошмар, когда нельзя ни пошевелиться, ни отвести взгляда, ни проснуться. Выбравшись из катера на берег, я увидела, что один из бандитов, по виду индеец, схлестнулся с Брэмом и вот-вот убьёт его: удар, ещё удар, подсечка, кулаком, коленом, ребром ладони…
Я бросилась к катеру, зарывшемуся в ил — там остался мой саквояж, а в саквояже ремингтон-перечница. Но это не понадобилось. Увернувшись от очередного замаха, Брэм нанёс индейцу могучий удар головой в нос — кажется, я даже услышала, как хруснула кость. Затем индеец сделал нечто странное — он отполз к воде и прежде, чем мы поняли, что к чему, успел захлебнуться.
Снова смерть от воды. Будто какой-то жуткий ритуал. И какое же нужно нечеловеческое самообладание, чтобы пойти наперекор инстинкту и убить себя подобным образом!
Убедившись, что индеец мёртв, Брэм, обессиленный, рухнул в паре шагов от него. И тут я, наконец, пришла в себя.
Не знаю, что бы с нами стало, если бы к телу индейца не пришла его лошадь, осёдланный и здоровый мустанг. Он смирный и охотно выполняет команды, но, несмотря на это, мне понадобилось никак не меньше получаса, чтобы усадить Брэма в седло. За неимением других идей, я повела коня вдоль берега вниз по течению — ведь мы стремились именно туда.
Говорят, после значительных потрясений человек на некоторое время тупеет. Это со мной и случилось: я знала, что надо идти вдоль реки, и поэтому просто шла вдоль реки, не обращая внимания ни на что постороннее. Брэм то засыпал, то просыпался. Я шагала рядом, одной рукой придерживая его, чтобы не упал, а другой держась кармане за ремингтон, даже не будучи уверена, что пули в нём не намокли.
С наступлением сумерек я увела мустанга на обочину, в укромную тень деревьев, и с горем пополам развела костёр, чтобы отогреться, высушить одежду и сделать Брэму тёплое питьё. Из наших вещей мало что уцелело. Стоянка напоминает уже не уютный лагерь, как в первые дни пути, а лежбище каких-нибудь бродяг. Я уложила Брэма спать, окружив верёвкой — защитой от змей, — а сама села подальше, обняла притихшую Пальму и позволила себе немного поплакать.
О судьбе капитана мне ничего не известно — скорее всего, он утонул, поймав перед этим пулю. Брэм в лихорадке, бормочет что-то нескладное, что не изложишь на бумаге, как ни старайся.
Я грею в ладонях ремингтон, эту изящную безделушку, и надеюсь, что если бандиты (наёмники, фанатики, кем бы они ни были) найдут нас, мне хватит духу выстрелить себе в висок.
Живи! Живи, Вашингтон, ты нужен мне!..
V. МонастырьДневник Абрахама Вашингтона, 31 августа
После двух дней горячки я наконец-то могу трезво мыслить и двигаться без посторонней помощи. Не представляю, какого страха натерпелась Гвендолин, ежеминутно ожидая нападения, пока я бредил и отсыпался. Теперь я в неоплатном долгу перед ней, как и перед её отцом.
Мы следуем вдоль тихой мутноватой реки, вдвоём на индейском мустанге, с бредущей рядом овчаркой. Вопросы множатся, а ответов всё нет.
На дороге нам встретился священник верхом на дымчато-серой кобыле. Вид у него был так себе — ряса серая от пыли, засаленный воротник, всклокоченные волосы — то ли седые, то ли чрезвычайно светлые, — выбрит кое-как. Глаза, как у Гвендолин, ярко-голубые до бесцветности.
Гвендолин брезгливо предложила проехать мимо. Я давно заметил — она недолюбливает всё, что связано с религией, но нельзя отказывать на тракте в простой любезности. Я поднял руку, священник ответил тем же, и мы съехались.
— Доброго дня вам! Я отец Руфус, бывший настоятель сгоревшей церкви. Скажите, дорогие мои, не встречалось ли вам на пути чего-нибудь странного или необычного?
Я усмехнулся:
— Вы что-то конкретное ищете, отче?
Он ответил после небольшой, но заметной паузы.
— Дьявола.
Гвендолин хмыкнула. Я глянул на неё с укором, но священник сказал:
— Не беспокойтесь, сэр, скепсис юной леди вполне понятен! Мне не стоило бы открыто говорить о таких вещах, но после встречи с дьяволом пересматриваешь отношение к мирским условностям. Все мы лишь обретём, если станем называть вещи их истинными именами. Да, однажды я своими глазами видел, как дьявол ходит по земле. И с тех пор ищу повторной встречи.
Мы расположились с ним на обочине, и он угостил нас кофе. Я даже не осознавал, как сильно соскучился по кофе — наши-то запасы сгинули в реке. Пальма обнюхала святого отца, прилегла в его ногах и задремала. Я не удержался от вопроса:
— Каков же дьявол на вид, расскажите.
— Надо думать, вроде козла, — сказала Гвен, севшая поодаль и делавшая вид, будто рисует. — С рожками и каракулевой шубкой.
— Ни рогов, ни шерсти у него нет, — сказал отец Руфус, не смутившись.
— Стало быть, в Библии напутали?
— Получается, что напутали, — охотно согласился священник, поглаживая дремлющую Пальму между ушей. — В действительности дьявол выглядит… Нормальным. Самым нормальным человеком, какого можно себе представить. Он хорошо нас изучил и умеет усыпить подозрения. Видели бы вы, как сноровисто он работает! Упаси вас Господи, конечно... Он обвёл вокруг пальца целый город. Я и сам был слеп. Прозрел, когда зло уже было причинено.
Его взгляд застыл — явно накатили воспоминания.
— Что вы будете делать, если найдете его?
Всё так же глядя куда-то мимо, он сказал:
— Я с ним поговорю.
Напившись кофе, он, наконец, решился спросить, где нас так потрепало. Не было причин скрытничать — я рассказал ему всё, а он не успевал вскидывать брови:
— И чего только не бывает на фронтире… Не перестаю удивляться! Казалось бы, у нас есть века философии, у нас есть Библия! А мы по-прежнему людоедствуем под тем или иным предлогом. Надо бы уже, кажется, оставить эту дурную привычку, но как? Неясно.
Он подсказал нам заехать в монастырь, где недавно останавливался сам. Гвен эта идея почему-то не нравится, но я настаиваю — с монахами можно будет поторговать.
Напоследок святой отец отсыпал нам кофе, дал три банки бобов, кое-каких лекарств и бинт мне для перевязки, шепнул Пальме что-то ласковое и бодро вскочил в седло, к которому, кстати, была прилажена солидная винтовка — обмотанная чем-то, подозрительно напоминавшим алтарное покрывало.
— Будьте осмотрительны, святой отец, — сказал я, — эти люди могут всё ещё рыскать по окрестностям.
— Буду, не беспокойтесь.
— Мы можем вам чем-нибудь помочь?
Он поерошил свои седоватые волосы, будто мукой присыпанные, и сказал с улыбкой:
— Пожелайте удачи в моих поисках. А я вам желаю — в ваших. Думаю, больше тут ничем не поможешь. Всего доброго, мистер, мисс. Прощай, собака!
Когда он отъехал на достаточное расстояние, я спросил у Гвен:
— Как по-вашему, чокнутый? Или правда видел дьявола?
Гвен ответила непонятно:
— Он ищет не тех и не там…
Дневник Абрахама Вашингтона, 31 августа
На монастырь мы наткнулись внезапно — из-за лежавшего на обочине валуна вдруг выплыл бородач в бурой рясе с посохом. При близком рассмотрении посох оказался допотопным кремнёвым ружьём. Я поднял руку:
— Отец Руфус сказал, вы принимаете путников. Нам бы передохнуть. И обменяться припасами.
Монах молча кивнул, приглашая идти за ним. Мы съехали с дороги и стали подниматься по тропинке наверх, к высушенным песочным скалам. Монаху от силы лет двадцать пять, но кустистая чёрная борода добавляет ему ещё с десяток лет.
— У нас сейчас пустовато, — сказал он неожиданно низким голосом, — почти вся братия ушла на молебен к камням.
— К каким камням? — заинтересовалась Гвен.
— У побережья, в трёх днях пути отсюда, есть маленький островок, — прилежно ответил монах. — На островке высокие каменные столбы, причуда природы. Два из них переплетаются и образуют нерукотворный крест. Отец-настоятель считает, это место священное. Он считает, что молебен у камней поможет обуздать напасть, от которой мы страдаем.
— От какой же напасти вы страдаете? — спросил я.
— От кошмаров, — он остановился и посмотрел на меня запавшими глазами. — Почти у всех нас кошмары, да такие жуткие, что я и пересказывать не возьмусь. Самое странное, что кошмары у всех очень схожи, как будто мы заражаемся ими друг от друга. Ни молитвы, ни пост не помогают. Некоторые не спали по нескольку суток.
Мы поднялись по узкой тропинке между скал и вышли на небольшое плато, откуда стал виден монастырь, колоколенка в окружении хозяйственных и жилых построек. Монах, брат Дэвид, назначил нам с Гвен кельи друг напротив друга. Кельи прорезаны прямо в скале, это явно стоило огромного труда. На что только не пойдёт человек, лишь бы его оставили в покое!
— Можете расположиться здесь. А насчёт торговли, обмена и прочих дел предлагаю поговорить за ужином. Со мной здесь ещё несколько братьев, и мы с радостью разделим с вами трапезу. А я, с вашего позволения, постараюсь перед этим хоть немного поспать.
Позднее
Ужин накрыли в «трапезной» — пещере с низким сводом, в сущем подземелье. Братьев здесь пятеро, причём один из них — индеец. Я слышал об индейцах-христианах, но ни одного не приходилось видеть.
— Брат Чёрный Дождь с нами недавно. Он ушёл из своего племени, или, может быть, его выгнали, мы не допытываемся. Да и английского он совсем не знает.
Индеец держался скромнее остальных, но то и дело отвлекался от тарелки, бросая жаркие взгляды на Гвендолин. Забавно, чёрт возьми. Еда была простая, пресная, и её было мало, но жаловаться не приходится. Предвкушаю долгий сон. Надеюсь, мы не подхватим от монахов кошмары.
Дневник Гвендолин Кросби, 31 августа
После ужина я вышла к скалам. Солнце опускалось, пейзаж окрашивался в оранжевый. Я успела зарисовать недурной вид на колокольню, проведала Пальму, которую мы привязали во дворе, и вернулась в свою келью до темноты.
Я проснулась от мягкого стука в дверь и, конечно, открыла — кого мне здесь было бояться? На пороге стоял монах-индеец, Чёрный Дождь. Не успела я и дёрнуться, как он ударил меня по лицу наотмашь, да так сильно, что я отлетела на кровать. На меня тут же навалилось тяжёлое, душное, смердящее. Он заткнул мне рот, и...
Сама не знаю, как я исхитрилась разжать его хватку, вытащить из-под подушки ремингтон и выстрелить. «Перечница» не подвела.
Дневник Абрахама Вашингтона, 1 сентября
Мы бежали. Почти все вещи брошены. Я пристрелил двоих монахов, может быть, и больше.
Было так. Часа через два после заката раздался выстрел — мелкий калибр, где-то близко. Я взял револьвер и вышел из кельи. Мимо пробежали монахи, на дворе залаяла привязанная Пальма. Двор не освещался, и я ни черта не видел. Из темноты ко мне на грудь бросилась Гвендолин, растрёпанная, запыхавшаяся, в одной рубашке.
— Индеец! Напал на меня! Мне пришлось убить его, Брэм! Я защищалась!
Мы с ней оказались по одну сторону прохода, монахи — по другую.
— Брат Чёрный Дождь был тихий, кроткий человек, — заговорил брат Дэвид, и его тон мне совсем не понравился. — Даже на охоту не ходил, не переносил вида крови. Он никогда не напал бы на девушку.
Гвен вскинулась:
— Хотите сказать, я сама на него напала!?
— Мы ничего о вас не знаем! Мы не привыкли расспрашивать людей. Останетесь здесь, пока не вернётся отец-настоятель. А там устроим разбирательство и выясним, что на самом деле случилось.
— Никакого разбирательства не будет, — сказал я. — Мы уезжаем! С дороги!
Монахи уступать явно не собирались. Они стояли, образовав собой живую стену.
Гвен жалась ко мне в страхе. Привязанная Пальма захлёбывалась лаем. Я взялся за револьвер — Бог свидетель, я всего лишь хотел их припугнуть — но, едва я поднял оружие, один монах вскричал: «Я видел! Я видел это во сне!» и понёсся на меня. У него в руке был нож, и мне пришлось выстрелить. Не добежав до нас пары шагов, он рухнул. Остальные, увидев это, разбежались кто куда.
Я крикнул Гвен, чтобы собирала вещи. Сам вывел из конюшни мустанга, нашёл Пальму и отвязал её. Собака тут же бросилась куда-то в сторону и, проследив её путь, я увидел монаха, который целился в меня из ружья. Он отвлёкся на собаку — очевидно, это спасло мне жизнь. Я успел выстрелить в него дважды — и дважды попал.
Других лошадей в конюшне не было, так что я усадил Гвен перед собой, и мы покинули это место так же, как прибыли — вдвоём верхом на мустанге. Когда мы отъехали уже достаточно далеко, монахи забили в колокол. А чуть позже я понял, что рана у меня на плече открылась — рубашка была вся мокрая от крови.
VI. Остров стоячих камнейДневник Абрахама Вашингтона, число не проставлено
Постараюсь записать как можно больше, но мысли путаются, карандаш вываливается из рук.
После монастыря то и дело теряю сознание. Отдельные участки дороги как бы проскальзывают мимо. Потерял много крови. Тяжело двигаться. Думать — ещё труднее.
В Гвен что-то существенно изменилось. Она нянчится со мной, но с раздражением и даже злобой. Только и твердит: «Не умирай, нельзя тебе умирать». Я дошёл до того, что стал перед ней извиняться за то, что дал себя подстрелить и не смог привести её к отцу.
А она всё тащит меня дальше. Мы делаем короткие привалы, потом она усаживает меня на мустанга и ведёт куда-то… Куда — не говорит — говорит только — нашла следы врёт — нет тут никаких следов, я не слепой…
*Далее совсем неразборчиво*
...непролазные болота ни за что бы по своей воле Гвен как будто знает дорогу...
...украсть дневник готов поклясться пули тоже стащила она или так или моя башка уже совсем ни на что не годна могу связывать слова так и про оружие своё...
...буду спать на своих бумагах ночью она жгла бумаги и рисунки бумаги дороги в них правда лягу на них буду охранять в них правда спать спать...
Дневник Гвендолин Кросби, 4 сентября
*Эта страница лежала в сгибе обложки дневника, сильно скомканная; возможно, она уцелела случайно*
Уже совсем близко. Я вижу, как из-за горизонта вырастают стоячие камни. Скоро свершится, отец.
*На этом дневник Гвендолин Кросби заканчивается*
Дневник Абрахама Вашингтона, число не проставлено
Очевидно, мне не выбраться живым — записывать бесполезно, но других занятий у меня нет.
Гвен уводила меня куда-то вглубь болот — я ничего не мог с этим поделать, потому что ослаб до крайней степени. Рана загноилась, меня бросало то в жар, то в холод. Постоянно хотелось спать. Живот от голода скручивало. Одежда отсырела и липла к телу. Обняв коня за шею и навалившись на него, я с нетерпением ждал, когда подохну.
Гвен остановила лошадь, взяла меня за подбородок, заставила посмотреть куда-то в сторону, и я увидел побережье, а недалеко от берега — маленький островок, шагов сорок от края до края, не больше. Из земли там растут стоячие камни, пять или шесть штук. Если поднапрячься, в двух из них и правда можно разглядеть христианский крест. Всё, как и рассказывал монах.
Мы подъехали ближе, и я увидел, что вкруг острова спинами вверх болтаются утопленники. Теперь я знаю — среди них индейцы с той уничтоженной стоянки, монахи, пришедшие сюда молиться об избавлении от кошмаров, и случайные бедолаги, кому не посчастливилось попасть в руки тех самых наёмников, которые едва не прикончили нас на реке. Всех этих людей собрали по окрестностям, привели сюда, связали по рукам и ногам и утопили.
Я спросил:
— Вы знали обо всём этом?
— Надеялась. И не смотрите на меня так. Вы не дурак, должны понять. Старик-лавочник Макбрайд, тот индеец, с которым ты дрался, индейцы, чью стоянку сожгли, и монахи, и все остальные — это жертвы в уплату великих перемен. Это просто должно быть сделано. Мы не испытываем к этим людям злости.
Уверен, это бы их утешило.
— А монах-индеец? Он ведь и не думал вас насиловать? С ним что?
— Он был из тисантри. Он знал меня. Весь вечер пялился — видно, раздумывал, говорить вам обо мне или нет. Я не могла допустить, чтобы он разболтал лишнего, тем более, когда мы были так близко. После ужина я позвала его в свою келью и пристрелила. Пуля в сердце, он умер быстро.
— Как гуманно, Гвендолин. Это делает вам честь.
— Заткнитесь, — прошипела она. — И не дёргайтесь, пожалуйста. Не заставляйте вас ещё и связывать. Успокоительное действует, вот и лежите спокойно. Если бы я не запретила тому индейцу вас трогать, вы были бы уже мёртвы и гнили бы сейчас рядом с катером. Не будьте о себе такого уж высокого мнения.
Так и знал, что дело не только в ранении — она пичкает меня каким-то зельем.
*Отчёркнуто*
Тисантри встали лагерем на берегу недалеко от острова. Здесь не всё племя — человек сорок, в основном мужчины. Всем заправляет шаман. Меня посадили в клетку — хоть она и деревянная, но сработана на совесть. Шаман осмотрел меня, как скотину на рынке, и на этом аудиенция закончилась.
Пришла ко мне и Гвендолин, а с ней Юджин, собственной персоной. Не таким я запомнил армейского друга. На лице и руках у него индейская раскраска, он худ, выбрит налысо, глаза как будто глубже вдавились в череп. Только его хромота от пули команчи говорит о том, что это действительно Юджин.
— Я поговорю с ним, дорогая.
И тут они горячо, обстоятельно поцеловались — в губы.
— Ну здравствуй, Брэм. Долго же ты добирался.
Я решил отшучиваться.
— Рад, что вы в добром здравии, сержант!
— Я должен перед тобой извиниться, Брэм. С твоей точки зрения это всё должно выглядеть очень некрасиво.
— Эта вот девушка, твоя дочурка, уже извинилась за вас обоих. Или кем она тебе приходится?
Он развёл руками:
— Мы оставили эти ничего не значащие условности. Большая часть того, чем мы жили, что считали важным — обратилось в прах в свете истинного знания. Мне больно от того, что нельзя передать это знание тебе. Было бы чудесно, если бы ты прошёл весь путь от начала до конца! Но на это нет времени, Брэм. Время заканчивается.
— Юджин, послушай, — я схватился за прутья решётки. — Не знаю, что тебе внушили индейцы, но я знаю тебя. Ты разумный человек. Оглянись вокруг. Что ты делаешь?!
Он притворно засмеялся:
— О, индейцы здесь совершенно не причём! И никто мне ничего не внушал. Хоть ты, вероятно, не поверишь, я отдаю себе полный отчёт в происходящем. Мы с Гвен сделали сознательный выбор, предпочли знание невежеству.
— Слова фанатика.
Он задумался.
— Наверное. Но это ничего не меняет.
— Что вы от меня хотите? Хотя бы это я могу узнать?
— Всё дело в твоей крови. Ты — Вашингтон. Потомок ложного короля этой земли. Королевская кровь послужит ключом к пробуждению истинного короля. Короля из глубин. Шаман тисантри расслышал его зов — прорвавшийся сквозь океан бессмысленного шума и грохота, который производит человечество. Я и сам слышал зов. Многие годы он звучал в моей голове, всё настойчивее, всё громче.
Он указал в сторону острова, где в воде виднелись спины утопленников.
— Эти жертвы привлекли внимание Короля, проникли в его сны. Но этого мало. Чтобы пробудить Короля, мы должны принести главную жертву — тебя. Гвендолин должна была привести тебя сюда. Мы не могли рассчитывать на то, что ты разделишь наше стремление и добровольно пойдёшь на смерть. Риск непозволителен, поэтому мы были вынуждены придумать историю с моим похищением. Повезло ещё, что наши наёмники не убили тебя тогда, на реке.
— Ну что ты, папа, я бы не позволила ему умереть, — сказала Гвендолин.
— Мы играем свою роль, а ты скоро сыграешь свою, — добавил Юджин. — И совершенно неважно, что мы думаем по поводу происходящего. Всё будет так, как и должно быть.
Я посмотрел на Гвендолин и у меня вырвалось то, чего я вовсе не хотел говорить:
— Значит, вот так, Гвен? После всего? Ни жалости, ни сожалений?
— Нет, Брэм. Никого не жалко, потому что жалеть человека — абсурд. Мы слишком много о себе думаем в то время, как наша цивилизация — результат ошибки. Скоро мы займём подобающее место у ног Короля. Или исчезнем, если на то будет Его воля.
Записка Абрахама Вашингтона, адресованная нашедшему
ПРОШУ ПОМОЩИ! Я в смертельной опасности. Меня держат в плену индейцы тисантри и по меньшей мере несколько белых. Они вооружены и пойдут на любое преступление. Меня обманом привели сюда Юджин Кросби и его дочь Гвендолин. Я в индейской стоянке на берегу возле острова со стоячими камнями. Точное расположение острова известно монахам из монастыря Пылающего сердца в скалах. Если собака донесла до вас это письмо, прошу позаботиться о ней, а письмо немедленно отнести представителям власти. Абрахам Вашингтон, частный детектив.
Из стенограммы выступления преподобного Руфуса Кэмпбелла перед судом присяжных, 2 ноября 18** года
Судья Гэвин Итон: Святой отец, теперь расскажите суду о том, что случилось после вашей встречи с Вашингтоном и Кросби на дороге.Преподобный Кэмпбелл: Конечно, ваша честь. С мистером Вашингтоном и мисс Кросби мы провели вместе около полутора часов. Потом обменялись припасами и разъехались — они поехали на восток, а я на запад. Я посоветовал им остановиться в монастыре Пылающего сердца в скалах. Днём раньше я гостил там сам. Как мы теперь знаем, они воспользовались моим советом... Сам же я поехал в форт Уоллак.
Судья Итон: Напомните ещё раз, по какому делу вы ехали в форт?
Преподобный Кэмпбелл: *после небольшой паузы* Я ищу дьявола, ваша честь. По моим сведениям его видели где-то в тех краях.
*смех в зале; судья бьёт молотком, призывая к порядку*
Судья Итон: Где-то в тех краях, понятно. Продолжайте, святой отец.
Преподобный Кэмпбелл: Той же ночью я заночевал в поле, а проснулся, услышав отдалённый звон колокола. Как вы понимаете, по ночам в колокола не бьют, если только не случилось что-то чрезвычайное. Есть такое слово, ваша честь, — «интуиция». Я чувствовал, что с этой парочкой что-то не в порядке. Над ними будто висело грозовое облако. Услышав колокол, я сразу понял, что это касается тех двоих. Я собрался и, не дожидаясь рассвета, поскакал той же дорогой обратно, в монастырь.
Там я застал печальную картину: монахи оплакивают убитых, проклинают девушку и её спутника. Верно сказано в послании к римлянам: «Плачьте с плачущими». Я остался, чтобы по мере сил помочь им и присоединиться к молитве по усопшим.
А через два дня в монастырь прибегает собака по имени Пальма, та, которую я уже встречал и имел удовольствие чесать за ушком. К ошейнику у неё было примотано послание от Вашингтона, нацарапанное карандашом на обрывке одежды. Повторяться не буду, здесь его уже зачитывали.
Судья Итон: И, прочитав послание, вы решили...
Преподобный Кэмпбелл: Понимаю, ваша честь. Вас удивляет, что я поехал на выручку Вашингтону. Но ничего удивительного здесь нет. Если в тебя ударила молния и ты остался жив, твой долг отныне — беречь от молнии других. Такая у меня доктрина. В любом случае помощи ждать было неоткуда, единственный форпост цивилизации в тех местах это форт Уоллак, а до него было далеко.
Судья Итон: Расскажите, что случилось на острове.
Преподобный Кэмпбелл: Монахи подсказали мне короткий путь, и лишь поэтому я успел. Когда я подъехал к побережью, ритуал был в самом разгаре. Я занял удобную позицию на утёсе — оттуда всё было видно, как на ладони. Я видел, что индейцы, числом около тридцати, собрались на острове вокруг стоячих камней, а в центре круга был Вашингтон, его по рукам и ногам удерживали индейцы.
Мне кое-что известно о подобных культурах, в основе своей они довольно схожи. Я сообразил, что лучшим решением будет подстрелить шамана, чтобы посеять панику и нарушить течение ритуала. При мне была винтовка, высокоточное оружие, которое бьёт на дальнюю дистанцию. Море сильно штормило, но я как смог сделал поправку на ветер.
В первый раз я промахнулся, но вторая пуля попала в цель. Шаман упал замертво, другие в растерянности бросились в воду, прочь от острова. Тут и Вашингтон не оплошал — он отнял у кого-то револьвер и принялся палить по индейцам. В воде это были лёгкие мишени. К тому же они не ожидали отпора и, оставшись без шамана, растерялись, как я и рассчитывал.
Я вскочил на коня и помчался в сторону острова. Я собирался проскакать по мелководью и подхватить Вашингтона. Я был совсем близко и видел всё собственными глазами...
Вашингтон посылал в индейцев пулю за пулей — он был охвачен праведной яростью и разил без пощады, без промаха. Но из-за стоячего камня вдруг выскользнула женская фигура. Как вы понимаете, это была Гвендолин Кросби. Увидев её, Вашингтон замешкался — а она выстрелила, из маленького пистолетика три раза подряд, почти в упор.
*замолкает*
Судья Итон: Продолжайте, святой отец, что же вы?
Преподобный Кэмпбелл: Тяжело говорить о том, что было дальше, ваша честь. Но я скажу, разумеется. В тот самый миг, когда Вашингтона ранили и он упал между стоячих камней... В тот самый миг — началось. Усилился ветер. Море взволновалось. Поднялся столь мощный гул, что моя лошадь как обезумела от страха, и мне пришлось спрыгнуть из седла. Путаясь в рясе, я подскочил к этой мерзавке Кросби и оглушил её прикладом. Потом бросился к Вашингтону. Он истекал кровью, и кровь просачивалась в землю. Волны поднялись, нас заливало водой. Я из последних сил взвалил на себя Вашингтона, но ноги у меня подкашивались, а потом я поскользнулся и, видимо, приложился головой о камень. На какое-то время я потерял сознание, а, очнувшись, увидел это. То самое.
Судья Итон: Будьте любезны, объясните. О чём «том самом» вы говорите, святой отец?
Преподобный Кэмпбелл: Хотите, чтобы я повторил? Извольте, ваша честь. Огромная, прямо-таки циклопическая фигура восстала из моря далеко от острова, и по плечам её текли целые водопады. Я даже не могу сказать, что испугался, нет — это было что-то другое. Удивление. Ты просто не мог представить, что однажды твои глаза увидят что-то подобное. Чудище застилало половину неба. Описать его трудно, почти невозможно. Всякий раз, как я пытаюсь это сделать, я словно вынужден заново вспоминать родной язык.
*задумывается*
Это была исполинская помесь человека, рыбы, осьминога, медузы и летучей мыши. Понимаю, что вы бы предпочли более конкретное описание, но, боюсь, у меня не получится. Конечно, это могла быть лишь галлюцинация от удара головой, но я умею отличать сны от яви и говорю с полной уверенностью: всё это было взаправду.
*шум в зале; судья призывает к порядку*
Преподобный Кэмпбелл: Я лишь благодарю Господа, что чудище не заинтересовалось нами, а решило уйти обратно под воду. Оно стало огромными шагами уходить в океан и погружалось всё глубже и глубже, пока его безобразная голова не скрылась под водой окончательно. Индейцы — те, кто уцелел, — к тому моменту уже не обращали на нас с Вашингтоном внимания. Кто разбежался, а кто бился в языческом экстазе, увидев чудище.
Когда я вытащил полуживого Вашингтона на берег, он спросил у меня: «Что вы здесь делаете? Исполняете долг христианина?» Я ему на это ответил: «Долг человека».
И вам скажу то же самое. Меня вело желание уберечь ближнего, больше ничего. Я с удовольствием отвечу на любые вопросы, ваша честь, но уверен, что сказал всё, что мог, и добавить мне нечего.
Письмо мистера Л.Дж.Валентайна мистеру А.Атерсону, 7 ноября 18** года
Дорогой Атерсон!
Я ознакомился с материалами по делу Вашингтона и Кросби. Нетривиальное чтение!
Оба дневника кажутся мне подлинными. Если это и подделка, то весьма умелая. Однако, я подозреваю, что записи Кросби могли быть написаны или исправлены задним числом для сокрытия истины, на это указывает ряд нестыковок в её поздних записях (см. например запись от 29 и 31 августа) и ещё кое-какие детали. Но выводы делать рано. Пусть моё подозрение пока останется между нами.
На неделе я планирую посетить Кросби в женской тюрьме и Вашингтона в лечебнице (говорят, он очень плох, но будем надеяться на лучшее). Разговор с ними даст основания хоть что-то утверждать наверняка.
Напишу тебе, как только будут новости.
Остаюсь твой друг,
Л.
P.S Найдётся ещё что-нибудь столь же захватывающее — присылай, почитаю!
P.P.S Что касается пресловутого «чудовища», о котором рассказал Кэмпбелл, то я сочту за лучшее воздержаться от комментариев и напомню, что подобные вопросы лежат далеко вне сферы моих компетенций, да хранит нас милосердный Бог.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге