Вендиго

Глава 1

Местная житуха итак особо не наполнялась всякого рода удовольствием, но зима в Сивяково всегда выдавалась особенно тяжкой. Уж больно суров был забайкальский климат, хотя, как известно всем местным, так было не всегда. Но температурой здесь уже никого не удивишь — не это было проблемой, а вот экономика падала стремительнее любого ртутного столба. Побывав в столичных городах, меня по сей день удивляет то, как в России 21 века вообще могло существовать такое место как Синяково. Здешние улицы — зловещие, вечно туманные, одним только своим видом нагоняли на душу неимоверную тоску. Байки о том, что местный туман в прямом смысле этого слова заволакивает не казались беспочвенными. Я действительно боялся зайти за угол и больше не вернуться. Все боялись. Поэтому я не ходил один дальше школы даже будучи подростком. Никто не ходил. В Сивяково было опасно быть смелым. А так как мамы никогда не было рядом, а дома я должен был приглядывать за сестрой, свои будни я скрашивал бесцельным наблюдением серых пейзажей в окне, выходящем на проезжую часть. Видимо пытался обнаружить какие-то намеки на жизнь, но за все 18 лет так и не увидел ни одного прохожего.

После этого данные в интернете о населении кажутся детскими сказками или бредом сумасшедшего. Эти статистики и собирать было некому — я все ещё не уверен, что у села вообще существовала какая-то администрация. Сомневаюсь, что что-то изменилось. Сложно поверить в то, что деревушка третьего мира где-то за Байкалом, больше своим положением напоминающее блокадный Ленинград, вообще отмечена на картах. Люди сюда не приезжают и не уезжают. Всё остаётся неизменным и абсолютно лишенным каких-либо перспектив.

За трапезой в роскошных ресторанах я с ужасом иногда вспоминал наши пустующие столы и разочарованные детские глаза, когда мама в очередной раз приходила домой с пустыми руками. И эту тупую боль в животе, словно тень сопровождающую меня все детство. И эти сжатые от холода руки моей тогда ещё совсем маленькой сестрёнки. Я всегда с изумлением смотрел на то, какой умной для своих девяти или десяти лет, уже точно не вспомню, она растет. Она часто убаюкивала меня холодными ночами, хотя, казалось бы, должно было быть наоборот. В целом многое умела и брала на себя. С ней я не чувствовал себя старшим братом. Поэтому больнее всего в моем отъезде было осознавать, что я забываю ее ласковый детский голос, постоянно окружающий меня раньше.

И я предпочел просто не осознавать это, чтобы не мучаться. Не вспоминать всё это вовсе. Всю жизнь только и мечтал о том, чтобы стереть эти ужасы из памяти. Хотел зажить по-новому. Да и головой был погружен в свой успех: быстро пристрастился к столичной и непривычно комфортной жизни.

Удача была ко мне действительно благосклонна. Я бы даже сказал, что слишком. Я быстро поднялся и за прошедшие пять лет возвел вокруг себя бизнес, на данный момент приносящий мне приличный пассивный доход.

Я ведь был единственным, кто был убежден в том, что выход есть. Я бежал как трус. Не мог иначе. И в этом нет моей вины?

С недавнего времени эта мысль стала посещать меня гораздо чаще. Она, словно заноза под ногтем: ранила, но никак не вытаскивалась. Назойливо заполняла всю мою голову. Ведь я не должен был сдаваться. Не должен был бежать. И не должен был их всех бросать.

Мне потребовалось ещё несколько месяцев, чтобы перестать бороться с этими мыслями. Чтобы когда-то холодеющие и голодающие дома, откуда я стремительно бежал пятью годами ранее, сейчас показались из окна новенькой иномарки.

Здесь таких машин никогда не водилось — здесь и людей «таких» никогда не водилось. Я был первым и возможно последним.

***

Улицы Синяково все также пустовали. В домах все также не горел свет, а всюду царила гробовая тишина. Я в какой-то момент даже подумал, что село окончательно опустело и мой визит бесполезен. Это было более чем вероятно, но неизвестная надежда внутри все ещё была жива и заставила меня сделать шаг вперёд. Но прежде этого мой взгляд упал на лежащие у окон хрустальные сугробы, отражающие лунный свет. Это был единственный на всю местность источник света. Было трудно их не заметить.

Казалось, ещё покидая салон автомобиля, небо только вечерело, а уже сейчас на нем взошел полумесяц. Дни здесь, конечно, были короткими вне зависимости от времени года, но зимой дело доходило до абсурда. В детстве мне казалось, что рано или поздно тьма затмит свет окончательно. Что никто просто больше не проснется утром, ведь утра не будет существовать. Вновь оказавшись под этим небом спустя столько лет эти фантазии все меньше кажутся такими нереальными.

Выйдя из машины я также сразу отметил некоторые изменения, ощутимые даже в воздухе. Возможно, от непривычки, но погода показалась мне не просто холодной, а не естественной. Пальцы коченели до боли, небо плотно заслоняли густые тучи, а ресницы замораживались так, что кололи глаза при моргании. Зима в Сивяково всегда была суровой, но не настолько! Словно сама погода была против моего приезда. Это ощущение плотно засело в моей голове, но я не придал ему большого значения. Как никак, прошло приличное количество лет? Многое должно было измениться.

Прошло ещё несколько секунд, прежде чем я переступил порог отчего дома. Я мысленно прокручивал в голове возможные сценарии и свои оправдания. Готовился к худшему. Всё желал забыть, но от прошлого, как видите, не убежал?

Ботинки сдавливали ступни с трехкратной силой, словно поддавая мое тело вперёд. Дверь отворилась сама собой, но вместо знакомой материнского лица передо мной предстала глубокая и уродливая старуха. Увиденное повергло меня в ужас. Даже не знаю, было ли хуже, если бы дом был пуст.

Она сидела в углу и смотрела прямо в дверь, словно знала, что сейчас кто-то войдёт. Я не мог поверить в то, что эта женщина была мне когда-то знакомой и родной. Не́когда уставшие, но всегда позитивные глаза больше не наполнялись блеском и надеждой при виде своего ребенка. Они не наполнялись ничем. В них читалось полное безразличие и холод,  проронивший мою душу до самых костей. Всякий раз, когда мои растерянные глаза цепляли этот умиротворяющий взгляд, я чувствовал, как в помещении становилось даже холоднее чем на улице. Я не мог ни сдвинутся с места, ни выдавить из себя ни слова от той отвратительной мысли, что не узнаю родную мать. Глаза упали в пол: я засомневался, не ошибся ли домом, или даже селом? В это очень хотелось верить, но мою внутреннюю борьбу прервал глухой и хриплый голос, возникший словно из ниоткуда, из самых глубин моего подсознания.

— Святик вернулся... — на деле беззвучно вымолвила бабка. Она просто беззвучно открывала рот, но я на удивление понял ее без слов и не взял этот факт во внимание. Уголки её глаз опустились вниз, а обветренные губы растянулись в теплой улыбке. Эта улыбка казалась знакомой и даже искренней, но вовсе не родной. Я прямо таки слышал треск в то время, как она ее натягивала. От не естественности, или от сухости губ — не знаю, но это был отвратительный звук, который, казалось бы, не уловил бы никто кроме меня.

Я только тогда окончательно удостоверился в том, что она меня узнала. Только тогда окончательно узнал ее сам. Мои глаза начали бесконтрольно наполняться слезами, а ноги подкашиваться вперёд. Я упал ей в колени. От моей бывалой уверенности не осталось ни следа. Никогда бы не назвал себя сентиментальным человеком, но я не думал, что все так выйдет. Правда не думал.

— Мам, — отрезал я, сильнее уткнувшись ей в колено. — Я выбрался, мам, посмотри, я выбрался! Видишь... — проглатывая из-за слез половину окончаний, пытался объясниться я. — Мы больше ни-ког-да, слышишь? ни-ког-да не будем голодать. Переедем в столичный город, можешь выбрать любой! Или, если хочешь, вообще в другую страну? Ты только скажи! Отдадим Алинку в престижную школу! Накупим ей красивых платьев, конфет вообще любых какие выберет! И дома всегда будет тепло! И тебе больше не придется таскать дрова! Не придется ранить руки — я взял её озябшие ладони и приложил к своим щекам в надежде почувствовать хоть какое то тепло. — Вы никогда больше не будете ни в чем нуждаться, ведь я смог, мам. Смог выбраться!

Вместе со слезами я пытался избавиться от невыносимого чувства стыда и вины. Паралельно вспоминал, каких трудов мне стоило сейчас делать такие громкие обещания. Хотелось, чтобы она мной гордилась. Чтобы могла на меня положиться хоть сейчас.

Боковым зрением я старался следить за реакцией мамы, но она держала лицо прежним и лишь продолжала гладить меня по голове, внимательно выслушивая весь обрушившийся шторм эмоций. Слезы смешались с соплями и уже начали затекать в носоглотку. Я наконец замолчал, чтобы не сорвать голос и отдышаться. Старуха слегка отстранилась, и начала ворошить карман своего халата. Я молча наблюдал за ее действиями: не такого ответа я, конечно, ожидал после таких откровений, но она, хотя бы, не разгневалась, на том спасибо.

Внезапно в её руке показалась серебряная сережка, сразу ударившая в мою память. Я вопросительно поднял голову, но окончательно осознал ее намек только когда огляделся по сторонам. Она не проронила не слова, но я моментально понял все и без них. В красном углу, месте, где стояли все иконы, между тех затесалась маленькая фотография знакомого детского личика, едва заметного сквозь траурный кружевной платок. Я опоздал.

Мама переложила серёжку мне на руку и сверху накрыла пальцами, полностью заключив ее в мою ладонь. Я снова обернулся на нее, но не мог сказать больше и слова. Мои многообещающие речи не имели смысла после этой ничтожной новости. Ничего в этой жизни больше не имело смысла. Я чувствовал себя абсолютно раздавленным, но не мог плакать: это было большее, чем просто чувство вины — мой мир действительно оказался перевернут вверх дном всего за пару минут.

— Как давно? — коротко спросил я, понимая, что фотография принадлежит ещё совсем юной, не повзрослевшей Алине. Вот уж не знаю, что мне хотелось в тот момент услышать больше: что я опоздал на немного и такая фотография взята случайно, или что она действительно умерла в показанном возрасте?

Я требовательно смотрел в мамины безразличные глаза с дрожащими коленками, но ответа не получил. С каждой секундой её невыносимого молчания мои кулаки сжимались все сильнее.

—Разве я заслужил наказания молчанием даже в такой момент?! — я вдруг вспомнил, как она наказывала меня подобным образом в детстве. А мы ведь итак почти не виделись и не разговаривали.

Прошло еше десять, двадцать, тридцать секунд...довольно! Уходя, я хлопнул дверью так сильно, что казалось, дом затрещал по самым швам.. Я стремительно двинулся в сторону машины. Действительно был готов взять и снова бросить все на повал.

— Святослав?! — вдруг сквозь ночную синеву послышался неизвестный отклик, когда я пробирался сквозь сугробы. На свой страх и риск я начал вглядываться в стороны, но никак не мог понять, откуда исходит этот зов: он то приближался, то отдалялся, смешивался с темнотой и метелью до тех пор, пока чья-то тонкая рука не схватила мою куртку. Я зажмурился, ожидал худшего, но не сопротивлялся.

— Свят! Ты, что-ли?! — внезапно сквозь темноту передо мной прояснилось незнакомое мужское лицо. Мужчина, приблизительно моих лет, весь обросший бородой и не имеющий нескольких зубов, смотрел сейчас на меня с необычайной до тошноты радостью. — Ну-у, Сашка Головацкий! Вместе в «Ореоле» занимались ещё! — уточнил он, и я наконец признал своего товарища, ведь речь шла о единственной на все село футбольной секции, прикрепленной к школе. Сложно было его не вспомнить, так как занималось в ней от силы человек шесть, как и сама школа не ставилась большим количеством учеников. Поняв это, я сразу приободрился, ведь пока что он был единственным, кто явно был мне по-настоящему рад.

Слово за слово мы приняли решение перебраться в более спокойную обстановку. Нам явно было о чем поговорить. По дороге приятель что-то увлеченно мне рассказывал, но, честно говоря, я не разобрал ни слова из-за метели. Только делал вид что слушаю. Но я не могу сказать, что мне было неинтересно, скорее, мне просто было очень неловко видеть его спустя столько лет и даже разговаривать так, словно ничего не произошло.

Уже спустя пару минут сквозь туман начало прояснятся многоэтажное здание. Чем ближе мы к нему подходили, тем больше этажей прояснилось. И тем больше отпадала моя челюсть. Я не поверил своим глазам. Совсем не ожидал, что такие здания в Сивяково вообще существуют. Уже тогда мне стало ясно, что мой визит будет полон сюрпризов.

— Многое изменилось, сам знаешь, — начал Сашка, подводя меня к двери. — Вот уж не знаю, кому мы вдруг стали полезны, но года еще два назад, не поверишь, но к нам приехали с гуманитарной помощью! — мне приходилось наклоняться, чтобы расслышать его сквозь метель. — Ну-у, и сейчас мало кто живёт в своих домах, все продали и перебрались сюда. Здесь бесплатное питание, отопление, вода. Что-то типо общежития или отеля?

Я усмехнулся ему в ответ. Сказанное казалось бредом сумасшедшего, детскими сказками, да чем угодно, кроме правды! Всем ведь в этом мире давно известно, что ничего не делается просто так? Не могу поверить, что кому-то было выгодно организовать этот аттракцион невиданной щедрости. А в то, что этим занялась администрация села и подавно не поверю.

Однако, как бы то ни было, это общежития существует и прямо сейчас стоит передо мной. Все его восемь этажей. А это значит, что все таки кому-то это да было выгодно. У меня, как у предпринимателя, это, конечно, вызывало вопросы. Хотя, это вызвало бы вопросы у любого жителя? Что здесь, черт возьми, происходит?

Мы прошли в здание. Я не знал, чего ожидать, но был приятно удивлен. В помещении было тепло и оживлённо, а с порога запахло свежей выпечкой. Слева от коридора располагался холл, в котором было сосредоточено большее количество людей и даже новогодняя ёлка. Справа — общий стол, за которым трапезничали остальные. Интерьер не блистал роскошью: был выполнен в традициях советского времени, скромно и довольно вычурно, но с душой. Коридор был застрелен пёстрым ковром и вел к сцене, прямо посередине которой располагалось чучело головы лося. Это было первое, что бросилось мне в глаза. Владелец этого здания был либо иностранцем, либо сказочно богатым, раз мог позволить себе такой сувенир: в Сивяково лосей не водилось, люди были одновременно на дне и вершине пищевой цепи.

Неподалеку дети играли в настольные игры, старики гоняли нарды, а почтенные дамы обсуждали рассаду. Все оживлённо болтали и даже смеялись. Это зрелище грело мне душу, и я на время отсрочил свои подозрения. Не помню, когда в последний раз видел жителей Синяково такими счастливыми. Не мог поверить, что те замученные лица моих одноклассников, соседей и вообще всего того минимума, с кем я был знаком могли превратиться в это.

Мы разделись и сели за стол, где уже даже было накрыто. Причем довольно прилично. Судя по всему, меня никто не узнал, как и я особо не нашел среди этих людей знакомых. Наверное это и к лучшему.

— Я был так удивлен, когда тогда не достучался до твоего окна, — вдруг начал Саша. Он пытался сохранять на своем лице улыбку, но я прекрасно слышал в его словах нотку обиды. — Так...какими ты здесь судьбами? — спросил тот, передавая мне в руки столовые приборы.

— Как мама поживала? — у меня не было желания ворошить прошлое и я намерено проигнорировала его вопрос, перейдя к самой сути. Саша замешкался.

— Ты же...?

— Да, я уже знаю про Алину, — перебил его я. —

Однако мама не захотела мне об этом рассказывать, и я хотел бы узнать об этом от тебя.

Вдруг приятель вылупился на меня и в воздухе повисло неловкое молчание. Я насторожился.

— В общем, Свят, старость — не радость там, все дела, Светлана Игоревна то... — никак не мог подобрать слова тот. — Голос она потеряла, — я вопросительно поднял одну бровь. Потеря голоса — дело незамысловатое, простудилась, может быть? — Точнее, язык. Ты только не переживай! Это... — вдруг заявил тот, поглаживая меня по плечу, а я моментально нахмурил брови ещё сильнее.

— Что значит язык потеряла?! Ты надо мной смеёшься сейчас? — я неловко и нервозно улыбнулся, ожидая, что этот болван сейчас раскроет свой пранк. Но прошло две, три, пять секунд, а Сашка все также молчал. Я тяжело выдохнул и вилка сама собой выпала из моих рук. Все дальнейшие его слова проходили у меня мимо ушей: я наконец понял, почему она вела себя так странно. Понял, как тогда странно повел себя я. Я взглянул в тарелку. Гречка с мясной подливой выглядела и пахла просто восхитительно, но мне и кусок в горло больше не лез. Она буквально съела свой язык от голода.

***

С того разговора прошло ещё несколько дней в практически полной изоляции. Все это время в моих мыслях рисовалась ужасная картина инцидента с моей матерью. Я изредка выбирался из комнаты, но даже за это время успел узнать подробности смерти Алины от местных поселенцев. Все люди, как поголовно рассказывали мне о внезапной и бесследной пропаже месяца два тому назад. Меня ещё больше разбивал тот факт, что я опоздал всего на пару месяцев. В этой пропаже не было ничего примечательного, но все это казалось мне до боли неправдоподобным. Все эти люди словно были заранее закодированы на диалог со мной: отвечали шаблоном, одними и теми же словами, да даже смотрели на меня одинаково наигранно! Я даже могу допустить предположение, что Алина просто сбежала, как и я когда-то. Яблоко от яблони, как говорится недалеко ябнулось. Но зачем ей нужно было бежать, если жизнь уже изменилась в лучшую сторону? Я чувствовал, как медленно схожу с ума, пытаясь найти хоть малейшую зацепку в пользу того, что моя сестра жива.

Инцидент с мамой не обошел меня стороной. Мне была невыносима та мысль, что моя мать скорее всего психически больна по моей вине. Все это ведь можно было избежать, если бы я приехал раньше? Если бы уберёг их всех. Этот её безразличный взгляд намертво засел в моей голове и после этой истории приобрел иной, более жуткий смысл. После всех ужасающих историй я не мог больше и близко ее видеть. Одно только воспоминание о ней заставляло мое тело покрываться мурашками. Даже не потому, что вины пожирала меня изнутри, а потому что мне было просто невыносимо чуждо. И не просто чуждо. Мне было по-настоящему страшно.

В какой-то мере мой приезд действительно не имел смысла. Моя сестра умерла, мать обезумела, а родное село оккупировал неизвестный предприниматель, заставивший людей продавать свои дома взамен шансу на жизнь в общежитии, в котором я и сам прячусь сейчас. Ощущение опасности не покидало меня ни на секунду. Я не мог сидеть здесь вечно, но и не знал, что делать дальше.

Неприятное урчание в животе вдруг напомнило мне о том, что я не ел уже около двух дней. На тумбочке я заметил вчерашний нетронутый поднос, который мне приносил Сашка. На удивление, еда на нем ещё казалась свежей и я без лишних церемоний взялся за столовые приборы.

Это был первый раз, когда я пробовал местную еду. И это было просто божественно. От того ли, что я не ел два дня, но местная пища была действительно даже лучше, чем столичная. В дверь внезапно постучались, я вздрогнул от неожиданности, но сразу узнал в этом почерк Санька.

— Мне нужно переговорить с владельцем этого места, — уверенно заявил я старому другу, когда тот прошел в комнату и сел на кровати рядом. Прежде чем уехать, мне нужно было удостоверится в том, что Сивяково действительно в надёжных руках. Сашка тяжело вздохнул в ответ.

— Я понимаю, что наше детство оставило у тебя не лучшие впечатления, прекрасно понимаю — сам все это испытывал, — он взял меня за руки, состроив сострадательный взгляд.— Но мы уже давно не дети, понимаешь? И Синяково уже давно не место для выживания. Я понимаю, что тогда ты хотел спастись, а сейчас спасти, но ты не был здесь все эти годы. Я прошел эту "эволюцию" с остальными жителями, и мы прошли ее без тебя, — каждое его слово впивались в мое сердце все более колкой стрелой. — Я чертовски скорблю твоим потерям, но твои подозрения стоят на грани паранойи. Я лишь боюсь, что такими темпами ты перейдешь эту грань! Попросту сойдешь с ума, как твоя мать. Возможно, у вас в роду это генетическое, кто знает.

Его слова действительно меня оскорбили. Не понимаю, с какой целью он акцентировал такое внимание на мне. Я итак чувствовал себя виноватым, но после этого чувствовал себя полным дерьмом. «Мы прошли эту эволюцию без тебя, ля-ля-ля». Хочет сказать, что я сумасшедший? И что вообще семья у меня ку-ку? Говорил такие банальные вещи, словно я маленький ребенок!

Я выхватил у него из рук поднос, а самого выставил за дверь без лишних предисловий, напоследок кинув разве что только три весёлых слова в его адрес. Не знаю, что так вывело меня из себя. Я никогда не был таким эмоциональным, как после возвращения в Синяково. Это место делало что-то странное не только вокруг меня, но и со мной.

Свою злость я выместил на тарелке. Сам не заметил, как в какой-то момент начал есть руками. Мясо вываливалось из моего рта, сочилось и брызгало во все стороны, но я засовывал его назад с какой только мог силой. Чудесный вкус местной столовки действовал на меня словно успокоительное, и с каждым кусочком меня все больше отпускало, а мысли становились яснее.

-

С последнего визита Саши прошел ещё день, голод заставил таки меня выйти из комнаты. Да и разыскать самого друга не было бы лишним. Я переосмыслил его слова и понял, что доля правды в них все таки имелась: я действительно был через чур подозрителен. Какая вообще разница, откуда выделены средства на это общежитие, если люди в кой том веке счастливы в этой чертовой деревушке?

Как никак, он был моей единственной поддержкой. Он так безусловно принял меня спустя пять лет, а я позволил себе обидеться на правду и обидеть его самого.

***

Прошло ещё около недели и я быстро отпустил все свои переживания. Мне все ещё было жутко видеться с матерью, но я предпочел просто этого не делать. Возможно, больше никогда. Я стал относиться к вещам проще, и это меня спасло.

Я начал общаться с жителями и уже не замечал их бывалых странностей, стал выходить гулять, полноценно кушал три раза в день, обрёл неплохой авторитет у детей за счёт того, что рассказывал им на ночь страшные истории из своего же детства. Но я больше не испытывал страха, рассказывая о тумане, которого так сильно опасался ещё пять лет назад!

— Хотите знать, почему забайкальский климат так суров? — начал я рассказывать очередную легенду, собрав детей в кругу у новогодней ёлки. — Ещё в 1737 году, когда наше село только основали, как говорили старейшины, его населил злой дух! — их лица замирали в предвкушении с каждым моим словом, и я был рад быть услышанным. — Охотники того времени были не благодарны дарам природы. Занимались нелегальной охотой в наших лесах. Поэтому дух холода и голода, Ве...— я на секунду замолчал, пытаясь вспомнить имя. — Веснушка, ха-ха! Обозлился на них и вот уже не одно столетие мстит жителям Сивяково суровыми зимами.

— А где Веснушка сейчас? — вдруг спросил обеспокоенный детский голос. Я не был готов к такому вопросу, но к счастью, ситуация замялась как-то сама собой.

Никакая богатая жизнь не сравнилась с тем теплом, что я ощущал сейчас, здесь, в родном, когда-то ненавистном селе. Но Сашу я с тех пор больше не видел. Постоянно осматривал каждый проходимый угол, но он словно испарился. Он был одним из немногих, я бы даже сказал, одним из единиц, кто не продавал свой дом и не перебирался в общежитие. Этот факт меня удивил, и я даже ходил к его дому, но не обнаружил его даже там. В какой-то момент я даже подумал, что он уехал из села. В какой-то мере мне было приятно думать о том, что и он, и Алинка на самом деле просто уехали отсюда и нашли свое счастье в чем-то другом. Было приятно жить в своих иллюзиях.

Вторник. Обычный вторник, как обычно наполненный радостью, отличался только тем, что был последним в уходящем году!

На улице стоял мороз. Все такой же экстремальный, как в день моего приезда. В этом плане Синяково оставалось все тем же. Меня иногда сильно удивлял этот контраст между нашим общежитием, напоминающем рай на земле, и все ещё устрашающими и безжизненными улицами.

Сегодня из нашего окна сверкали новогодние огни. Женщины собирали новогодний банкет, мужчины помогали развешивать гирлянды, а я играл с их детьми, так как неплохо с этим справлялся. Всегда хотел завести ребенка, но не находил на это время в Питере, так как был поглощён бизнесом. Поглощён настолько, что не замечал самого главного — чего-то более ценного, чем деньги.

До боя курантов оставалось ещё около двух часов, но мы уже собрались за столом. Рядом не было самих близких, но я не придавал этому значения. Даже чужие люди за это время успели стать мне родными.

— Благодарим, Вендиго! — вдруг хором произнесли люди, сложив руки у груди, а я схватил на лету. Это было похоже на молитву, но подобной религии я не знал, а вот имя это...«Вендиго» казалось знакомым. Точно! Должно быть, это имя владельца общежития? А я говорил, что он, должно быть иностранец! Казалось, я уже слышал это имя раньше. Возможно, случайно подслушал чужие диалоги.

Я ткнул плечом своего нового товарища, сидящего рядом, чтобы утвердиться в своих предположениях.

— А этот...владелец, даже на новый год в люди не выходит? Хотелось бы пожать ему руку, что-ли, — сосед подтвердил мои слова, и я наполнился ещё большим предвкушением.

Зал наполнился звуками столовых приборов и оживленных бесед. Я приступил к трапезе. Я постоянно прерывался на то, чтобы обменяться с соседями парочкой слов, параллельно опустошая свою тарелку супа, поэтому обратил на нее внимание только тогда, когда ложка вместо жидкости упёрлась во что-то твердое.

Тарелка с треском упала на пол, разлетевшись на тысячи мелких осколков. Детский хохот резко стих: все замолчали и повернулись на меня.

В числе осколков лежало окровавленное человеческое ухо. Вместе с серёжкой, идентичной той, что всегда хранилась в моем левом кармане. Серёжкой Алины. Я внезапно понял, что все это время ел с таким аппетитом. Кого все это время ел.

Что-то тяжёлое влетело в мою голову, и я упал лицом прямо в осколки, но сознание не потерял. Мое лицо покрывалось сотней увечий, но я не мог кричать, так как они изрезали мою глотку. Краем глаза я увидел, как несколько мужчин спускают со стены главного хола чучело лосиной головы. Толпа замерла в ожидании, но в их лицах читался скорее не ужас, а предвкушение! Чучело доставили прямо ко мне, и взяв по две стороны, широкого разорвали его пасть. Кто-то грубо оттянул меня за волосы, и ударил прямо в него: в широко разорванную пасть лося.

— Прости, дети хотят кушать, — внезапно из-за спины послышался голос Саши.