В объятиях ночи

Соперники

Едва слышимый гул старой лампы накаливания привычно нарушал ночную тишину повидавшей виды однокомнатной квартиры в спальном районе Де-Мойна.

Эдвард лениво сидел на скрипящем деревянном стуле, неспешно заряжая новый магазин в свою «беретту». Его взгляд был обращён на Томаса, что медленно исходил кровью, сочившейся из множества отверстий в его теле.

– Не знаю, на что ты рассчитывал, когда открывал мне дверь, – несколько озадаченно, но в то же время безэмоционально, процедил Эдвард.

– Ты ведь хотел смерти этой суки не меньше меня!.. – Томас закашливался.

– И до сих пор хочу, – Эдвард неспешно поднялся и направился к кухонной столешнице, облокотившись на неё своей пятой точкой, – но знаешь, что нас с тобой отличает в данном моменте?

Побледневшее лицо Томаса выражало боль и недоумение от происходящего.

– Ты всегда был её любимчиком. Не знаю, может, у тебя кровь слаще или ты просто сам по себе оказался для неё привлекательным, но факт остаётся фактом.

Лицо Томаса преобразилось, из его рта донёсся еле сдерживаемый нервный смешок:

– Так всё дело только в этом? Банальная ревность?

Эдвард включил электрический чайник и начал искать заварку для чая:

– Твою мать, у тебя есть что-нибудь, кроме кофе?

Томас лишь безучастно смотрел на Эдварда.

– Слушай, это как-то невежливо, не находишь?

– А разве вежливо с порога стрелять в хозяина?

– Вопросом на вопрос не отвечают.

Эдвард открыл холодильник и довольно улыбнулся:

– Ах, сладкая кровь нашей госпожи. Надеюсь, ты не возражаешь, если я всё это заберу себе?

Томас лишь судорожно показал гостю средний палец.

Не замечая этого, Эдвард начал складывать оставшиеся пакеты с кровью в свою сумку, оставив один в своих руках, слегка испив из него. По телу убийцы пробежалась лёгкая дрожь, которая моментально взбодрила его и придала сил. После череды отборных матов от чувства эйфории, он подошёл к умирающему собрату-гулю.

– Ты уже давно не принимал витэ госпожи. Ты не заслужил подобной любви от неё. Ты – ничтожество, ничем не примечательный репортёр жёлтой газеты. От меня как от детектива ей гораздо больше пользы. Я ещё смогу добиться её любви. А когда она сделает меня своим чайлдом, я заберу всё, что ей было так дорого. И даже убью её.

– Мечтать не вредно, – сплёвывая кровь, процедил Томас, – она не столь глупа, чтобы закрыть глаза на мою смерть. Тебя постигнет участь куда страшнее моей, когда она узнает о том, что ты сделал.

– А вот тут ты ошибаешься, милый Томас, – Эдвард вернулся ко входу в квартиру и принёс канистру с бензином, – всё можно обыграть как несчастный случай. Плюс моих связей хватит, чтобы замять дело о поджоге.

– Мелкая дрянь..., – глаза Томаса всё больше напоминали стекло.

Эдвард обильно облил тело Томаса бензином и, отступая, провёл тонкую дорожку капель к окну.

– Хорошо, что ты живёшь на втором этаже, Томми.

– Катись к чёрту...

– Там и встретимся, – Эдвард бросил зажжённую спичку на капли бензина и прыгнул из окна.

Глаза чудовища

Оливия с ужасом смотрела на бездыханное тело мужчины. От укуса на кисти всё ещё слабо струились остатки крови. В глазах мужчины словно отпечатались грани страха и наслаждения, а на лице застыла крайне странная улыбка. Райан неспешно подошёл к девочке. Та лишь жалобно развернулась к парню и истерично принялась смазывать со своего рта излишки крови. В её нежных карих глазах можно было увидеть мелкие искры того потаённого огня, что сжигает и развращает каинитов каждую ночь.

– Вот, что бывает, если дать Зверю волю, – ровно и спокойно проговорил Райан.

– Н-неужели он м-мëртв? – Оливия еле выдавила эти слова сквозь трясущиеся челюсти.

– Мертвее не бывает. И увы, это далеко не последний, кого тебе предстоит съесть.

– Н-но ведь ты учил меня, что нельзя съедать до конца...

Райан осознал, что если он не возьмëт ситуацию в свои руки, то Зверь окончательно одолеет столь неустойчивую, пускай и мёртвую, но всё же детскую психику. Потому он аккуратно прикоснулся к щеке Оливии своей ладонью, и её страх постепенно отступил.

– Да, если хочешь прожить и дальше, то никогда не убивай. Питайся аккуратно, зализывай укусы, но не убивай. Ибо однажды эти трупы станут причиной как твоей Окончательной Смерти, так и многих других. И не факт, что ты умрёшь от рук охотников. За тобой могут прийти и другие сородичи. Помни об этом.

– Хорошо, я буду помнить об этом, – голос Оливии стал спокоен.

Райан потянул уголок своего рта в знак солидарности:

– Теперь самое неприятное: избавиться от тела. Райан наклонился к шее трупа и аккуратно зализал раны от укуса.

– Не стой столбом, – сказал он Оливии, – рядом сточная канава. Оставим его там.

На вершине так одиноко

Вновь я возвращаюсь к своему дневнику. Каждую прожитую ночь я всё больше убеждаюсь в том, что эта тетрадь – единственное, не побоюсь этого слова, существо, которому я могу довериться. Но даже при таких раскладах меня всё равно терзают сомнения о том, могу ли я доверять самому себе.

Прошло уже тридцать лет с момента, как мне были дарованы Объятия. Мой сир сдержал своё обещание, и в обмен на продолжительное служение его капризам я смог добиться авторитета среди прочих сородичей Статен-Айленда. Восемнадцать лет лизания задницы здешнему барону, моему сиру, окончились тем, что старик встретил свою Окончательную Смерть в ходе потасовки с бруклинскими Гангрел за охотничьи угодья.

И вот уже почти двенадцать лет я безраздельно правлю вверенным мне Статен-Айлендом. Все проживащие здесь сородичи время от времени заходят ко мне в поисках защиты и разрешения дрязг настолько мелочных и ничтожных, что порой мне самому хочется просто послать их куда подальше. Мне откровенно плевать на их нежизни, равно как и на их споры, но как представитель благородных Вентру, я не могу просто отвернуться от своей паствы. Как барон здешних анархов, я обязан привести их к процветанию. Хотят они того или нет.

И между тем я испытываю невероятное одиночество. Возможно, за эти долгие годы моё тело не успело целиком омертветь, и что-то ещё способно будоражить мою проклятую душу. Хотя это, скорее, напоминает то, как обезглавленная курица продолжает ещё какое-то время бегать или меня одолевает один из возможных психозов, к коим так уязвимы подобные мне.

Пару ночей назад я наблюдал своих годовалых внуков. Невестка моего Дерека очень любит вечерние прогулки с детьми по Ботаническому Саду. Скорее всего, моё имя ей неизвестно, равно как и моя внешность, но я не могу подвергать опасности Маскарад. Пускай Статен-Айленд и не примкнул к Камарилье, но Маскарад должен соблюдаться.

Странное и горькое чувство терзает меня при виде этой картины. Моя родня, моя семья. Но всё это из прошлой жизни. Им ни к чему знать весь тот истинный ужас, что царит не только на улицах Нью-Йорка, но и во всём мире. Это неведение для них благо. Но в то же время я до сих пор сожалею, что из меня не вышел достойный отец, и мне не суждено более ощутить любовь близких и родных.

Всё, что я могу – лишь служить и повелевать. И вся эта боль протянется за мной вечность, пока Окончательная Смерть наконец не настигнет меня.

Напряжение между нами

Общий зал капеллы был практически пуст. Тёплый свет одинокой лампы приглушённо освещал бежево-алые стены, оставляя мягкие тени от шкафов стенки и журнального столика.

Эд вольготно расположился на диване, поставив бумажный стаканчик из ближайшей кофейни на стол. Он прикрыл свои глаза, а лицо расплылось в улыбке. Та шатенка из «Кафе дэ Ом» разбирается в напитках. Терпкий вкус киндзмараули – одно из немногих вещей, что всё ещё будоражит его проклятую душу.

Тишину блаженства нарушил резкий скрип парадной двери.

– С возвращением домой, Мэтью. Надеюсь, ночь была к тебе благосклонна? – голос Герхарда, сира Мэтта и Эда, как и всегда, был преисполнен такта и педантичности.

– Доброй ночи, мастер Герхард, - Мэтт явно сдерживал свои истинные эмоции, но тот прекрасно понимал, что всё снова упирается в Традиции, – мне удалось найти некоторые зацепки, но, чтобы разрешить возникшие задачи, мне понадобится помощь Эдриана.

На пару секунд вновь повисла тишина, но затем шаги устремились к общему залу:

– Ты – гандон, знал об этом? – раздражённо процедил Мэтт.

– Ах, мой дорогой Мэтью, любимец нашего потрясающего мастера Герхарда Шиндлера, – наигранный пафос Эда умело сочетался с его видимым гедонизмом.

– Я пришёл по тому адресу, что ты добыл для меня.

– И как? Всё прошло успешно?

Мэтт швырнул в гедониста свой рюкзак:

– Ты сказал, что она может предоставить нам доступ в банк крови, а в итоге она лишь предложила мне…

– И что же она тебе предложила? – безучастно спросил Эд.

Мэтт слегка замялся:

– …переспать с ней.

– Оу, вот она как пошла, – здесь Эд приподнялся, – и как? Показал ей красоту и силу своего тела?

В глазах Мэтта читалась ярость:

– Это должны были быть переговоры касаемо поставок крови, а не решение вопросов через постель!

– Будь ты звездой шоубиза, ты бы не был столь привередлив.

– Но мы не в шоубизе.

Эд слегка рассмеялся:

– Надеюсь, ты хоть догадался надеть презерватив? Хоть мы и мертвы, но узы крови никто не отменял.

– Ничего не было. Она, конечно, старалась меня соблазнить своими малкавианскими штуками, но всё же я смог воспротивиться.

Эд присел:

– Что ж, это похвально. Ты смог доказать, что твоя плоть не довлеет над твоим разумом, а значит, ты можешь сопротивляться влиянию Зверя и сохранять трезвость рассудка. Но вот только мы теряем важную часть рынка крови, который мы бы могли присоединить к нам и к Камарилье.

– Если тебе так надо, то иди и сам её трахай! – крикнул Мэтт.

– Всё, что меня привлекает в женщинах, так это их любовь к изысканным алкогольным напиткам.

Мэтт скривил гримасу недовольства и стремительно покинул зал, в то время как Эд снова неспешно затянулся кровью в бумажном стаканчике и беспечно откинулся на диване.

Убежище, милое убежище

Чёрный сон, что, казалось, тянулся вечность, наконец-то окончился. Взору Джерома, как и всегда, в первую очередь открылся серый потолок его квартиры. По центру маленькой однокомнатной квартиры свисал одинокий и пыльный плафон. Следом за корпусной кроватью стоял дешёвый пробковый стол с парой боковых полочек вместо пары ножек с одной из сторон. На его столешнице расположились закрытый ноутбук и заряжающийся смартфон.

Джером подошёл к телефону. Восемь вечера. Есть ли смысл выходить сегодня на охоту?

Парень распахнул плотные шторы единственного окна. Поздние сумерки постепенно сменялись мраком осенней ночи. Живописный вид на спальный район Бруклина мог бы вогнать в отчаяние, если бы подобные виды будоражили мёртвое сердце Джерома.

Пара шагов, и юный сородич оказался на маленькой кухне. Пускай сама фурнитура не нова, но всё выглядит невредимо, пускай местами и видна пыль. Распахнув холодильник, Джером слегка поморщился от яркого света. Пара пинт крови. Ещё одну ночь можно протянуть, но затем надо будет выходить на улицу.

Наполнив кровью бумажный стаканчик из-под кофе, сородич запустил ноутбук в обычной своей рутине: просмотр глупых и не очень роликов на YouTube и проверка почты на случай, если кто-то из ставленников двора решит на него выйти.

Где-то к девяти часам, как и всегда, Джерома ожидал регулярный концерт по непрошенным заявкам: в это время возвращался отец семейства из квартиры напротив. Сценарий представления всегда один, меняется лишь причина конфликта. Отец придёт страшно разозлённый со своей газетёнки, жена будет пилить его насчёт денег касаемо обучения и здоровья их дочери-подростка, после чего послышится гром мебели и посуды, который сменится редкими пьяными фразами отца и слезами матери, которая решает вымести всю злобу на ребёнке.

Соседи и до этого вызывали полицию к ним на дом. И в целом эта семья оказалась более чем неблагонадёжной: отец – бывший пациент одного из районных вытрезвителей, мать не раз ловили на воровстве в супермаркете, были приводы в полицию, которые обычно заканчивались штрафом и устными предупреждениями. Возможно, эта семья не так проста, как кажется, ибо при нынешнем законодательстве ребёнка бы уже давно изъяли с подобной семьи. Но Джером не желал в это вмешиваться. Чем меньше о нём знают смертные, тем лучше для него.

Линии, написанные кровью

Майк неспешно потягивал слегка остывший кофе. Не растворившиеся целиком песчинки порошка слегка задевали язык охранника, давая тому ещё один веский повод задуматься о том, чтобы или брать кофе получше или вовсе перейти на чай.

Окружённый широкими пространствами слабо освещённой художественной галереи, Майк лениво поглядывал на мониторы камер, то и дело периодически отвлекаясь на экран смартфона. Два часа ночи. В восемь часов его должны будут сменить.

Парень решил сделать ещё один обход галереи. Взяв с собой фонарик и смартфон, он направился к зал античной истории. Наследие цивилизаций древнего мира привычно встречали его со всем своим великолепием. Впрочем, самому парню всё это было мало интересно.

Его интерес был в отделе барокко. Буквально неделю назад привезённые четыре картины, именуемые «Проклятие Каина». Автор их остаётся неизвестен, а подлинники были выкуплены практически за бесценок у одного скупщика живописи. Выкупил их один искусствовед, Жан-Батист Ренье, который тут же начал изучать картины. Майк не совсем понимал, что же этого искусствоведа сподвигло на выставку этой серии картин в здешней галерее, да только сам он после этого куда-то пропал внезапно. Из того, что парень смог услышать, заступая на смену, что этот Ренье поехал кутить на те деньги, что получил с выставки.

Картины стояли в ряд друг за другом вдоль одного промежутка стены галереи. «Каин убивает Авеля», «Бог проклинает Каина», «Каин встречает Лилит», «Каин предаёт Лилит». Датой написания картин значилось начало XVIII века. Зная музейные обычаи, Майк понимал, что картины должны были прежде пройти необходимую реставрацию, однако подслушав разговоры прочих сотрудников галереи, что картины им достались в исходном состоянии. И это вызвало немалый интерес, ведь прошло уже достаточно много времени, и даже самые качественные краски к этому времени выцветали. А картины выглядели так, словно были написаны пару дней назад. Приблизительный возраст картины удалось установить лишь благодаря холсту.

Майк смотрел на эти картины заворожённо. Но чем больше он вглядывался в детали картин, тем больше над ним начинало довлеть чувство тревоги. Каждый мазок словно вшивался в сознании парня стежок за стежком.

Его словно парализовало. Он чувствовал, что за его спиной кто-то есть. Он не слышал шагов, но он чётко ощущал чьё-то присутствие. Он не мог повернуться. Тело противилось этому желанию.

– Вижу, Вы смогли оценить мои картины, – из-за спины донёсся тонкий женский голос, – история Тёмного Отца, больше всего люблю этот сюжет.

Майк ощутил лёгкие и нежные прикосновения. Страх постепенно уходил. Ему лишь хотелось, чтобы внезапно пришедшее умиротворение поскорее сменилось эйфорией.

– Пришлось, конечно, повозиться с системой безопасности, и у меня есть время, чтобы внести кое-какие изменения. И мне понадобится много сил на это. Всё продлится недолго.

Майк ощутил нежный поцелуй в области своей шеи. Все его мысли ушли прочь. Мысленно он умолял о том, чтобы это не прекращалось. Но вскоре его тело совсем обмякло, а в глазах померк свет.

Ночная дорога

Ночью в Манхэттене никогда не бывает темно. Всегда хватает с один-два десятка клиентов в течение ночи. И далеко не все из них спешащие домой после дневной смены работяги или праздный люд.

Джереми прекрасно знал, что если сильно не возникать, и в то же время работать таксистом как для смертных, так и сородичей, да ещё и пользуясь репутацией добропорядочного члена двора, можно неплохо провести вечность в ночи.

Он никогда не горел желанием быть таксистом. До получения Объятий он был подающим надежды художником, что подрабатывал ночью таксистом. В одну из подобных ночей он и встретил её. Утончённый минимализм, доведённый до совершенства. Вот, как он описывает своего сира.

Он никогда не испытывал к ней привычного влечения, свойственного многим. Желание плоти было приглушено желанием созерцать это произведение искусство через зеркало заднего вида и вести в ходе поездок неспешные диалоги об искусстве и живописи. В последние ночи она сильно занята проблемами двора, в то время как её чайлду было поручено продолжать работать в Манхэттене и собирать слухи разного сорта. Подобную работу могли бы предложить любому другому условному Носферату, но Джереми чувствует себя здесь как в своей стихии.

Ночь, баранка верной «эйрвейв», множество попутчиков и свежей крови. Что может быть лучше.

Первый укус всегда сладок

Первый укус. Первый глоток. Эти вещи никогда не забыть. В первые минуты своего пробуждения ты ощущаешь онемение в каждой клетке своего тела. Мысли и ощущения постепенно возвращаются, но вместе с ними появляется Голод. Он неумолим, он не обуздан, он требует удовлетворения. Он требует крови.

Сладкая, живительная эссенция, что поддерживает жизнь многих существ на планете. Совершая свой первый Поцелуй, ты ощущаешь своё превосходство. Ты – всесильный деспот и тиран, а человек в твоих руках – нечто настолько жалкое и немощное, что вся его жизнь и судьба всецело принадлежат тебе. И он ощущает то же самое, но несколько иначе. Для него это сродни сексу. Твои прикосновения для него самые чарующие и самые желанные, им так и хочется поддаться.

Каждый глоток словно вновь наполняет тебя жизнью. Каждый сородич в той или иной мере желает вновь почувствовать себя живым. Но важно помнить о своей новой природе: теперь ты навеки хищник, что обречён скрываться во мраке ночи и отнимать жизненные силы других, чтобы продлить своё проклятое существование.

Корми своего Зверя, но никогда не давай ему насытиться вдоволь. Каждый убитый тобой лишь укрепляет его силы в тебе. Это может дать определённые плюсы в плане способностей, но каждый высушенный труп будет вызывать слишком много вопросов как у сородичей, так и у смертных. Питайся аккуратно и по правилам, дитя. И тогда не будет никаких проблем и нареканий со стороны других.

Тёмные схемы

Тёплый дождь мелкими каплями падал на тротуар Торгауер и Катариненштрассе. Нестерпимый зной летнего дня сменялся приятной прохладой ночного Херцберга. По правую сторону от себя Хельга наблюдала постепенно потухающие огни в окнах находящейся неподалёку автомастерской. Секунда, две, три, и свет в большом окне автомастерской погас до следующего рабочего дня. Мимо праздно проходили жители этого небольшого городка. Уставшие рабочие возвращались домой, ведомые желанием поскорее принять душ и лечь в свои прохладные постели. Молодёжь праздно прогуливалась по освещённым улочкам, ведомая сумбурными и сиюминутными мыслями, в которых одновременно сплетаются всё и ничего.

Такими видела и слышала жителей своего родного города юная Хельга. В свои 22 года она уже имела образование учителя немецкого языка, однако после нервного срыва, что случился полгода назад, она ушла на продолжительную реабилитацию. Там она познакомилась с тем, кого теперь считает своим господином...

Мягкие тёмно–русые волосы длиной до лопаток были собраны в хвост, на расслабленном и спокойном лице девушки не было ни следа макияжа. Её худое тело серая оверсайз–футболка и классические джинсы. Поверх футболки была лёгкая ветровка жёлтого цвета, которая буквально сливалась со светом уличных фонарей.

"Когда же этот старик появится? Пускай я и в ветровке, но промокать тут мне совсем не хочется..." – равнодушно думала про себя Хельга, но даже при мысленном упоминании своего господина она словно размякает в некоем подобии экстаза.

– "Я хочу его. Я хочу его кровь. Хотя бы каплю... Пускай он и тот ещё засранец, но... я не могу противиться этому чувству. Любовь и страсть сплетаются во мне бушующим пожаром... Ох, где же ты?! Дай мне это, дай!"

Внешнее спокойство девушки начало сменятся чувством предвкушения скорой встречи. Она знала, что он скоро приедет сюда. Через пять минут со стороны Грохвицер Штрассе выехал чёрный раритетный седан.

– "Мерцедес–Бенц В114. Старый пижон любит выпендриться."

– "Ты же знаешь, что я могу слышать тебя." – прозвучал одновременно холодный и умиротворяющий голос в голове Хельги.

Девушка недовольно ухмыльнулась. Седан остановился напротив неё, и вскоре из салона вышел статный мужчина средних лет. В свете фонарей цвет его кожи приобретал оттенки мрамора, а радужная оболочка будто всё время меняла свой цвет. Несмотря на теплую погоду, на мужчине был замшевый пиджак и бежевые брюки, а на ногах блестели ухоженные лакированные туфли, словно их только что купили и надели. Он аккуратно поправил свою уложенную причёску и направился к девушке.

– Хельга, я же просил тебя одеться поприличнее, – всё также холодно, как и сквозь бедлам, проговорил вампир.

– Пф, слишком много чести этим музейным экспонатам наряжаться как на маскарад, – фыркнула девушка.

– В нашем непростом и крайне жестоком мире традиции имеют огромное значение. И в следующий раз не смей мне перечить в таких вопросах, – лицо мужчины выразило улыбку, но в его глазах читались могущество и ужас, перед которыми смогут устоять лишь немногие. Хельге же ничего не оставалось, кроме как проглотить свою гордость при виде своего господина.

Готтильф Кёстлир стал доминтором Хельги четыре месяца назад. Изначально у него были планы сделать её своим чайлдом, однако вскоре он изменил своё решение, посчитав, что будучи гулем, она сослужит ему хорошую службу. И несмотря на свой холодный темперамент и непрекращающуюся борьбу с внутренним безумием, человечность присуща данному чудовищу. Возможно, именно она послужила стимулом не даровать Объятия этой юной девушке. Или же он не желал видеть в ней соперника. Готтильф никогда не даст ответ на этот вопрос. Возможно, он и сам не знает, какова причина для такого решения.

Несмотря на свой статус одного из лучших врачей–психиатров в Херцберге, он не был примогеном Малкавиан, но одним из его приближённых. Хельге не было известно прошлое своего господина, да оно её и не волновало. Она знала лишь одно – вампиры реальны, и теперь она – рабыня одного из них. С первым глотком его крови она познала бедлам. По началу это сильно её пугало. Возможность слышать и чувствовать кого–то, пускай и очень расплывчато и невнятно – одно из возможных неприятных последствий в таком случае. Готтильф смог обучить её азам пользования бедламу, и она научилась распознавать людей и нечисть, а также читать мысли людей. Эта способность помогала Хельге не раз избегать неприятностей, однако кое–какие зеваки начинали подозревать, что с девушкой что–то не так.

Готтильф и Хельга направились в сторону евангелической церкви.

– Хозяин, Вы уверены, что встреча рядом с церковью – хорошая идея?

– Тебя пугают мёртвые? – спросил вампир.

И только в этот самый Хельга вспомнила, что встреча будет проходить именно на кладбище недалеко от церквушки:

– Не знаю, не люблю я такие места. Что днём, что ночью. Ночью так вообще жутко. Там какой–то никогда недремлющий надзор. Словно стоит мне сделать шаг в сторону, и мертвецы утащат меня в толщю земли.

На лице Готтильфа появилась ухмылка:

– Рад, что ты теперь гораздо лучше понимаешь, что наш мир – не какое–то чудесное место из современных детских сказок, тьфу.

– Я не просила Вас об этом, – выдавила из сего Хельга, – я пришла к Вам в поисках исцеления, но вместо этого Вы сделали меня своей сучкой. Я хочу противиться этому, но...

– Я сделал это, потому что посчитал нужным. Твоё мнение на этот счёт меня не волнует. Самое главное – выполняй мои поручения, и я, возможно, буду баловать тебя парой капелек крови вкупе с твоими лекарствами.

Готтильф сохранял внешнее спокойствие, но в его голосе и манере общения чувствовалось превосходство. Превосходство во всём. Хельга это ненавидела и также восхищалась. Она жаждала его. Жаждала его крови. В его крови сокрыто наслаждение. Запретный плод. Потерянный рай. Мысли о рае отразились эхом вокруг неё и вызвали нестерпимую боль в голове. На мгновение перед её взором появилась башня. Древняя башня. Башня, уходящая в небо. Но на вершине башни лишь боль и отчуждение, страх и отчаяние.

– Учись контролировать это, Хельга, – спокойный голос разнёсся эхом в сознании девушки, – это проклятие, что преследует мой клан вот уже не одну тысячу лет, и каждое поколение наших сородичей несёт в себе крупицу той боли. Ты должна обуздать это, иначе потеряешь себя навсегда.

Сознание девушки постепенно приходило в норму. Она увидела, что Готтильф стоит перед ней, нисколько не меняясь в выражении своего лица, всё такого же холодного и беспристрастного.

– «Я люблю и ненавижу его одновременно.»

– «Я знаю. А теперь вставай, нас уже давно ждут.»

Они прошли ещё немного по кладбищу и уже подходили к шоссе Брайтер Вег. Там, в окружении свиты, стояли другие вампиры. Хельга не могла их прочесть, да и откровенно боялась это делать. Пускай это и была нейтральная территория, но она не знала, чего стоит ожидать от этих неживых. По своим обострённым чувствам она могла лишь сказать, что эти сородичи были не столь сильны, как её господин, что уже внушало некое чувство уверенности.

– Ты заставил нас поволноваться, Готтильф, – навстречу Хельге и её доминтору вышла статного вида женщина в строгом костюме лет около 30 с виду, но сколько ей было на самом деле – известно одной лишь ей.

– Ты знаешь, что я – человек слова, и не в моих правилах опаздывать.

– Зачем ты привёл эту шваль? – стоящий рядом мужчина указал на Хельгу.

– Я вправе распоряжаться своей собственностью как мне угодно. И мне угодно, чтобы она была этой ночью рядом со мной.

Грозный мужчина в сером плаще из кожи злобно фыркнул, но всё же смирился с ситуацией.

– Итак, Готтильф, – женщина в костюме достала сигарету с мундштуком и прикурилась от зажигалки своего спутника, – ты знаешь, что мне от тебя нужно.

– Ты думаешь, что мой ответ изменится? – холодно спросил в ответ Готтильф.

– Пойми же, к тебе прислушивается Амадей. Даже он понимает, что с нынешним князем Херцберг зачахнет и станет наживкой для анархов или Шабаша. С твоими рычагами в медицинской сфере и связами в Берлине мы бы могли добиться большего и усилить присутствие Камарильи!

– Ты прекрасно знаешь, что Амадей многим обязан князю Нансену. Он не станет выступать против него лишь потому, что одна из Вентру решила взять ситуацию в свои руки. Ты замахиваешься на слишком большой кусок пирога, Ева.

Ева сделала затяжку:

– За мной уже большая часть уличных банд и весь трафик наркотиков и оружия, идущих прямиком из баз НАТО. Для силового захвата у меня достаточно сил и смелости, но всё же я не хочу устраивать войну кланов. Потому я и прошу тебя повлиять на своего сира. Ты знаешь, что за мной не заржавеет, и, если нужно, я утоплю этот город в крови, но не отдам ни пяди этого города кому–либо прочему.

– Ты говоришь слишком опасные и безумные вещи, Ева. Безумные даже для меня. У меня нет никакого желания прислуживать недобиткам из числа избежавших Нюрнбергского процесса. Поэтому мой ответ "нет". Снова. А теперь позволь мне и моему гулю покинуть это скорбное место.

Ева стряхнула пепел с мундштука, после чего закрыла свои глаза, словно погрузившись в раздумья. И в этот самый момент свита из шести вампиров обнажила спрятанные под плащами штурмовые винтовки G36.

Увы, на сей раз бдительность Готтильфа сыграла с ним злую шутку: через пять секунд его истерзанное разрывными патронами тело упало на землю и начало рассыпаться в пепел. Хельга же не успела толком осознать ситуацию, как тут же ощутила острую боль в области груди. Она не могла ничего сделать, кроме как упасть на землю. Её мысли спутывались в сложный и монструозный комок, а взор обращён на невероятно красивое звёздное небо. Она не могла ни плакать, ни кричать. Лишь лежать и смотреть.

Вскоре перед взором Хельги возникла Ева. Она безэмоционально смотрела на умирающего гуля. Убийца её доминтора что–то говорила ей, но она не могла разобрать ни слова. Всё, что её волновало теперь – лишь ненавистное лицо той, кто убила её хозяина. Последнее, что она смогла услышать из её уст, прежде чем потерять сознание, были следующие слова:

– Здесь нет ничьей вины. Просто игра была изначально нечестной.

Сердце леса

Ночёвка в глуши Джефферсона была в самом разгаре. Полукруг из трёх палаток стоял на вершине склона с живописным видом на озеро Хопатконг. Майк был безумно рад воссоединению с друзьями спустя пять лет колледжа. Впереди было всё лето, и оно обещало быть увлекательным.

Генри и Стейси удалились в свою палатку, в то время как Лия решила присоединиться к сидящему напротив костра Майку, разглядывающего звёздное небо.

– Ты умеешь читать звёзды? – тихонько спросила девушка.

Парень не отрывал взгляда от неба:

– На самом деле нет. Я не раз разглядывал карты звёздного неба, но чтобы специально высматривать созвездия – такого я никогда не делал.

– Понятно, – Лия села чуть рядом с Майком, пытаясь сообразить, как бы продолжить разговор.

– Знаешь, а я действительно скучал по тебе, – Майк продолжал смотреть на небо, тем самым стараясь скрыть лишнее стеснение.

– Да? – удивлённо спросила Лия.

– Разве есть сомнения?

– Не сказала бы. Просто многое произошло за эти пять лет, Майк. У нас были хорошие отношения, пока мы были в старшей школе, но ты уехал в Массачусетс учиться на геолога, в то время как я осталась здесь работать в забегаловке матери. Мне было приятно, что мы продолжили общение хотя бы по сети, но и ты и я знатно отрывались в это время. Генри время от времени шёпотом делился со Стейси твоими похождениями, в то время как я также рассказывала ей о своих.

Майк нервно усмехнулся:

– Да, это точно. Но всё же я понимал, что расскажи им, значит это дойдёт и до тебя.

– Ага, я делала также.

Парень повернулся лицом к девушке:

– Но, может, эта поездка будет не только воссоединением друзей, но и началом наших новых отношений?

– Возможно, – Лия нежно улыбнулась.

Майк обнял Лию, как вдруг из палатки сладкой парочки донеслись вопли Стейси, которые вмиг стихли под громких хрустом. Вскоре из палатки вылезла женщина в изрядно поношенной и испачканной в крови одежде. Увидев пару у догорающего костра, глаза девушки блеснули ярко-жёлтым цветом, словно адское пламя вот-вот вырвется на свободу.

– Славная была охота. Жаль, что девчонка встревожила другую добычу. Но не страшно. С адреналином кровь в разы вкуснее.

Она широко улыбнулась, обнажив свои клыки. На руках незнакомки стали удлиняться ногти, лицо приобретало звериный оскал. Майк и Лия застыли в ужасе.

– А ну стой, дрянь! – донёсся грубый женский голос из другого конца опушки.

Взгляды троих устремились в сторону голоса. Сурового вида женщина в одежде туриста свирепо смотрела на клыкастое чудище.

– Это наши охотничьи угодья, гару! Твоим сородичам здесь не место! – крикнуло чудище.

– Это священная земля племени Детей Гайи, и я очищу этот склон от твоей скверны, кровососка!

Пришедшая девушка в миг преобразилась в трёхметрового антропоморфного волка с ужасным оскалом и страшными когтями. Вампирша издала страшный вопль и бросилась на оборотня.

В ходе завязавшейся драки Майк и Лия решили укрыться в припаркованном рядом пикапе. Девушка забралась в салон первой. Майк уже собирался залезть следом, как в тот же миг он ощутил нестерпимую боль в правом плече. В ушах заложило, боль пронзила всё тело. Он увидел, как в дверь буквально была врезана девушка-вампир, и буквально в следующий же момент оборотень набросился на неё, раздавив своей массой пикап словно тесто. Вскоре оборотень схватил вампиршу и оторвал ей голову, после чего та начала медленно рассыпаться в прах. Вскоре взор чудища был направлен на Майка. Вгляд его был озадачен, но вскоре вновь принял суровые очертания.

– Ты изойдёшь кровью через несколько минут. Руку тебе страшно оторвало. Вирм мог коснуться тебя, и потому я не стану помогать тебе. Прощай, человек. Больше ты ничего не сможешь сделать, – прорычал оборотень и растворился во мраке леса словно лёгкая дымка от костра.

То, что я оставил позади

Дженни неспешно прогуливалась по ночному парку Ферри-Пойнт. Пожелтевшие деревья отражали свет аллейных фонарей. Где-то вдали работали опрыскиватели на поле для гольфа, а впереди был мост Уайтстоун. Та точка, которую Дженни больше никогда не сможет перейти.

По ту сторону реки – Куинс. Её маленькая родина, где всё напоминало о прошлой жизни. Вид уютных домов Колледж-Пойнта вызывал в мёртвом сердце девушки притуплённое чувство ностальгии. Воспоминания о детстве и юности, успехах и неудачах. Всё теперь это кажется невероятно далёким, словно эти события были не из её прошлого, а другого человека. Человека... Из человеческого в ней остались только тело.

Единственное, что вызывало не самые хорошие воспоминания – яхт-клуб. Ах, как же она была глупа и самоуверенна в ту ночь. Будучи работницей, решила устроить интрижку с одной из частых посетительниц клуба. Внешне холодная, но буквально всё в ней говорило о статусе и могуществе. Поддалась искушению, и пожалуйста, теперь Дженни уже пять лет как один из множества сородичей Нью-Йорка при дворе князя Леонарда Джорди. А сир Дженни уже давно оставила её, обучив Традициям и основам нежизни.

И теперь, спустя пять лет нежизни, только меркнущие воспоминания о прошлом и связывали её с Куинсом. Год назад её мать умерла от рака желудка. Ей неизвестно, как долго она болела и боролась ли с этой напастью. Ей неизвестно, где покоится прах единственного родного человека. Но теперь это и не важно. Дженни понимала, что теперь её ожидает лишь вечность. Проклятая и невыносимая вечность.

Кровавая любовь

Лёгкая трель будильника прозвучала для Ричи как канонада. Прошлая ночь, проведённая на улицах Манхэттена, давала о себе знать всеобъемлющим чувством невероятной усталости. Скинув с себя одеяло, он понял, что уснул в одежде. Благо хоть догадался обувь снять. Из-за плотных штор не просачивался дневной свет, но стоило их распахнуть, как перед глазами появлялось чистое небо, а Мидленд Бич словно протягивал к тебе свои обманчиво тёплые осенние объятия.

Ричи взглянул на экран своего смартфона и с горечью понял, что даже пятнадцать будильников, поставленных заранее, не смогли его разбудить к положенному сроку. Время давно перешло за полдень, а он так и не сходил к бабушке Трейси, как обещал это три дня назад. В целом, ничто не мешает привести себя в порядок и направиться к ней прямо сейчас, но Ричи понимал, что та, скорее всего, сейчас на одном из своих многочисленных кружков по интересам, а ждать до наступления вечера нет никакого смысла. К тому же к этому времени пробуждается она.

Парень достаточно быстро сообразил нехитрую яичницу с сыром и беконом, которую он неспешно разжёвывал, пытаясь осмыслить события прошлой ночи. Она была сильно ранена. Ричи подозревал, что несмотря на внешнюю цивилизованность Манхэттена, убийств и произвола там не меньше, чем в Статен-Айленде или любом другом боро города, потому был готов к возможным трудностям. Он не сильно вникал в то, о чём его госпожа договаривалась с другим кровососом, который выглядел так, словно по нему прошлись кислотой и наждачной бумагой. Но в какой-то момент шестое чувство подсказало ему, что вокруг них скопились незримые тени. Рука невольно потянулась под распахнутую куртку, нащупывая рукой обломок старого стула.

Вскоре его госпожа отлетела в сторону мусорных баков так, словно в неё выстрелили из большой старой пушки. Словно из воздуха возникли ещё двое уродцев, которые стремились порвать несчастных. Сумев кое-как отбиться, израненный Ричи погрузил свою госпожу в её японский седан и отвёз к убежищу. Некоторые рёбра у неё буквально торчали из тела, а живот был разодран так, что можно было даже увидеть кишечник. Он знал, что ему нужно сделать. Он было схватил нож, считая, что хозяйка и без того настрадалась, но та остановила его и посадила рядом с собой. «Я сделаю всё сама, тигрёнок», сказала она и прильнула губами к его запястью. Ричи обожал это чувство. Это словно любовь вкупе с заботой и нежностью. Он хочет отдать их все ей и только ей. Постепенно он стал ощущать лёгкое онемение в теле, но он не хотел её останавливать. Ему было не жаль своей крови, равно как и жизни ради столь удивительного и прекрасного создания как его хозяйка. И даже если однажды она выпьет его досуха, он умрёт счастливым.

Очнулся Ричи уже на заднем сидении такси. Водитель довёз паренька до дома, сказав, что поездка была оплачена наперёд и очень щедро. Выйдя из машины, Ричи машинально потянулся в карман за смартфоном, как вдруг нащупал слой бумажек. Хозяйка оставила пятьсот баксов и записку с прекрасным каллиграфическим почерком «Спасибо тебе, тигрёнок. Я договорюсь, чтобы тебе на работе дали отгул на завтра. Оплати коммуналку и возьми себе ту вещь для игр, что ты себе давно хотел. Мариан». Как автограф, записку украшал след её любимой помады.

Полуночный поцелуй

Красочные переулки Вест-Виллиджа погрузились в ночь. Розалин выпорхнула из джаз-клуба «Смоллс» и направилась в сторону Джефферсон Маркет Гарден. Миновав переход и оказавшись рядом с ещё одним баром, она встретила его. Он был словно картинка из журнала мод, одетый в тёмно-синий костюм-тройку, а на ней – лёгкое бежевое платье до колен. Его гладко выбритое лицо выражало невозмутимость:

– Не изменяешь своим привычкам, каждую пятницу – джаз-клуб?

– С чего бы вдруг мне изменять своим привычкам? – голос Розалин был спокоен и наполнен нотками игривости.

Мужчина аккуратно взял ладонь Розалин и учтиво её поцеловал.

– Эндрю, ну в самом деле, мы ведь не в викторианской эпохе, – слегка шёпотом, но не возражая, сказала Розалин.

– Так уж воспитан. Привычки, – Эндрю нежно посмотрел на девушку.

– Не понимаю, что ты во мне нашёл? Я ведь была актрисой давным-давно обанкротившегося театра в годы Великой депрессии. Мой сир меня и вовсе оставил умирать, когда по его душу пришли Джованни. Чем я тебе так приглянулась? И если дело лишь в том, что я Тореадор, то ты мне одновременно и польстишь, и нагрубишь. Даже не знаю, что и выбрать.

Эндрю молчал.

– Что? Неужели у нашего Бруха не найдётся, что и ответить? – Розалин надула губы.

Мужчину словно зацепили эти слова, после чего он прижал девушку себе и поцеловал в уста. Розалин слегка удивилась, но потом отдалась этому влечению, и казалось, что их сейчас созерцает каждый и никто одновременно.

Эндрю слегка отстранился.

– Неужели тебе не понравилось?

– Понравилось, но только Присутствие здесь было не совсем уместно.

– Да и пускай, я хочу, чтобы все видели нас.

– Лишь бы тебе потом это не аукнулось.

Розалин цокнула:

– Я тебя умоляю, порядочных любовников днём с огнём не сыщешь, а остальные пусть смотрят и завидуют.

Эндрю взял девушку под руку, и те вместе направились в сторону парка.

Раскрытая

Реджи ковылял по переулках Статен-Айленда, придерживая рваную рану на груди. Страшные чудовища из городских легенд набросились на его друзей и смели их словно вентилятор раскидал бумажки. Не иначе как чудом он сумел укрыться от преследования, но с каждым шагом он терял всё больше крови.

Словно выйдя из тени, перед ним возникла Вероника. Вид её был всё также скромен, но вместе с тем величественный и грациозный.

– Вероника?.. Но как?.. Ты ведь…

– Да, эти ничтожества доставили нам неприятности, но теперь их существование в прошлом.

Если до этого Реджи терзала нестерпимая боль в груди, то теперь его словно парализовало от страха. Не от страха. Его словно что-то опутало по ногам. Нечто холодное и тяжёлое.

– Не сопротивляйся, твоих сил в любом случае не хватит, чтобы ослабить хватку моих теней. И я не хочу, чтобы ты умер.

– Ч-что, твою мать, происходит?! Отпусти меня! – вскрикнул Реджи.

– Твоя сила воли и стремление подчинять себе других давно питали моё мёртвое сердце.

– Кто ты? Демон, что ли?

– Я та, кто хочет тебя спасти от незавидной участи бесславной смерти в глухих подворотнях Статен-Айленда.

Впервые за долгое время Реджи взмолился. Взмолился как никогда раньше:

– Отпусти меня, тварь! Во имя господа и сил небесных!

– Ох, какие слова ты решил вспомнить, юное дитя. Католическое воспитание всё же даёт о себе знать, но поверь, твои мольбы сейчас бесполезны. На твоих руках и без того немало крови невинных, которых ты избивал и унижал ради собственного удовольствия. И твои руки направляли ни бог и ни дьявол, а ты сам.

Вероника приблизилась к парню.

– А теперь иди ко мне, дитя. Я – мать твоего нового рождения и шанса искупления.

– Тебе не искусить меня, дрянь!..

– Это также бесполезно, как и твои прошлые слова.

Вероника обнажила свои клыки и впилась в шею Реджи. Он издал лишь сдавленный вздох, после чего его глаза сомкнулись.

Перед тьмой

Моя смертная жизнь мало чем отличалась от многих других. Я посещал государственный детский сад, а оттуда в государственную школу вплоть до среднего звена. С горем пополам прошёл в старшую школу Бронкса, где не достиг высот в плане успеваемости, но регулярно принимал участие в языковых конкурсах. Затем четыре года учёбы в университете штата Мэриленд и пять лет честной службы в бюро переводов по древнегерманскому и древнескандинавскому языкам.

Мои родители были обо мне не самого высокого мнения. Им было проще разглядеть во мне ленивую задницу, пропадавшую в библиотеках, когда все остальные дети играли и дружились где-то на улице. И как можно догадаться, друзей я себе не сыскал. Родители открыто боялись, что из-за своей отчуждённости я или «сторчусь» или сведу счёты с жизнью. Вырвавшись в люди, я утерял с ними всякий контакт. Вероятнее всего, они уже давным-давно мертвы, но мне всё равно.

Мой сир нашёл меня благодаря публикации моих переводов Старшей Эдды. Мы с ним достаточно крепко общались и, можно даже сказать, подружились. Спустя два года общения он раскрылся передо мной и предложил стать одним из Истинных Бруха, коим я теперь и являюсь.

Многие молодые сородичи тоскуют по временам, когда те были людьми, пока вековечная тьма не поглотила их сердца и души. Но я ни о чём не жалею. Мои труды и стремления направлены на дальнейшее развитие и изучение древних языков северных народов Европы, и у меня целая вечность впереди.

Наследие

Я хожу по этой земле уже слишком много лет. Далеко не все ныне существующие сородичи могут похвастаться тем, что застали зарождение и рассвет эллинской цивилизации. Я был одним из тех, кто пронёс сквозь века память о храбрости рати Леонида, видел падение Ксеркса и триумф Фемистокла, и был верным советником Филиппа Македонского в государственных вопросах, а после был при дворе Олимпиады, пока её сын Александр покорял далёкую Азию. Велика была её печаль, когда из Вавилона пришла весть о гибели царя. К величайшему сожалению, я не смог уберечь её от алчности диадохов, и потому велика была моя скорбь о державе эллинов.

Видел я, как возвысился и пал Великий Город. Долгие годы я отстаивал свободу Греции в жарких дебатах со Сторожами и Патрициями, когда те пришли на Пелопоннес с легионами Юниев и Сципионов. Известный как один из учителей Гиппократа и имея статус и влияние на многие полисы, римские сородичи не могли игнорировать меня. Я никогда не искал для себя подобной власти и силы, ибо моя цель заключалась в просветлении и исцелении, чем я больше близок к сородичам Нового Города, нежели к Риму. Но мойры распорядились так, что Риму было суждено править и даже после его падения, в то время как Карфаген пал и на долгое время предан забвению. И я не мог оставить своих родичей греков на произвол. Патриции не очень жаловали меня, но Сторожам эмпанировала моя самоотверженность в защите интересов греков и продвижению идей республики даже после реформ Гая Юлия и Октавиана Августа.

Возрастающая популярность христианства по началу претила моим воззрениям, но мои чайлды смогли убедить меня в праведности подобных течений и решений. В то время как многие сородичи следовали моде Патрициев, наш клан следовал пути просветления и защиты смертных, что приближала нас к учениям Ветхого и Нового заветов. Я был одним из тех сенаторов при дворе Константина Великого, что поддерживали его идею о реформах империи и делению её на две части, равно как и возведение христианства в ранг официальной религии. Наши реформы имели долгоиграющие последствия как для самой империи, так и для мира в целом, но тогда мы об этом ещё не подозревали.

Великое переселение народов изменило наш мир навсегда. Пришедшие с востока племена смели Западный Рим, но Византийский Рим выдержал. Ещё долгие годы мы оставались огромной силой в Европе, но неумолимый ход времени указывал на многие закостенелые аспекты нашего быта и культуры, и потому Византийский Рим был покорён тюрками-османами, которых вели воинственные Ассамиты с потомками восточных Патрициев.

С приходом Узурпаторов и физической гибели Саулота, я и мои сородичи оказались вне закона новообразовавшейся Камарильи. И потому я обратился за помощью к Мике Викосу, что согласился предоставить убежище моему клану на севере Греции и на Карпатах, где мы бы смогли находиться под защитой независимых Цимисхов. Он был давним моим должником, и потому не отказал в услуге.

Многие мои сородичи встретили Окончательную Смерть, ведомые грязной политикой Патрициев, что приняли Узурпаторов в свои холодные и подлые объятия. Но на моих глазах было воспитано не одно поколение воинов и целителей и нашего клана, и многие из них до сих пор продолжают служить идеям Саулота: защищать и исцелять.

На дворе уже XXI век. Я видел рассвет и закат множества империй, и я хожу по этой земле уже очень давно. Опасения за мою нежизнь остались уже в далёком прошлом. Моё имя было стёрто из истории человечества, но так оно и должно быть. Я не могу знать, правдив ли сценарий Геены или же произойдёт апокалипсис согласно Библии или Корану, или же Первый Убийца до сих пор ведёт свои незримые игры... Как бы то ни было, моё наследие будет жить, покуда живы люди и память о прошлых свершениях смертных.

Искупление

Мой дражайший Томас, с момента дарованных тебе Объятий прошло около пяти лет. Ты показал себя способным чайлдом, и потому я нисколько не сомневался в тебе, когда представлял тебя князю. Я искренне уверен, что, будучи на должности гарпии, ты сможешь принести огромную пользу не только двору Нью-Йорка, но также и всему нашему сообществу как таковому.

Однако за прошедшие пять лет я не мог не заметить твоей страдальческой натуры. Ты осознал, что бытие сородича – проклятие, а не благо. Осознавая свою грешную натуру, что была таковой ещё при жизни, ты постоянно ищешь способы искупления. Какое-то время я закрывал глаза на подобные твои стремления, но сейчас я всё больше понимаю, что твои мотивы искренние.

Возможно, ты уже не раз слышал о таком явлении как Голконда. Естественно, большинство в Камарильи считают подобное выдумкой сродни сказкам о Каине и допотопных. Это благородное стремление, далеко не каждый сможет столь уверенно бросать вызову Зверю и идти наперекор всему. Но позволь мне быть предельно честным с тобой. Подобная цель вряд ли достижима. Слишком человечному сородичу не будет места ни среди людей, ни среди чудовищ. Твои поиски могут обернуться для тебя горьким опытом, который может открыть тебе тайны многих аспектов твоей души, что ты раньше предпочитал игнорировать или вовсе не знал о них.

Для сородичей нет пути искупления. Вся наша нежизнь – служение самому себе. Ты можешь обернуть свои мотивы и поступки обёрткой благородства и благодетели, но это лишь обёртка, которая скрывает эгоистичную и лживую натуру вампира. Помни об этом, и не дай страстям обмануть тебя. Только так ты сможешь прожить гораздо дольше, чем многие другие.

Засим я покидаю тебя, ибо долг обязывает меня отбыть в Европу. Если всё сложится удачно, я дам тебе знать. Доброго тебе пребывания в Нью-Йорке.