В городе пасмурно

Глава 1

Я проснулся от того, что кто-то царапал меня изнутри.

Не больно. Тихо. Как будто под кожей, на самом дне, там, где мышцы прилегают к костям, кто-то маленький и терпеливый водил коготком по моим сухожилиям. Я не мог пошевелиться — паралич уже въелся в позвоночник, сделал его чужим, железным. Я только лежал на спине и слушал, как внутри меня что-то скребётся.

И пахло. Сладко. Как в лесу после дождя, когда прелые листья греются на солнце и от них идёт пар. Только этот пар шёл из меня. Из моего рта. Из-под век. Из-под ногтей.

Я не знаю, сколько я так пролежал. Время перестало быть линейным — оно растеклось по углам, забилось в щели между половицами, стало вязким и тёплым, как дёготь. Иногда я проваливался в забытьё, и там, в темноте, кто-то шептал мне на ухо что-то без слов — просто ритм, как пульс. Я просыпался — и тело уже было другим.

Вчера — или сто лет назад — я мог шевелить пальцами правой руки. Сегодня они срослись. Я не видел этого, но чувствовал: между указательным и средним натянулась плёнка, влажная, живая, а под ногтями зашевелилось. Что-то тонкое, белое, упругое выползало из-под ногтевой пластины, пробовало воздух и пряталось обратно. Я хотел крикнуть — вышло только бульканье. Горло уже забито.

Первое время я боялся. Потом привык. Потом — понял, что бояться нечего. Это не больно. Это даже приятно — чувствовать, как внутри тебя распускается новая жизнь. Как будто ты — горшок, и в тебя посадили цветок. Только горшок живой. И цветок тоже.

Потолок надо мной был когда-то белым. Теперь он покрыт сетью трещин, из которых сочится влага и свисают бледные, дрожащие нити. Они растут быстро. Я помню, как вчера — или в прошлой жизни — одна из них коснулась моего лба. Я почувствовал лёгкое покалывание, и в ту же секунду понял: она узнала меня. Мы — одно. Я — её продолжение. Она — моё.

Теперь эти нити свисают надо мной, как занавески. Они гладят меня по лицу, по шее, по груди. Они ласковые. Они никуда не торопятся.

Глаза. Мои глаза работают до сих пор — это единственное, что осталось под моим контролем. Я вращаю ими, и в мутном, зеленоватом свете вижу комнату — нет, не комнату. Подвал. Я в подвале. Как я сюда попал? Не помню. Кажется, я шёл. Шёл на зов. Босой, в одной рубашке, по лестнице вниз, во тьму, туда, где было тепло и пахло землёй. А за мной шли другие. Молчаливые. С пустыми глазами. Мы все шли.

Теперь мы здесь. Вдоль стен — люди. Много людей. Они стоят, прижавшись спинами к бетону, и из их раскрытых ртов, из носов, из ушей тянутся белые корни, уходящие в пол. Кто-то уже потерял лицо — кожа натянулась, лопнула, и изнутри, из розовой глубины, вылезли бледные стебли с зачатками листьев. Кто-то ещё дышит — грудная клетка ходит ходуном, и каждый выдох выносит наружу клубок тонких, извивающихся нитей. Они падают на пол и сразу врастают в бетон, как будто всегда здесь были.

Я смотрю на человека слева от меня. Это женщина. Раньше я знал её имя — она была медсестрой, кажется. Теперь её голова запрокинута, и из пустых глазниц растут цветы. Белые, с длинными тонкими лепестками, похожие на колокольчики. Они колышутся, когда она дышит. Она улыбается. В этой улыбке нет ничего человеческого.

Я хочу отвернуться, но не могу. Шея затекла, позвонки срослись в один толстый столб, и теперь мой взгляд прикован к потолку и к тем, кто стоит напротив. Я вижу, как их тела меняются: кожа темнеет, становится корявой, как кора; суставы вздуваются, превращаясь в узлы; пальцы удлиняются, срастаются, становятся ветвями. И всё это — без звука. Только тихое, влажное чавканье, когда нити прорывают ткани, и редкие вздохи тех, кто ещё помнит, что такое воздух.

Я пытаюсь сосредоточиться на себе. Чувствую, как внутри живота — там, где раньше была пустота — теперь что-то пульсирует. Большое. Тёплое. Оно занимает всё пространство, раздвигает рёбра, давит на диафрагму. Я больше не могу дышать глубоко — только поверхностно, только краем лёгких. Но мне этого хватает. Мне вообще уже мало что нужно.

Я опускаю взгляд — насколько могу — на свои руки. Они лежат на коленях. Нет, они не лежат. Они вросли. Мои ладони приросли к бёдрам, пальцы сплелись в странный узел, из которого торчат тонкие, розоватые корешки. Кожа на руках стала коричневой, шершавой. Под ней, под кожей, я вижу движение — там, внутри, что-то ползает, извивается, прокладывает ходы. Я нажимаю на это пальцем другой руки — и чувствую, как под кожей что-то дёргается. Не от боли. От удовольствия.

Это неправильно. Я знаю, что это неправильно. Но мой мозг уже не посылает сигналов тревоги. Он занят другим — он перестраивается, чтобы стать частью сети. Я чувствую, как связи между нейронами рвутся и заменяются новыми — тонкими, белыми, тянущимися прямо из позвоночника. Я думаю медленнее. Я чувствую иначе. Мои эмоции — страх, отвращение, ужас — они уходят, утекают куда-то вниз, в землю, и на их место приходит что-то другое. Покой. Принятие.

Я становлюсь частью чего-то большого.

Иногда — редко — я слышу голоса. Настоящие. Человеческие. Они доносятся сверху, из коридора, из того мира, который я покинул. Люди бегают, кричат, плачут. Они вызывают подмогу. Они не понимают, что подмога не придёт. Никто не придёт. Потому что там, наверху, тоже уже растут нити. Я чувствую их — они пронизывают стены, полы, потолки, они тянутся к теплу, к влаге, к живым телам. И те, кто не спустился в подвал, скоро спустятся сами. Или станут деревьями там, наверху.

Я не желаю им зла. Я вообще ничего не желаю. Желания — это человеческое. А я уже не человек.

Из моего рта — если это ещё можно назвать ртом — вырывается длинная, скользкая нить. Она падает на грудь и ползёт вниз, к животу. Я чувствую её движение — щекотно, почти приятно. Она находит отверстие — то, что было пупком — и проникает внутрь. Глубоко. До самого корневища. И там, в темноте, она соединяется с чем-то огромным.

И тогда я понимаю.

Я не болею. Я не умираю. Я — прорастаю.

Это не паразит. Это симбиоз. Мы — одно. Земля, корни, я. Мы были разделены тысячи лет, а теперь снова становимся целым. Лес возвращается. Не тот лес, что на поверхности, с птицами и белками. Другой. Тот, что спал глубоко под землёй, ждал, копил силы. И теперь он просыпается. И я — его голос. Его глаз. Его рука.

Я открываю рот — широко, насколько могут разойтись челюсти. Из горла, из лёгких, из самого нутра вырывается звук. Не крик. Не стон. Что-то другое — низкое, вибрирующее, как гудение проводов под ветром. Это поёт корневище. Это поёт земля. И я пою вместе с ней.

Вдоль стены, другие люди — те, кто ещё сохранил голос — подхватывают. Звук множится, усиливается, заполняет подвал, пробивается сквозь бетон, уходит вверх. Я слышу, как наверху, в коридорах, начинают кричать. Но это уже неважно.

Важно только тепло. Влажность. Рост.

Я закрываю глаза — или то, что от них осталось — и позволяю нитям делать своё дело. Они ползут по моему лицу, по шее, по груди, по животу, по ногам. Они оплетают меня, как кокон. Скоро я перестану быть собой. Я стану частью стены. Частью пола. Частью всего.

И это правильно.

Это естественно.

Я — не человек. Я — почва.

Я больше не знаю, где кончается моё тело и начинается стена.

Это случилось не сразу. Сначала была только темнота и влажное тепло, в котором моя кожа перестала быть границей. Потом — нити, которые тянулись из меня во все стороны, тонкие, упругие, живые. Они нащупывали бетон, проникали в трещины, находили другие тела, другие корни. И в тот момент, когда первая нить коснулась чужой нити — я почувствовал.

Не боль. Не радость. Что-то третье, для чего в человеческом языке нет названия. Это как если бы ты всю жизнь был одним пальцем, а потом вдруг стал всей ладонью. И понял, что пальцев много, и они разные, но все — твои.

Теперь их сотни. Тысячи. Мы все — одно.

Я различаю их по оттенкам тепла. Тот, кто слева от меня, — женщина. Я знаю это потому, что её вибрация мягче, выше. Она уже полностью проросла — из её позвоночника вышли наружу длинные, гибкие ветви, облепленные мелкими белыми листьями. Она не двигается. Она дышит — если это можно назвать дыханием. Воздух проходит сквозь неё, как сквозь губку, оставляя влагу, и выходит насыщенным, сладким.

Тот, кто справа, — мужчина. Он сопротивлялся дольше всех. Я чувствую его страх даже сейчас — он въелся в корни, как горечь. Его тело ещё сохраняет человеческие очертания, но внутри уже всё занято. Из его груди, разорвав рёбра, торчит толстый, пульсирующий стебель, покрытый слизью. На конце стебля — что-то похожее на бутон. Он ещё не раскрылся. Ждёт.

Я больше не сопротивляюсь. Я отдал себя целиком, и это освободило меня от боли. Теперь я чувствую только рост. Каждую секунду внутри меня что-то удлиняется, расширяется, закручивается. Мои кости стали мягкими, как глина, — сквозь них прорастают нити, раздвигают их, превращают в решето. Мои мышцы растворились, их место заняла рыхлая, волокнистая масса, похожая на корневище. Я больше не могу опереться на ноги — они срослись с полом в единое целое. Я — часть фундамента.

Иногда я слышу звуки сверху. Шаги. Голоса. Хлопанье дверей. Там, наверху, ещё есть живые. Они бегают, кричат, зовут на помощь. Они не знают, что помощь не придёт. Или уже пришла, но не такая, как они ждали.

Недавно — или давно, я потерял счёт — я почувствовал, как один из них спустился в подвал. Мужчина. Молодой. Он дрожал, и эта дрожь передавалась через бетон, через нити, через всех нас. Он нёс с собой запах страха — кислый, острый. И ещё запах железа. Крови.

Он споткнулся о корень, упал. Я почувствовал, как его ладонь коснулась пола — и в тот же миг десятки нитей рванулись к нему. Не потому, что мы хотели причинить боль. Потому что он был тёплым. Потому что в нём была влага. Потому что он — подходящая почва.

Он закричал. Я слышал, как нити проникают под его кожу, как они находят сосуды, как они пьют. Он дёргался, царапал пол, пытался ползти. Но корни уже держали его за лодыжки, за запястья, за шею. Через минуту он затих. Ещё через минуту из его рта вырвался первый росток.

Теперь он здесь. С нами. Его вибрация — новая, яркая, ещё не успокоившаяся. Скоро она сольётся с общей. Скоро он перестанет помнить своё имя. И это хорошо. Память — это боль. А мы не хотим боли.

Я закрываю глаза — или то, что от них осталось. Передо мной темнота, но я вижу. Я вижу всё подвал — каждую трещину, каждый корень, каждое тело. Я вижу, как из стен прорастают новые нити, тянутся кверху, пробивают перекрытия, выползают в коридоры, в палаты, в холл. Я вижу, как наверху, в приёмном покое, санитар застыл посреди комнаты, глядя в одну точку, и из его носа уже капает прозрачная жидкость с белыми точками. Я вижу, как в ординаторской женщина в халате сидит на стуле, уронив голову на грудь, и из-под её век лезут тонкие, бледные стебли. Я вижу, как больница превращается в лес.

Не тот лес, что снаружи. Другой. Тёплый. Влажный. Грибной.

И я чувствую, как этот лес растёт. Каждую секунду. Каждый миг. Всё быстрее. Мы — его корни, его стволы, его крона. Мы — его память. Мы — его голод.

Сладкий запах теперь повсюду. Он идёт из меня, из стены, из пола, из воздуха. Он заполнил всё здание, вытекает в окна, растекается по улице. Я чувствую, как на свободе, за стенами, люди начинают кашлять. Как у них першит в горле, как они трут глаза, как они ложатся спать и не просыпаются. А когда просыпаются — уже идут к нам. На зов. На тепло.

Мы ждём. Мы всегда ждём.

Из моего живота, из того места, где раньше был пупок, вырывается толстый, скользкий побег. Он поднимается вверх, мимо груди, мимо горла, выходит изо рта и тянется к потолку. Я чувствую, как на его конце набухает что-то круглое, тяжёлое. Бутон. Скоро он раскроется, и из него польются споры — миллионы, миллиарды белых, лёгких точек. Они улетят в вентиляцию, в окна, в щели. Они найдут новых хозяев. И те придут к нам. Или мы придём к ним.

Неважно. Теперь везде — мы.

Я пытаюсь вспомнить, как меня звали. Буквы распадаются, звуки гниют. Было что-то на «А». Или на «С». Не помню. И не жалко. Имя — это ярлык для банки. А я давно не банка. Я — дерево. Я — корень. Я — земля.

Последнее, что я фиксирую сознанием — тепло. Оно идёт откуда-то сверху, с поверхности. Солнце? Или пожар? Не знаю. Но тепло приятное. Оно гладит мои листья, мои цветы, мои нити. Оно говорит мне: «Расти». Я расту.

И больше ничего нет.

Только влага. Только тьма. Только медленный, вечный пульс под землёй.

Я — не человек. Я — лес.

Глава 2

Рация ожила в начале второго.

Лейтенант Нечаев дремал на пассажирском сиденье, подложив под щеку свёрнутую куртку. Сквозь сон он услышал шипение, потом голос диспетчера — ровный, усталый, как у кассирши в супермаркете к концу смены.

— Экипаж 42, приём.

Дим, который вёл машину, взял микрофон.

— Экипаж 42 на связи.

— Вам адрес: Юго-Западная, 14, квартира 32. Заявитель — Кравцов, из квартиры 34. Жалуется на гул и запах из соседней квартиры, дверь не открывают, хозяева не отвечают. Участковый не взял трубку. Прокомментируйте.

— Принято, — сказал Дим, положил микрофон и толкнул Нечаева в плечо. — Андрей, просыпайся. Работа.

Нечаев открыл глаза. Ночь была чёрной, безлунной. Фонари мелькали за окном, выхватывая из темноты гаражи, остановки, голые кусты.

— Что там? — спросил он, садясь прямо.

— Сосед на соседа. Гул, запах, дверь не открывают.

— Может, уехали.

— Может. Но заявка есть заявка.

Он свернул с проспекта во дворы. Дома здесь были старыми, хрущёвскими, пятиэтажными, с облупленными балконами и козырьками подъездов, заваленными окурками. Нечаев знал этот район — тихий, почти спальный, без криминала. Только алкоголики на лавочках летом.

Дим припарковался у торца дома, заглушил двигатель. Вышли. Ночь была влажной, безветренной. Пахло мокрым асфальтом и прелыми листьями.

— Ну и где здесь Юго-Западная? — спросил Нечаев, оглядываясь.

— Мы у неё. Вот дом.

Дим показал на пятиэтажку с тёмными окнами. На первом этаже горела тусклая лампа в подъезде. Всё остальное спало.

Они подошли к подъездной двери. Дим набрал код, который ему дала диспетчер, — дверь щёлкнула и открылась.

Внутри пахло сыростью, кошками и дешёвыми сигаретами. Лестничная клетка была узкой, с ржавыми перилами и объявлениями на стенах. «Продам щенков», «Сделаю ремонт недорого», «Уважаемые соседи, не мусорите в лифте». Лифта не было.

— Третий этаж, — сказал Дим.

Пошли пешком. На площадке второго этажа из-за двери доносился храп. Где-то наверху хлопнула дверь, послышались шаги, потом стихли.

На третьем этаже было тихо. Две двери — 31 и 32. Из-за первой, где жил заявитель, не доносилось ни звука.

Нечаев постучал в дверь 32. Громко, костяшками. Подождал.

— Полиция. Откройте.

Ничего.

Постучал ещё раз. Потом позвонил — звонок дребезжал где-то внутри, за дерматином, но никто не подходил.

— Есть кто? — крикнул Дим, приблизившись к двери.

Нечаев перевёл взгляд на стену. Обои в подъезде были серыми, в разводах. Но ничего необычного.

— Слышу что-то, — сказал Дим, наклонив голову. — Гул. Как будто насос работает.

Нечаев прислушался. Действительно, за дверью был звук — низкий, ровный, на грани слышимости. Не то чтобы громкий, но он был. И ещё запах.

— Чувствуешь? — спросил Дим.

— Чувствую.

Запах был не резким. Не канализация, не гниль, не газ. Что-то другое — землистое, тёплое, с лёгкой сладостью. Как будто в квартире открыли парник. Или рассаду держат.

— Пошли понятых ищем, — сказал Нечаев. — Участкового нет, дверь не открывают — будем вскрывать.

Спустились на первый этаж. Долго стучали в квартиру напротив лестницы. Наконец открыл мужчина в майке, сонный, лысый.

— Чё надо?

— Полиция. Вы можете присутствовать при вскрытии двери в квартире 32? Сосед жалуется на запах.

— А чё там случилось?

— Потому и вскрываем, чтобы узнать. Вы не могли бы выйти на пять минут?

Мужчина почесал затылок, позвал жену. Та вышла, кутаясь в халат, испуганная.

— Только быстрее, у нас дети спят.

— Быстро.

Поднялись втроём. Дим уже достал монтировку. Нечаев объяснил второму понятому — парню из соседней квартиры, которого разбудили, — что всё по закону. Тот кивнул, зевая.

Дим вставил монтировку в щель между дверью и косяком, надавил. Дверь не поддалась. Он надавил сильнее, упёршись ногой в стену. Раздался треск — дерево косяка лопнуло. Дверь распахнулась внутрь.

В прихожей было темно. Запах ударил в лицо — плотный, тяжёлый, с горчинкой.

— Господи, — сказала женщина-понятая, прижав ладонь ко рту. — Что это?

Нечаев включил служебный фонарь, перешагнул порог.

Пол был чистым, без мусора. В прихожей — пусто. Ни обуви, ни одежды. Пахло так, будто здесь неделями сушили мокрую землю.

— Проходите, — сказал Нечаев понятым. — Только ничего не трогайте.

Они вошли следом, жались друг к другу. Дим остался в дверях, подсвечивал.

Нечаев двинулся по коридору. Налево — кухня. Направо — комната. В конце — дверь в ванную.

Он заглянул на кухню. Стол, стулья, газовая плита. На плите кастрюля, накрытая крышкой. В мойке — немытая тарелка. Всё как у людей. Но на стене, в углу, за шкафом, он заметил тёмное пятно — большое, расплывчатое, как от протечки. Штукатурка вздулась, пошла пузырями.

— Вода течёт? — спросил он у понятых.

— Не похоже, — ответил лысый мужик. — Я сверху живу, у меня всё сухо.

Нечаев достал из кармана перчатку. Одну. Второй не было. Натянул на правую руку, потрогал пятно.

Оно было влажным. И мягким. Не штукатурка, а что-то другое. Похожее на губку. И оно пульсировало — едва заметно, в такт тому гулу, который они слышали с лестницы.

Он отдёрнул руку. Перчатка осталась на пятне. Прилипла. Он дёрнул — перчатка растянулась, но не оторвалась. Он дёрнул сильнее — ткань лопнула, оставив на стене кусок резины, который тут же облепили тонкие белые нити.

— Что за херня? — тихо спросил Дим.

— Не знаю, — ответил Нечаев. — Пошли в комнату.

Из кухни короткий коридор вёл дальше. Первая дверь справа — в комнату, вторая — в ванную. Гул слышался оттуда, из-за второй двери.

— Дим, посвети, — сказал Нечаев.

Он взялся за ручку. Металл был прохладным, влажным. Повернул — дверь поддалась с тихим, протяжным скрипом.

В ванной было темно, хоть глаз выколи. Нечаев шагнул внутрь, поднял фонарь. Луч упёрся в стену напротив — и на секунду он не понял, что видит.

Стены были покрыты налётом. Не ровным слоем, а пятнами — чёрными, тёмно-зелёными, кое-где белесыми. Плесень. Обычная, какую можно встретить в сырых подвалах. Она росла от пола до потолка, облепляла трубы, свисала с потолка клочьями, похожими на старую вату. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пахло мокрой землёй и чем-то кислым.

— Твою мать, — сказал Дим из коридора. — Там люди живут?

— Не знаю, — ответил Нечаев.

Он перевёл луч вниз. Ванна стояла у дальней стены, старая, чугунная, на львиных лапах. И она была полна. До краёв. Вода казалась мутной, зеленоватой, как болотная. На поверхности плавали пузырьки и какие-то тёмные хлопья. И прямо из воды, из глубины, торчали тонкие, извилистые отростки — сероватые, похожие на корни. Они шевелились. Медленно, чуть заметно, как водоросли в слабом течении.

Нечаев приблизился, стараясь не дышать глубже, чем нужно. Опустил луч фонаря — сквозь мутную воду не было видно дна. Только эти отростки, тянущиеся откуда-то снизу, и пузырьки воздуха, которые поднимались из глубины с ровным, ритмичным гулом.

И тогда он услышал второй звук. Не гул. Не пузырьки. Что-то другое. Тихий, влажный чавк. Как будто что-то жуёт. Медленно. Терпеливо.

Звук шёл из слива.

Нечаев замер. Свет фонаря дрогнул. Чавк повторился. Ближе. Или ему показалось. Или он привык.

— Андрей? — позвал Дим.

— Стой там, — ответил Нечаев.

Он поднял фонарь к потолку. Там тоже росла плесень. Белая, пушистая, с длинными, свисающими нитями. Одна из них свешивалась прямо над краем ванны, и на её конце висела прозрачная капля. Капля набухала, дрожала и наконец сорвалась. Плюхнулась в мутную воду. Пошли круги. Отростки под водой колыхнулись.

Чавк. Громче.

Нечаев отступил на шаг.

— Уходим, — сказал он. — Это уже не наша компетенция.

Он вышел из ванной, прикрыл за собой дверь. На площадке понятые переглянулись. Женщина прижимала ладонь ко рту, мужчина косился на дверь квартиры.

— И чего теперь? — спросил лысый.

— Сейчас посмотрим комнату, — сказал Нечаев. — И будем вызывать сантехника и участкового. Квартиру опечатаем.

Он прошёл в комнату. Дим за ним.

Комната оказалась небольшой, на одну стену — окно, задёрнутое старыми шторами. Мебель: кровать, платяной шкаф, круглый стол, два стула. В углу — телевизор с кинескопом, на нём слой пыли. Но сама пыль была какая-то странная — не серая, а чуть белесая, и она не разлеталась от движения, а лежала плотно, словно приклеенная.

На столе — кружка с недопитым чаем. Нечаев дотронулся до неё тыльной стороной ладони. Тёплая. В чае на поверхности застыла тонкая плёнка, а по краям кружки, на эмали, белел какой-то налёт.

Кровать была смята, одеяло скомкано. На подушке — тёмное пятно, как от влаги. Нечаев не стал трогать.

— Тут кто-то был, — сказал Дим. — Совсем недавно.

— Да.

Главное, что бросилось в глаза — растения на подоконнике. Три глиняных горшка, в них что-то росло. То ли цветы, то ли рассада. Но стебли были бледными, почти белыми, листья скрученными, а из земли, из каждого горшка, торчали наружу тонкие, светлые нити. Они тянулись кверху, оплетали стебли и уходили вверх, к карнизу, где свисали уже свободно, шевелясь от сквозняка. Хотя окно было закрыто.

Нечаев подошёл ближе, наклонился. Земля в горшках была влажной, тёплой. И пахла она так же, как вся квартира.

— Это не цветы, — сказал он негромко.

— А что? — спросил Дим.

— Не знаю. Но это не цветы.

Он выпрямился. И тут же почувствовал — что-то не так с рукой. Посмотрел на правую ладонь. Кожа была чистой. Ни царапин, ни точек. Но что-то было. Под кожей, у самого основания большого пальца, что-то двигалось. Медленно. Едва заметно.

Нечаев сжал кулак. Разжал. Ничего.

Он не сказал Диму.

Из коридора донёсся кашель — резкий, сухой. Кашляла женщина-понятая. Мужчина что-то говорил ей, шипел.

— Давайте закругляться, — сказал он, заглядывая в комнату. — У нас дети дома. Если тут инфекция какая, мы не хотим.

— Никакой инфекции нет, — ответил Нечаев. — Скорее всего, прорвало трубу, началась плесень. Хозяева, наверное, в отъезде. Мы вызовем аварийную службу, опечатаем квартиру.

Он достал телефон. Сети не было. Он поднял аппарат повыше, подошёл к окну — никаких полосок.

— Дим, у тебя есть связь?

Дим посмотрел на свой экран, покачал головой.

— Нет. Мёртво.

— Надо спуститься, вызвать оттуда.

Они вышли из квартиры. Нечаев задвинул взломанную дверь, насколько это было возможно. Дим достал блокнот, записал адрес, номер квартиры, время.

На лестничной клетке запах был слабее, но всё ещё заметным.

— Что делать с дверью? — спросил понятой.

— Я вызову участкового, он организует опечатывание. Пока так оставим. Вы не подходите больше, ладно?

— И не подойдём, — сказала женщина, откашлявшись.

Они спустились вниз. На площадке первого этажа Нечаев наконец поймал сеть. Он набрал номер участкового — тот не брал трубку. Набрал диспетчера — доложил о ситуации, попросил подключить сантехников и МЧС.

Диспетчер сказала: «Ждите».

Они ждали в машине. Дим включил отопление, достал пачку сигарет, закурил, приоткрыв окно.

— Ну и квартирка, — сказал он. — Не позавидуешь соседям.

— Да.

— Ты бы там жил?

— Нет.

Нечаев смотрел на свои руки, лежащие на руле. Большим пальцем правой руки он ощупывал ногти. Под указательным — что-то было. Не точка. Тонкая, как волос, белая нить. Она росла из-под ногтя. Он попытался сковырнуть её ногтем другой руки — не получилось. Нить была внутри. Вросла.

— Что там у тебя? — спросил Дим, заметив его движения.

— Ничего. Грязь, наверное. В той ванной всего нахватаешься.

— Надо было перчатки надеть.

— Надо.

Дим затянулся, выдохнул дым в окно.

— Ты кашляешь? — спросил Нечаев.

— Немного. Горло дерёт. Может, от запаха.

— Может.

Сантехники и участковый приехали через сорок минут. Нечаев передал им ключи (точнее, показал взломанную дверь), объяснил, что видел. Участковый пообещал составить акт и опечатать квартиру до выяснения местонахождения жильцов.

— Жильцы-то кто? — спросил он.

— Не знаю. В квартире никого. Документов не нашли.

Участковый почесал затылок, зевнул.

— Ладно, разберёмся.

Нечаев и Дим уехали. Было уже под утро. Небо на востоке начинало сереть.

По дороге в отдел Дим потирал шею и кашлял — сухо, надсадно.

— Горло дерёт, — сказал он. — Наверное, от запаха.

— Пройдёт, — ответил Нечаев. — Чай с мёдом выпей.

— А сам?

— Со мной нормально. Не кашляю.

Дим хотел что-то сказать, но запнулся, достал платок, высморкался. Нечаев глянул на дорогу, не оборачиваясь. Услышал сдавленный звук и то, как Дим выругался шёпотом.

— Что там?

— Да ничего. Мокрота.

Дим свернул платок, сунул в карман.

В отделе они разошлись. Нечаев написал рапорт — коротко, по факту: «Запах, грибок в ванной, труба течёт, жильцов нет». Сохранил. Выключил компьютер.

Он уже хотел уходить, когда в коридоре встретил Дима. Тот был бледным, под глазами залегли тени.

— Ты как? — спросил Нечаев.

— Нормально. Наверное, простуда.

— Иди в медпункт.

— Да ладно. Дома отосплюсь.

Нечаев пожал плечами, хлопнул его по плечу и вышел на улицу.

Дим остался в коридоре, привалившись к стене. Он отдышался, потом достал платок — тот самый — и развернул его. Внутри, в комке мокроты, плавали тонкие белые точки. Они шевелились.

Он быстро свернул платок и зажал в кулаке.

Нечаев шёл к дому. Двор был серым, деревья голыми. Он подумал о том, что надо бы выспаться. В горле не першило. Руки были чистыми. Он не смотрел на них специально — просто знал, что ничего нет.

Он зашёл в подъезд, поднялся на свой этаж, открыл дверь. Квартира пахла пылью. Он бросил куртку на стул, прошёл на кухню, налил воды из-под крана.

Выпил.

Потом разделся, лёг на диван, накрылся пледом.

Где-то в стене шумела вода в трубах. За окном светало.Он закрыл глаза и уснул.Но перед тем, как провалиться в темноту, он почувствовал. Под ногтем указательного пальца — движение. Медленное. Терпеливое. Как будто там, внутри, что-то росло.

Он не стал открывать глаза. Просто повернулся на бок и натянул плед до подбородка.

Глава 3

— Да вашу ж мать! Кто там в такую рань? — выругался Андрей, неохотно вставая с постели.

Натянул футболку, штаны, прошёл к коридору. Остановился. Прислушался.

За дверью шаги. Частые. Тяжёлые.

— Да что за... — прошептал он, глянув в глазок.

Там, на лестничной площадке, нервно ходя взад-вперёд, был Сергей с этажа выше.

Андрей открыл дверь.

— Андрюх. Тут это. Того самого, — начал мужик без приветствий. Глаза бешеные, дыхание сбито, голос дрожит. — Там Семёныч. Семёныч того... этого. Всё.

— Что «всё»? — ничего не поняв, переспросил Андрей.

— Ну того. Нет больше Семёныча.

— Как нет?

— Да вот так. В петлю залез старый. И всё.

— Как в петлю?

И тут Андрей включился. Сонливость сняло моментально. Мозг прояснился. Тяжесть спала.

— Да я сам не понимаю, — затараторил Сергей. — Нормальный же мужик. Был. А тут такое. Я проснулся от шума. Шаги, беготня, посуда гремит. Плачет кто-то. Кричит. Ну я решил сходить, посмотреть. Стучу — не открывает. Дёргаю ручку — открыто. Захожу, а он... висит.

— Звонил в полицию?

— Да. Да я это... Как-то не подумал.

— Так звони.

— А ты?

— А я что?

— Ну ты ж тоже мент.

Андрей помолчал.

— Ладно. Пару минут.

Он зашёл в квартиру, быстро накинул поверх футболки куртку, сунул ноги в кроссовки — даже носки надевать не стал — и вышел обратно.

Поднялись на этаж. Дверь в квартиру Семёныча была открыта нараспашку.

Семёныч висел в коридоре. Прямо у самой двери. Уже синий. Под ним — лужа жёлтой жидкости, ещё не застывшая. И запах — тот самый, сладковатый, от которого у Андрея запершило в горле. Даже с двух метров чувствовалось отчётливо.

— Не отвечают, — сказал Сергей, убирая телефон.

— Звони ещё.

— Так я уже.

Андрей стоял на пороге. В квартиру заходить он не хотел. И не собирался. Заставил себя шагнуть внутрь. Не потому что хотел — потому что так надо.

Через минуту ему позвонили из дежурной части.

— Лейтенант Нечаев? Беспокоит вас Востриков. Дежурная часть. В вашем доме вызов. Можете разобраться?

— Уже на месте.

— Работайте.

Трубку положили.

Андрей убрал телефон. «Работайте», блядь. Чем? Руками? Он даже не знал, что здесь делать.

Андрей шагнул в прихожую. Вдохнул — и пожалел. Воздух был густым, липким, сладким до тошноты.

Семёныч висел на ремне, перекинутом через старый турник в дверном проёме кухни. Лицо — сине-багровое, язык вывалился, глаза вылезли из орбит. Под ним — лужа, уже начавшая подсыхать по краям.

Андрей поднял фонарь — достал из кармана куртки, включил, луч дрожал. Посветил на лицо. Из уголка рта, из левой ноздри, из правого уха — везде торчали тонкие, полупрозрачные белые нити. Они свисали, как обрывки паутины, и слабо шевелились на сквозняке из открытой двери.

— Господи, — выдохнул за спиной Сергей. — Что это, Андрюх?

— Не знаю, — ответил Андрей. И понял, что врёт. Знал. Вспомнил ванну в квартире 32. Те самые отростки. Только тогда они росли из воды. А теперь — из человека.

Он сделал шаг назад. Коснулся плечом косяка.

— Отойди от двери, — сказал он Сергею. — Выходи на площадку.

— А как же...

— Выходи, сказал.

Сергей попятился. Его шаги застучали по лестнице.

Андрей остался один. Тело — в двух метрах. Запах — в лёгких. Нити — перед глазами.

Он достал телефон. Набрал Дима.

— Алло? — Голос у Дима был сонный, с хрипотцой.

— Дим, ты где?

— Дома сплю. Чего случилось?

— Тут это... Семёныч повесился. С четвёртого.

— Повесился? — Дим закашлял в трубку. Кашель был сухой, лающий. — И чё я?

— Не знаю. Дежурка сказала «работайте». А я не знаю, что делать.

— А что там особенного? Снял бы тело, вызвал бы следователя.

— Дим, там нити.

Пауза. Дим дышал в трубку — часто, неглубоко.

— Какие нити, Андрей? — спросил он после затяжного молчания. Голос стал тише. Андрею показалось — испуганнее.

— Белые. Как в той квартире. Из него растут.

Дим молчал. Андрей слышал, как он сопит.

— Дим?

— Слышу. Слушай, Андрей... Я сейчас. Я приеду.

— Ты кашляешь.

— Пройдёт. Жди.

Дим отключился.

Андрей убрал телефон. Посмотрел на тело. На нити. На жёлтую лужу, которая уже начала застывать, покрываясь тонкой белесой плёнкой — там, где края подсыхали, выступали крошечные светлые кристаллы.

Он не знал, что это соль. Он просто подумал, что это какая-то химия. Или плесень.

Он вышел на лестничную клетку. Сергей стоял у окна, курил. Дрожащей рукой.

— Семёныч... он последнее время странный был, — сказал Сергей, не глядя на Андрея. — В подвал ходил. Говорил, там тепло. И что стены дышат. Я думал — с ума сходит старый. А оно вона как.

— В подвал? — переспросил Андрей.

— Ну да. Туда, вниз. В подвал нашего дома. Сказал — там корни. Какие корни, я не понял. А он всё твердил: корни, корни, они зовут, они обещают...

Сергей закашлял. Резко, надрывно, в сжатый кулак. Кашель был влажный, с бульканьем.

— Ты как? — спросил Андрей.

— Нормально. Простыл, наверное. На площадке сквозняк.

Он вытер рот тыльной стороной ладони. Андрей заметил — мельком, не вглядываясь. На коже, в слюне, блеснуло что-то белое. Мельчайшие точки.

Он не сказал ничего. Потому что сам не был уверен, что видел.

А может, не хотел знать.

Ждали они недолго. Минут через десять внизу хлопнула дверь подъезда, и по лестнице застучали шаги — быстрые, тяжёлые, с лязгом снаряжения.

Дим поднялся на этаж. В форменной куртке нараспашку, рация на поясе, глаза красные, невыспавшиеся. Он кашлянул в кулак — глухо, натужно.

— Ну и где он? — спросил Дим, переступая порог. И сразу остановился. Запах ударил и в него.

— В коридоре, — ответил Андрей. Он так и стоял на лестничной клетке, в двух шагах от двери. Курить хотелось. Сильно. Но не хотелось вынимать руки из карманов.

— Дверь закрыть?

— Не знаю. Может, пусть будет. Свежий воздух.

Дим подошёл к дверному проёму. Посмотрел на тело. Помолчал. Потом сказал тихо, не оборачиваясь:

— Ты говорил про нити.

— Они самые.

Дим зажёг свой фонарь, лучом прошёлся по лицу Семёныча. Нити блеснули на свету — белые, полупрозрачные, похожие на тонкие корни. Из левой ноздри свисала длинная, почти до подбородка. Из уголка рта — короче, скрученная в спираль. Третья, самая тонкая, тянулась из уха к стене, как будто хотела врасти в штукатурку.

— Твою ж мать, — выдохнул Дим. — В 32 такие же были. В ванне.

— Похожи.

— Похожи или такие же?

Андрей подошёл ближе. Встал рядом с Димом. Посветил.

— Такие же. Только те в воде плавали. А эти — из него.

— Из мёртвого.

— Он когда повесился — был живой. Потом умер. А нити — они живые. Смотри.

Андрей протянул руку, коснулся кончиком пальца нити, свисавшей из носа. Нить дёрнулась. Свернулась в кольцо. Потом медленно, нехотя выпрямилась снова.

Дим отшатнулся.

— Ты чего творишь? Не трогай ты это!

— Надо же понять, что это.

— А понял?

— Нет, — признался Андрей. — Но знаешь... Солью пахнет.

— Чем?

— Ну, той вонью. Которая от лужи. Я сначала не понял — сладкое, странное. А вот если принюхаться — соль, и ещё что-то, как дрожжи.

Дим присел на корточки, не дыша. Посмотрел на лужу. Та застывала по краям, и на тонкой плёнке выступали белёсые кристаллики — блестящие, похожие на иней.

— Соль, — повторил он. — Откуда соль?

— Не знаю.

— Это он обоссался от страха?

— Откуда я знаю, Дим. Я ж не патологоанатом.

Дим выпрямился, потёр лицо ладонями. Кашлянул. Сильнее, чем раньше. Потом вытер губы тыльной стороной ладони.

— Слушай, Андрей... — начал он. И запнулся.

— Что?

— Ты сам-то как? Не кашляешь?

— Нет.

Дим замолчал. Стоял, глядя в пол. Потом тяжело вздохнул.

— Что делать будем?

— Вызывать следователя, — сказал Андрей. — И экспертов.

— Пробовал?

— Да. Глухо.

— И я пробовал. По дороге сюда. Никто не берёт трубку. В дежурке сказали — ждите. А на скорой — что все вызовы разобрали.

— Все?

— Все.

Они помолчали. В коридоре было тихо. Только за стеной — у соседей — тонко, монотонно гудело что-то. Может, холодильник. Может, трубы. Может, нечто другое.

— Тогда снимем тело, — решил Андрей. — Он тут висит, мешает. И соседям не положено.

— А если нельзя? Вещественные доказательства, всё такое.

— Дим, посмотри на него. Какие доказательства? Он повесился. Сам. Причины выяснят потом.

— Ладно, — Дим потёр шею. — Давай.

Андрей пододвинул стул. Встал на него, одной рукой обхватил тело поперёк груди, другой — ослабил ремень. Ремень легко соскочил с турника. Тело обмякло, потяжелело, повисло на руках.

— Хватай за ноги, — сказал Андрей.

Они опустили Семёныча на пол. Тот лежал на спине, раскинув руки, запрокинув багровое лицо к потолку. Нити шевелились. Не все — некоторые замерли, высохли, съёжились. Но изо рта, из носа — те ещё двигались. Медленно. Как черви на дне банки.

— Что с ним теперь? — спросил Дим.

— Оставим здесь. Я вызову морг. Пусть забирают.

— А если не приедут?

— Тогда сами повезём.

Дим кивнул. Достал платок, высморкался. Спрятал платок обратно в карман.

— Ты это, Дим... — начал Андрей.

— Знаю.

— Сходи в травмпункт. Или в больницу.

— Схожу, — без энтузиазма ответил Дим. — Завтра.

— Сегодня.

— Ладно. Сегодня.

Он кашлянул в кулак. Вышел на лестничную клетку. Остановился у окна, закурил.

Андрей остался в коридоре один. С телом. С нитями. С запахом, который уже казался не просто вонью — а предупреждением.

Он закрыл дверь в квартиру — не на замок, а просто прикрыл. Потом спустился вниз.

Дим докурил, бросил бычок в мусорный бак у подъезда.

— И что думаешь? — произнёс Дим.

— Что? А вот хрен знает. Но как по мне, что-то нехорошее начинается.

— Тут и не поспоришь.

— Ты сейчас куда?

— Не знаю. Наверное, домой. А что, есть предложения?

— Да нет. Просто спросил.

— А. Ну ладно. Если что, на связи.

— Давай.

Дим сел в машину. Через минуту авто пропало из виду. Андрей сел на лавку. Откинулся. Глянул вверх. Небо затягивало тучами. Низкими, серыми, плотными. Он тяжело выдохнул. Посидел ещё пару минут и вернулся домой.

В голове была каша. Нити были перед глазами. В той квартире на Юго-Западной. В теле Семёныча. Картина вырисовывалась сама собой. Но мозг категорически не хотел собирать всё в единое полотно.

Андрей всё увиденное хорошо запомнил. Но верить. Верить отказывался.

Глава 4

Ключи лежали в конверте. Старший достал их, не глядя, нашарил нужный, вставил в замок. Дверь поддалась сразу — кто-то уже взламывал её до них, косяк был надломлен, скотч налеплен кое-как.

— Первая группа работала небрежно, — сказал он сквозь респиратор.

— Первая группа была полиция, — ответил второй. — Не наша.

Они вошли. Трое в белых костюмах, бахилах, с прозрачными щитками на лицах. У каждого — жёлтый пластиковый кейс. У старшего — планшет с видеокамерой.

В прихожей было пусто. Обувь разбросана, на вешалке — куртка. Кто-то уходил в спешке. Или не уходил никогда.

— Ориентир — ванная, — сказал старший. — Первая группа докладывала о скоплении биоматериала в сливе.

Они двинулись по коридору. Стены были чистыми — на первый взгляд. Но второй опустил взгляд и увидел у плинтуса тонкую белую нить. Она тянулась из щели между стеной и полом, извивалась, искала опору.

— Образец, — сказал он.

Первый достал пинцет и пробирку. Схватил нить. Та дёрнулась, свернулась в кольцо, не желая отцепляться. Пришлось потянуть сильнее — нить лопнула, оставив на пальце липкий след.

— Маркируй: три-два, коридор, плинтус.

Третий записал в планшет.

В кухне пахло затхлым, кислым. На столе — кружка с недопитым чаем, на поверхности — белёсая плёнка, уже подсохшая, растрескавшаяся. Второй аккуратно снял её пинцетом, упаковал в контейнер.

— Чай пили до последнего, — сказал он. — Не знали, что уже поздно.

— Не болтай, — оборвал старший.

Они дошли до ванной. Дверь была прикрыта, но не заперта. Первый толкнул её плечом, и она открылась с тихим, протяжным скрипом.

Свет фонаря ударил в стены.

Здесь всё было иначе, чем в отчётах.

Воды в ванне не было. Слив пересох — или его перекрыли. Но на дне, на сухой эмали, лежало нечто. Масса из спрессованных нитей, белых, полупрозрачных, переплетённых в тугой узел, похожий на клубок змей. Он пульсировал. Медленно, ритмично, как сердце.

— Корневище, — сказал старший. — Не усохло. Продолжает функционировать без воды.

— Откуда питание? — спросил второй.

— Из стен. Из труб. Из воздуха.

Первый опустил датчик к узлу. Прибор запищал — громко, часто, стрелка зашкалила.

— Сигнал выше фона.

— Бери образец.

Второй достал длинный зонд, осторожно коснулся клубка. Нити вздрогнули, сжались, потом медленно, нехотя распустились, позволяя инструменту проникнуть внутрь. Зонд вошёл легко, как в масло. Второй провернул его, извлёк — на конце повисла прозрачная, тягучая слизь с вкраплениями белых точек.

Он перенёс образец в пробирку, закрыл, передал третьему.

— Маркируй: особо опасно.

Стены ванной были покрыты налётом. Не плесенью — чем-то другим. Белым, пушистым, похожим на вату, но твёрдым на ощупь. От налёта тянулись нити — к потолку, к полу, к трубам, к двери. Одна из них касалась косяка, дрожала, пыталась врасти в дерево.

Старший подошёл к ней вплотную, склонился. Сквозь щиток и респиратор он видел, как нить пульсирует, как на её конце набухает крошечный бутон, похожий на цветок.

— Снимай, — сказал он третьему.

Третий навёл камеру. Записал.

— Образцы все? — спросил старший.

— Все, — ответил второй.

— Тогда уходим.

Они вышли из ванной, не закрывая дверь. В коридоре старший достал рулон красной ленты, наклеил полосу на дверной косяк — «Биологическая опасность. Степень 4».

— Четвёртая? — переспросил второй. — Было же третья.

— Было. А стало четвёртой.

Он убрал ленту, огляделся. В пустой прихожей, на вешалке, на воротнике куртки, он заметил тонкие белые нити. Они тянулись от капюшона к потолку, как паутина.

— Здесь ночевали, — сказал он. — После того, как ушли хозяева.

— Кто?

— Не знаю. Может, полицейские. Может, кто-то ещё.

Он не стал снимать нити. Просто закрыл за собой дверь и повернул ключ — тот самый, из конверта.

Внизу ждала белая машина. Они загрузили кейсы, сели внутрь, сняли респираторы.

— Дальше, — сказал старший водителю.

Автобус тронулся.

Никто не обернулся на подъезд. Никто не заметил, что на третьем этаже, в окне

квартиры, кто-то стоял и смотрел на них. Просто человек в тёмной куртке.

Или не человек.

Глава 5

Будильник сработал в начале восьмого вечера. Первые минуты три он просто лежал. Глядел в потолок, хлопал глазами. Поднялся с дивана. Потянулся. Прошёл на кухню. Выпил стакан воды.

Но где-то внутри. На уровне ощущений было что-то такое мерзкое, липкое, всепоглощающее. И он не знал что это.

В животе заурчало. Андрей открыл холодильник. В нём пусто. Даже мышь бы не повесилась. Посмотрев на полупустую банку томатной пасты и позавчерашние макароны в сковородке, скривил лицо, выругался.

Вернулся в комнату. Взял телефон, кошелёк и прошёл в прихожую. Обулся. Накинул куртку.

Вышел в подъезд. В нос ударил сладковатый, еле уловимый запах. В голове всплыла картина. Та, в квартире Семёныча. Как мужик, самый жизнерадостный казалось человек во всём подъезде, висит под потолком, и под ним желтоватая лужа непонятного происхождения. Андрей дёрнулся.

Спустился на первый этаж. Вышел на улицу. Моросил мелкий противный дождик. Ледяные капли упали за шиворот. Он дёрнулся. Натянул капюшон.

Магазин находился за соседним домом, который напротив. На детской площадке сидели трое. Местные алкаши. Их Андрей знал. Помнил их ещё с детства. Казалось, эти трое всегда были. И за все эти годы нисколько не изменились. И, как он думал, всегда троица была на своём месте. И можно было подумать, никогда и не покидала пределов скамейки.

— О! Андрюха. Здорова! — воскликнул один. Тот, которого во дворе все называли Палыч. — Ты как?

— Да я как всегда — лучше всех, — чуть сбавив скорость, ответил он, но не остановился.

— Про Семёныча слышал?

— Да как тут не слышать. Весь подъезд на ушах уже наверное стоит.

— Хороший мужик был. И вот чего в петлю полез — непонятно. Жил себе спокойно. И такое.

— Ну а кто его знает. Может, чего стряслось. Вот и не выдержал, — бросил на ходу Андрей.

— Ну а может и так, — Палыч тяжело вздохнул. Разлил на троих. Поднял стаканчик. — Ну мужики, помянем.

Мужики накатили. Закусили.

Нечаев глянул на них ещё раз. Слегка кивнул. И пошёл дальше.

У магазина был уже через минут пять. И только успел шагнуть на ступени, как из дверей вылетел Сергей, таща по пятилитровке в каждой руке.

— Андрюх. Здорова. Ты как? — спросил он, поставив бутыли на землю, протягивая руку.

— Да нормально. Ты то как?

— Я? Да мне не по себе как-то. Если прямо говорить, то пиздец как ссыкотно. Семёныч. О покойных конечно либо только хорошо, либо ничего.

— Так что там Семёныч?

— Он. Вернее в его квартире.

Но не успел Андрей и слова сказать, как до него донёсся звук. Это был крик. С другой стороны дороги. Там, метрах в пятнадцати, вдоль сквера бежала девчонка. Лет двадцати. Андрей пригляделся. За ней бежал здоровяк, бугай метра под два, здоровый как шкаф. Несколько секунд — и тот настиг девчонку, схватил, и рванул в кусты.

— Наряд вызывай! — крикнул Нечаев Сергею, сорвавшись с места, и рванул в сквер.

Нечаев рванул через дорогу, не глядя по сторонам. Сигнал клаксона — какой-то мудак едва не сбил, но он уже не думал об этом. Только ноги сами собой несли, только воздух со свистом влетал в лёгкие, обжигая горло. Перед глазами стояло: здоровяк хватает девчонку, она дёргается, и они оба исчезают в кустах.

В голове билось одно: успеть. Успеть. Успеть.

Сквер встретил его полумраком и сыростью. Деревья здесь росли плотно, кроны смыкались над головой, превращая аллеи в тоннели. Фонарей не было — только редкий свет с дороги пробивался сквозь ветки, выхватывая из темноты стволы, скамейки, мокрую листву, прилипшую к земле.

Нечаев влетел в кусты на том месте, где, как ему показалось, скрылись преследователь и жертва. Ветки хлестали по лицу — раз, другой, третий. Острая боль обожгла щёку, по коже потекла тёплая струйка. Капюшон слетел, холодные капли затекали за шиворот, по спине, заставляя вздрагивать и сжимать зубы. Он не сбавлял скорости. Обдирал руки о кору — ладони горели, под ногти набивалась грязь, — спотыкался о корни, проваливался в ямы, покрытые листвой, но бежал. Дышал ртом, жадно, как загнанная лошадь.

— Стой! Полиция! — крикнул он в темноту.

Голос сорвался, прозвучал хрипло и глухо — ветки тут же сожрали звук, не пустили дальше, чем на пару метров. Никто не ответил. Только шаги — его собственные — чавкали по мокрой земле, шуршали по прелой листве, хлюпали в лужах, которых он не видел, но чувствовал, как ледяная вода заливается в кроссовки, пропитывает носки, холодит пальцы ног.

Сквер оказался больше, чем казался с дороги. Глубже. Гуще. Нечаев пробежал мимо детской площадки с ржавыми качелями — качели скрипнули, качнулись от ветра, и этот звук заставил его вздрогнуть, — потом мимо заброшенной трансформаторной будки с облупившейся краской, потом вдоль голого, давно не стриженного кустарника, который царапал куртку, норовил залепить лицо мокрыми, скользкими ветками и заливал ледяной водой за воротник.

Бок закололо. Сначала терпимо, потом — острая, режущая боль под рёбрами, заставляющая дышать чаще, ещё чаще, но кислорода всё равно не хватало. В ушах зашумело. Он не остановился.

Он не знал, куда бежать. След простыл. Точнее, его не было видно в этой темноте и грязи — слишком много листвы, слишком много луж, слишком много теней, дрожащих между стволами. Нечаев замедлился, хватая ртом воздух, и вслушался.

Тишина. Только дождь шелестит по листьям, только где-то вдалеке, за сквером, шумит проспект — глухо, далеко, как из другого мира. И его собственное сердце — гулко, тяжело, в висках, в горле, в пальцах.

— Ау! — крикнул он, и голос снова потонул в темноте. — Помогите! Кто-нибудь!

Ни звука.

Он перевёл дух, нагнулся, упершись руками в колени. С мокрых волос капало на лицо — холодные капли падали на щёку, смешиваясь с кровью из царапины. Он вытер лицо рукавом — куртка стала скользкой, мокрой, от неё пахло железом и сыростью.

А потом — новый звук. Тихий, ритмичный. Стук. Будто кто-то долбил изнутри стену — глухо, размеренно, раз за разом. Или это его собственное сердце отдавалось в ушах так громко, что казалось — стучит само здание.

И тогда — далеко, метрах в тридцати, может больше, — он услышал треск веток. Сухой, отрывистый. И шаги. Тяжёлые, быстрые. Они не бежали — они удалялись, ломая кустарник, и этот звук был похож на то, как если бы кто-то волок через сквер мешок с картошкой, не разбирая дороги.

Нечаев рванул на звук.

Сквозь кустарник — напролом, не замечая веток. Одна впилась в локоть — он дёрнулся, оторвал, оставив на рукаве чёрную, мокрую дыру. Сквозь какую-то клумбу с вытоптанными, давно мёртвыми цветами — нога провалилась в грязь, кроссовок зачавкал, холодная жижа залилась внутрь, и он поскользнулся, едва не упал, но удержал равновесие, махнув руками. Сквозь кучу мусора — чёрные пакеты лопались под ногами, воняло гнилью, кислым, чем-то сладковатым — тем же запахом, что в подъезде.

Ноги гудели. Колено болело — видимо, ударил, когда падал. В груди жгло, каждый вдох отдавался резью под рёбрами. Язык стал ватным, пересохшим, во рту был привкус железа.

И вдруг — конец.

Кусты расступились, выпустив его на открытое пространство. Нечаев вылетел на пустырь, едва не упав, сделал несколько неуклюжих шагов, размахивая руками для равновесия, и остановился.

Справа и слева — заборы из профнастила, ржавые, покосившиеся, с торчащими острыми краями, на которые можно напороться. Прямо — заброшенное здание, метрах в пятнадцати, не больше. Недострой. Серый бетон, тёмные провалы окон на первом и втором этажах, стёкла давно выбиты, только редкие осколки торчат из рам, как зубы. Дверной проём — без двери, зияет чёрной прямоугольной дырой. И ни звука. Ни движения.

Никого.

Нечаев стоял на пожухлой, примятой траве и пытался отдышаться. Лёгкие горели. Сердце колотилось где-то в горле — он чувствовал пульс на языке, на кончиках пальцев, в висках. Он расстегнул куртку — под ней футболка промокла насквозь, прилипла к животу, к груди. Пот смешался с дождём, по спине текли холодные струйки, заставляя кожу покрываться мурашками.

Он сжал кулаки — и не почувствовал пальцев. Будто руки отнялись. Он посмотрел на них — они были здесь, целые, с грязью под ногтями, с царапинами. Но ощущение было такое, будто он смотрит на чужие конечности.

Он опустил взгляд.

На траве — следы. Свежие, чёткие, ещё не затянутые дождём. Полоса, будто по земле волокли что-то тяжёлое. Или кого-то. Ширина — как человеческое тело. Трава примята, прижата к земле, в некоторых местах вырвана с корнем, и оттуда торчат белесые корешки, похожие на нити. Полоса тянулась от кустов — тех, из которых он только что выскочил, — к недострою. Прямо к тёмному дверному проёму.

И никого. Ни девушки, ни здоровяка. Тишина.

Нечаев медленно достал телефон. Руки дрожали. Он нажал на кнопку разблокировки — экран вспыхнул, показывая время, заряд батареи и ноль полосок сети. Он поднял телефон повыше, покрутил в разные стороны — ничего. Мёртво.

Он убрал телефон в карман. Поднял голову, всматриваясь в темноту здания. Оттуда, из глубины, пахло. Тем же сладковатым запахом, что в подъезде, что в квартире Семёныча. Только сильнее. Гуще. Этот запах лез в нос, оседал на языке, вызывал тошноту, заставлял желудок сжиматься.

И ещё что-то — тепло. Из дверного проёма тянуло теплом. Тёплым, влажным воздухом, как из подвала, где прорвало трубу.

— Эй! — крикнул он в черноту. Голос прозвучал сипло, чужим. — Есть там кто?

Ни звука. Только дождь шуршит по крыше недостроя, только вода капает с листьев, только где-то за спиной, далеко, шумит проспект, и этот шум кажется теперь ненастоящим, чужим.

Нечаев сделал шаг назад. Кроссовок хлюпнул в луже. Ещё шаг. Ещё. Он не сводил глаз с дверного проёма. Ему казалось — или он просто знал, — что оттуда на него смотрят. Не из окна, не с крыши — из самой темноты, из глубины, оттуда, куда не проникает даже дневной свет.

Он стоял на краю пустыря, мокрый, дрожащий, с разбитыми руками и горящими лёгкими, безоружный, и не знал, что делать дальше. Под ногами — следы волочения. Впереди — чёрный прямоугольник двери. А за спиной — тихий, равнодушный город, в котором никто не знает, где он сейчас и что с ним происходит.

Нечаев стоял и смотрел на дверной проём. Чёрный прямоугольник на фоне серого бетона. Тишина давила на уши. Он слышал только собственное дыхание — хриплое, рваное.

Он перевёл взгляд на следы. Свежие, отчётливые. Трава примята. Ни следов борьбы. Ни крови. Ни клочков одежды. Только ровная полоса, уходящая к заброшенному зданию.

«Вызвать подмогу», — подумал он машинально. Телефон мёртв. До отдела — два квартала. Пока добежишь, пока расскажешь, пока соберутся... «Наряд вызывай», — крикнул он Сергею. Но услышал ли тот? Или застыл с открытым ртом у магазина?

Внутри всё кричало: «Не лезь. Не один. Без оружия». Голос был громким, отчётливым, как инструкция по технике безопасности, которую зачитывают на разборах. И Нечаев почти подчинился. Сделал шаг назад. Уже разворачиваясь, чтобы уйти — вызвать, дождаться, вернуться с группой.

Но в этот момент из здания донёсся звук.

Не крик. Не стон. Что-то другое — низкое, вибрирующее, похожее на гудение проводов под ветром. Или на вздох — длинный, медленный, такой глубокий, что, казалось, стены недостроя чуть раздвинулись и снова сжались.

Нечаев замер.

Звук повторился. Теперь он был ближе. И в нём, в этой вибрации, проступало что-то ещё — ритм. Неровный, сбивчивый, как пульс умирающего. Или как шёпот — несколько голосов сразу, неразборчиво, но настойчиво.

И вдруг — крик. Девчачий. С верхних этажей. Такой, от которого волосы на затылке зашевелились. Надрывный, гортанный, будто её резали, будто она рожала, будто она умирала и кричала не от боли, а от того, что не хотела умирать. Крик оборвался так же внезапно, как начался.

Нечаев не помнил, как оказался у входа. Ноги сами сделали несколько шагов. Он стоял в дверном проёме, втягивая носом тёплый, влажный воздух.

Воздух здесь был густым, как сироп. Он обволакивал лицо, лез в нос, оседал на языке привкусом земли и гнили. Андрей сглотнул — горло свело судорогой, захотелось выплюнуть слюну, но он сдержался.

Внутри было темно. Ни света, ни звука. Только запах и тепло.

— Эй! — крикнул он в темноту. — Ты жива?

Тишина. И потом — откуда-то из глубины, с того места, где пол должен был переходить в лестницу, — шорох. Медленный, тяжёлый, будто что-то волокли по бетону.

Нечаев сделал шаг внутрь. Кроссовок ступил на битое стекло — хруст показался оглушительным в этой тишине. Он замер, вслушиваясь. Шорох прекратился.

Он стоял в темноте, не видя ничего перед собой, только смутно различал более чёрные пятна — стены, колонны, проёмы. Сердце колотилось где-то в горле. Он выставил руки вперёд, как слепой, и сделал ещё шаг.

— Выходи, — сказал он, и голос его прозвучал жалко, просительно. — Я полицейский. Я помогу.

Никто не ответил.

И он услышал шорох. Шёл он слева. Оттуда, где должна находиться лестница на второй этаж. Шорох приближался. Тяжело. Медленно.

Затем второй. Уже с другой стороны. Прямо за стеной. И такой же тяжёлый, что и первый.

— Эй. Это полиция. Кто здесь? Отзовись, — произнёс он в темноту. Но голос его, казалось, растворился во мраке, никуда так и не уйдя.

Краем глаза, на самом краю зрения, на самом пределе он заметил движение. Впереди. В метрах пяти. Силуэт. Высокий, худощавый. Он не мог бы сказать, что это был человек. Слишком высокий. Слишком тонкий. И двигался он не так, как положено — не ногами, не шагом, а всем телом сразу, как марионетка на одной нитке. Казалось, совершенно беззвучно промелькнул слева направо и скрылся из виду.

Но шаги так и не остановились. Только замедлились. Теперь каждое эхо ему казалось бесконечным. Что-то забытое, древнее, животное скукожилось внутри. Желудок, казалось, свернули в комок и вырвали. В глазах зарябило. В ушах зазвенело.

Когда звук шагов вновь дошёл до него, он сделал шаг назад. Немного выждал. Ещё шаг. И ещё. Под ногами предательски хрустнуло разбитое стекло. Он, казалось, вжался настолько, насколько это в принципе возможно.

Ещё шаг. И спину уже гладил уличный холод и свежесть. Несколько шагов, и он оказался на улице. За шиворот упала большая капля. Не отводя взгляд от дверного проёма, Андрей попятился. Каждый шаг давался с трудом. Вернее, отбивал сердцем барабанную партию. Ладони вспотели. В горле пересохло. В кроссовках хлюпало.

Андрей вернулся к магазину. Сергей стоял всё там же у входа. Ходил взад-вперёд. Нервно курил. Кашлял. И, увидев Нечаева, прокричал:

— Андрюх! Андрюх.

— Что? — спокойно произнёс он, подойдя ближе.

— Я позвонил в дежурку. Сказали, что наряд скоро будет.

— Классно. Классно.

— А ты как вообще?

— Да как. Паршиво. Как можешь видеть.

— А там?

— Что там?

— Ну, в смысле в сквере. Что за мужик?

— А хрен его знает. Удрал ублюдок.

— И что теперь?

— Что? А вот наряд приедет. Пусть с этим и разбираются.

Нечаев прошёл в магазин.

Свет ламп ударил по глазам. Он зажмурился. На секунду. Постоял полминуты. Перевёл дух. И прошёл по заученному до автоматизма маршруту.

Отдел полуфабрикатов. Отдел молочки. Алкогольный отдел.

Собрав всё нужное в корзинку, пошёл к кассам. Там была очередь. На каждой из двух касс человек по десять. Люди перешёптывались, тяжело вздыхали, кто-то кашлял, кто-то хлюпал носом. У нескольких людей были тележки. И те доверху нагружены водой. Другие же стояли с несколькими пятилитровками.

Андрей качнулся вправо. Но поймал равновесие и встал снова ровно. В голове на секунду что-то, как ему показалось, прожужжало.

Когда подошла его очередь, на ленту выложил товар. Оплатил. Сложил в пакет.

Сергей всё также стоял. Пробыл Андрей в магазине минут сорок.

— Андрюх.

— Чего?

— Приезжали. Сказали, разберутся.

— Ну пусть разбираются. Тебе какое дело вообще, — сказал он с некоторой злобой. Усталостью.

— Эй. Ты чего такой нервный?

— Я не нервный. Просто устал.

— Ну ладно. Понял. Давай, счастливо.

— Ага. Давай.

Сергей ушёл.

Андрей же продолжил стоять там же, у магазина, глядя на сквер. Что-то внутри. Где-то на подкорке, чуть ли не кричало. Но что именно, Нечаев понять не был в силах.

Люди. Они ходили. Кто-то шёл спокойно. Кто-то быстро. Кто-то вовсе бежал. Мимо проносились автомобили.

Из магазина вышли ещё трое. И все они несли полные пакеты воды. Один из них нёс пятилитровки. По одной бутыли в каждой руке.

Андрей закурил. Нашёл в кармане куртки пачку. Это была первая сигарета за последние несколько недель. «Я бросаю. И брошу», — говорил он себе не так уж давно.

Дым горчил, щипал глаза, но он не тушил. Смотрел на сквер. На голые ветки, на редкие фонари, на тени, которые шевелились там, где не должно было быть ветра.

— И ты это видел.

Голос прозвучал рядом. Спокойный. Без вопроса.

Нечаев дёрнулся. Рядом, почти плечом к плечу, стоял мужчина в тёмной куртке. Лицо — обычное, не запоминающееся. Только глаза. Усталые. С красными прожилками. Как у человека, который давно не спит и уже привык к этому.

— Простите? — переспросил Нечаев, не узнавая.

Мужчина не смотрел на него. Смотрел в сквер.

— Пустырь по ту сторону. Недостроенное здание. Девчонка, за которой гнался кто-то. Ты это видел. И последовал за ними.

Нечаев хотел спросить, откуда тот знает. Но не спросил. Только сжал пакет крепче.

— А вам какое дело?

Голос вышел глуше, чем хотелось. Усталость. Или страх.

— Я, конечно, мог бы сказать «да никакого», — мужчина всё так же смотрел вперёд, на чёрные провалы между деревьями. — Но мой совет, и к нему стоит прислушаться. Не ходи в то здание. И на пустырь. В одиночку уж точно.

— А вы, простите, кто?

Мужчина не ответил. Только чуть повернул голову, и Нечаев поймал его взгляд — спокойный, почти пустой.

— Я всё видел. Как и ты.

И он ушёл. Не оглядываясь. Быстро, но без суеты. Сквозь редкий поток людей, сквозь лужи, сквозь свет фонарей. Просто растворился.

Нечаев стоял. Смотрел ему вслед. Пакет оттягивал руку. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Он не почувствовал.

Он стоял и не мог ни сказать, ни пошевелиться.

Потом — выдохнул. Затушил окурок о край урны, бросил в мусорку. Поднял пакет поудобнее и пошёл.

Шёл медленно. Ноги гудели. Колено болело — там, где ударился о корень в сквере. Каждый шаг отдавался тупой болью в поясницу. Но он шёл. Не оглядываясь на сквер.

Подъезд встретил тем же запахом — сладковатым, еле уловимым. Теперь он казался почти привычным. Почти родным. От этого становилось ещё тошнее.

Он поднялся на свой этаж. Открыл дверь. Перешагнул порог.

Квартира была пуста. Темно. Только редкий свет с улицы пробивался сквозь щели в шторах.

Он прошёл на кухню, поставил пакет на стол. Включил свет.

Лампа под потолком моргнула раз, другой, загорелась тускло, нехотя.

Он вымыл руки. Долго. Горячей водой. С мылом. Потом вытер их о полотенце и посмотрел на ладони — чистые. Только под ногтем правой руки — белая точка, которую он заметил ещё в прошлый раз. Стала чуть больше. Он потёр — не стирается. Вросла.

Он не стал сковыривать.

Прошёл в комнату, упал на диван. Закрыл глаза.

В голове — пустота. Тяжёлая, ватная. Ни мыслей, ни картинок. Только усталость. И запах. Сладковатый, навязчивый. Он въелся в одежду, в волосы, в кожу. Теперь он был везде.

Нечаев

открыл глаза. Посмотрел на потолок. Трещина. Раньше он её не замечал.

Он сел. Прислушался.

Тишина. Только холодильник гудит, да где-то за стеной — у соседей — ходит кто-то. Шаги. Медленные, тяжёлые. Взад-вперёд. Взад-вперёд.

Нечаев снова закрыл глаза. И провалился в темноту без снов.

Глава 6

Андрей проснулся от того, что трубы гудели.

Не шумели и не журчали — именно гудели. Низко, протяжно, как больной зверь где-то в подвале. Звук проходил сквозь стены, сквозь пол, сквозь подушку, которую он натянул на голову.

Потом гул стих. И стало тихо. Слишком тихо.

Андрей сел на кровати, прислушался. Не капала вода. Не шумел слив в туалете. Даже холодильник, казалось, замолчал.

Он встал, прошёл на кухню, открыл кран.

Сухо. Ни капли. Только сладковатый, едва уловимый запах из трубы — тот самый, который уже стал почти привычным.

Андрей выпрямился, потёр лицо ладонями. Голова была тяжёлой, язык — ватным. Он посмотрел на часы на микроволновке. Дисплей горел, но показывал нули. Значит, свет выключали. Или скачок был. Или не скачок.

Он вышел на балкон.

Ночь была чёрной, безлунной. Двор спал — не горели окна, не ездили машины, даже собаки не лаяли. Только фонарь у детской площадки работал, но светил тускло, нехотя, жёлтым кругом выхватывая из темноты качели, горку и старую скамейку — ту самую, на которой вечно сидели местные алкаши.

Сейчас они там и сидели. Трое. Палыч в центре, двое по краям. Не пили, не разговаривали. Просто сидели, уставившись в темноту — каждый в свою сторону.

Андрей смотрел на них. И не мог отвести взгляд. Что-то было не так. И Нечаев понял что именно, в следующие несколько минут.

Первый был тот слева. В свете фонаря показались двое, что вышли кажется из самой ночи. Уверенно, быстро, они приблизились. Мгновение. И все трое заорали. Не просто от страха. Не от неожиданности. А от чего-то другого. Более древнего и забытого. Палыч дернулся с места. Сделал несколько шагов и потерялся в ночи. Через секунду послышался глухой удар и стон.

Тот, которого забрали, тоже затих.

Третий просидел недолго. Через минуту настал его черёд. Уже двое других вышли со стороны подъезда. Мужик только и успел вскрикнуть несколько слов. Но тут же голос его затих. Сменился на тихое хлюпанье и стоны.

— Мать вашу, — прошептал Нечаев, выбегая с балкона.

Пробежал на кухню. Схватил тяжёлый молоточек для отбивных. Быстро обулся и выбежал из подъезда.

Ночная прохлада обдала лицо. Левую руку свела судорога. Но было тихо. Абсолютно. Ни хрипов, ни стонов. Ни звука шагов.

— Эй. Кто здесь? — выкрикнул он в ночь.

Ответа не последовало.

Андрей стоял и глядел в темноту. И, где-то глубоко внутри, нечто неприятно казалось двигалось, левую руку обдало жаром, пот выступил на лбу.

Там, по правую руку, в метрах десяти было движение. Хруст кустарника, тяжёлые вздохи, влажный кашель. Затем скрип петель, эхо шагов в подвале. Но осознание этого пришло к Нечаеву минуты через две, когда звуки затихли.

Что-то в голове щёлкнуло. И вот, он уже стоит у спуска в подвал. На бетонных ступенях чёткая линия желтоватого цвета.

Сделал шаг. Второй. Третий.

Уже спустившись, в свете лампочки под потолком увидел несколько свежих лужиц тёмно-жёлтого цвета, которые переходили в полосу.

— Да что за срань? — произнёс он шёпотом.

И направился по полосе. Та вела всё дальше в подвальные помещения. Спёртый воздух, влажный, затхлый, казался плотным и практически осязаемым.

С каждым шагом что-то внутри билось, кричало, требовало развернуться и бежать прочь. Но другое, то, что как ему казалось, двигалось внутри, вело дальше. Было ли страшно? Было ли жутко?

Может, так оно и было. Но чувства будто кто-то отключил. Остались лишь механические действия. И то непонятное, забытое.

Интересно.

Это было именно оно.

Интересно.

Но не тот здоровый, понятный и обыденный. А совершенно другой. Иного порядка. Иного по сути и содержанию.

Нечаев прокрутил в голове всё то, что произошло с ним за последнее время. И выезд на Юго-Западную. И смерть Семёныча. И тот забег через сквер за неизвестным.

Все эти события отпечатались в сознании.

И память вытаскивала всё то увиденное.

И все те моменты будто воспылали перед глазами. Андрей кожей чувствовал то же, что и в тех местах. Мелкую дрожь в квартире на первом выезде. Отвращение и непонимание тому, что всё-таки стало причиной столь ранней кончины соседа. Запах. Тот сладковатый. Воздух. Непонятно почему тёплый. Холод на том пустыре. И движение где-то на периферии зрения.

Он спустился. Прошёл метров десять. Оттуда, где не было света, тянуло теплом, сыростью и злополучным запахом. Андрей стоял. Стоял и вслушивался. Вслушивался и нервно сжимал рукоять молоточка.

Идти вперёд. Он знал, это необходимо. Но та звериная часть мозга кричала. Требовала повернуть и бежать как можно скорее. Бежать к людям. Бежать туда, где есть укрытия и безопасность.

Но Нечаев стоял. Сердце бешено стучало в груди. В ушах звенело. Дыхание сбилось. Он знал, что всё не так. Абсолютно всё произошедшее, и, кажется, что только произойдёт, не имеет ничего даже близкого похожего на норму.

Простоял так минут пять. Наконец помимо звона в ушах появился ещё звук. Низкий, на самой грани слышимости.

Источник его был где-то там, в коридоре, утопающем в непроглядной тьме. Нечаев шёл. Вслушивался. Снова шёл. И снова вслушивался. Тот низкий звук был, как ему казалось, сразу везде. И словно только в его голове.

Он сделал шаг.

Звук не приблизился и не отдалился. Он просто остался — везде и нигде. В ушах, за спиной, под ногами. В самом воздухе, который стал вдруг плотным, тяжёлым, как перед грозой.

Нечаев шёл медленно, выставив перед собой молоток, как щуп. Левая рука висела плетью — судорога не отпускала, пальцы свело, в запястье пульсировала тупая, ноющая боль, поднимавшаяся к локтю, отдававшая в плечо. Он почти не чувствовал ладони — только тяжесть рукоятки в правой.

Пол под ногами был бетонным. Холодным. Скользким от влаги, которая выступала из трещин и скапливалась в мелких лужах, пахнущих сыростью и металлом. Но через несколько шагов он заметил, что кроссовки перестали хлюпать. Лужи кончились. Вместо них — сухая, шершавая поверхность, похожая на старый, неструганый цемент, выщербленный временем, с мелкими углублениями, в которые проваливался носок.

Он провёл подошвой — под ногой хрустнуло, рассыпалось. Что-то мелкое, хрупкое. Он нагнулся, провёл рукой — пальцы нащупали осколки. Стекло? Галька? Мелкие камешки, которые превращались в пыль от одного прикосновения. Он вытер руку о штанину — на коже остался серый, жирный след.

Стены по бокам были бетонными. Он касался их плечом — там, где коридор сужался до ширины его плеч, приходилось прижиматься, дышать поверхностно, чувствовать, как холод бетона просачивается сквозь куртку, сквозь футболку, добирается до кожи. В одном месте что-то колючее царапнуло куртку — он отдёрнулся, провёл рукой — штукатурка? Арматура? Не стал проверять.

Лампочка под потолком осталась далеко позади — её свет исчез из виду через двадцать шагов, через тридцать, через пятьдесят. Теперь его окружала темнота, которую не разгонял даже свет фонаря на телефоне — телефон умер, экран был чёрным, сколько бы он ни жал на кнопку, сколько бы ни сжимал его в вспотевшей ладони.

Но странное дело: он видел.

Не так, как при свете — размыто, серыми и чёрными пятнами, без цвета, без чётких границ. Он видел стены — в трёх шагах от себя, не дальше. Видел пол — впереди, под ногами. Видел свои руки — бледные, дрожащие, с чёрными полосками грязи под ногтями.

Он не знал, как это объяснить. Может, глаза привыкли. Может, это было что-то другое.

Он поднял голову. И замер.

Там, сверху, в потолке, что-то белело. Нити. Тонкие, полупрозрачные, длинные, они тянулись из трещин, свисали вниз, как старая паутина, только толще, плотнее, живее. Они шевелились без ветра — медленно, лениво, как водоросли в стоячей воде.

От них исходило свечение. Неяркое, тусклое, молочно-белое, безжизненное. Не свет, а скорее память о свете — достаточно, чтобы различать очертания, но не достаточно, чтобы увидеть дальше трёх шагов.

Нечаев смотрел на них, и внутри, в груди, что-то откликалось. Тепло. Не боль, не страх — глухое, ровное тепло, как от ладони, приложенной к больному месту. Оно поднималось откуда-то из живота, растекалось по рёбрам, сжимало сердце, успокаивало, баюкало.

Он мотнул головой, отгоняя наваждение, и пошёл дальше.

Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Коридор стал шире. Потолок ушёл вверх — он перестал видеть его даже на пределе зрения, даже когда запрокидывал голову. Стены раздались в стороны, и шаги зазвучали иначе — не глухо, а с эхом, как в большом пустом зале, где каждый звук множится, отражается, возвращается искажённым, чужим.

Воздух здесь был другим. Тяжёлым. Влажным. Он обволакивал лицо, забивался в горло, оседал на языке привкусом земли и гнили — точь-в-точь как в недострое. Нечаев сглотнул, и горло свело судорогой, захотелось выплюнуть, откашляться, вырвать из себя этот привкус, но он сдержался — только вытер губы рукавом и пошёл дальше.

Он сделал ещё несколько шагов. Десять. Двадцать. Пятьдесят.

И остановился.

Стена справа — она изменилась.

Он не сразу понял, что именно. Сначала просто ощущение — под пальцами бетон стал шершавее, грубее. Он провёл ладонью — и нащупал неровности, выбоины, швы. Кирпич. Старый, красный, с выкрошившимся раствором, с мелкими отверстиями, в которых скопилась влага, со следами плесени — чёрной, зелёной, липкой.

Он отдёрнул руку, вытер ладонь о куртку. Кирпич в подвале его дома? Не могло быть. Он знал этот подвал — гладкие бетонные стены, покрашенные серой краской, трубы, счётчики, никакого кирпича. Он бы запомнил.

Он постучал молотком по стене — звук был глухим, почти вязким, как будто кирпич был не твёрдым, а живым. Или за ним была пустота. Большая, тёплая, дышащая пустота.

Он пошёл дальше.

Кирпич не кончался. Он тянулся вдоль коридора — метр, два, пять, десять. Стена слева тоже изменилась — он проверил. Тоже кирпич, только другой, более тёмный, с чёрным, влажным налётом, похожим на сажу.

Нечаев замедлил шаг. В голове шумело. Он пытался представить карту подвала — где он находится, сколько прошёл, куда ведёт этот коридор. Но карта не складывалась. Подвал его дома был маленьким — несколько помещений под одним домом, бетонные перегородки, трубы. Здесь же пространство будто растягивалось, раздвигалось, не желая подчиняться привычной логике.

Он не знал, сколько прошёл. Может, минуту. Может, час. Телефон в кармане не подавал признаков жизни. Часов у него не было. Время потеряло смысл.

Он снова пошёл вперёд. Потому что сзади — он знал это — пути назад уже не было.

Кирпич кончился так же внезапно, как и начался.

Стены стали гладкими. Прохладными. С чёткими прямыми швами. Кафель. Белая плитка, как в старых больницах, как в той квартире на Юго-Западной, где в ванной росли нити. Холодный, стерильный, чужой.

Нечаев отдёрнул руку, как от огня. Плитка была влажной. И тёплой. Слишком тёплой для подвала, для бетона, для кирпича.

Он прижал ладонь снова — и почувствовал пульс. Тонкий, едва уловимый, но явственный. Стена дышала.

Он не хотел знать, что было за ней. Не хотел думать о том, почему плитка тёплая. Почему она пульсирует. Почему швы между плитками светятся — тонкими белыми нитями, которые тянутся от стены к потолку, от потолка к полу, оплетают всё вокруг.

Он пошёл дальше, стараясь не касаться стен. Но коридор становился уже, стены сближались, и через несколько шагов они уже касались его плеч — влажные, тёплые, живые.

Он зажмурился. Шагнул вперёд с закрытыми глазами, считая про себя. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать.

Открыл.

Нити были теперь повсюду.

Они свисали с потолка, обвивали стены, лежали на полу, сплетаясь в толстые жгуты, похожие на корни. Некоторые были тонкими, как волосы, другие — с палец, с руку, с ногу. Они пульсировали — медленно, ритмично, в такт чему-то. Может, его сердцу. Может, чужому.

Он старался не наступать на них, перешагивал, обходил, прижимался к стенам, чтобы не задеть. Но они были везде. Через несколько шагов он перестал обращать внимание. Под ногами они похрустывали, как сухие ветки, и из них сочилась прозрачная, густая жидкость, пахнущая той же сладкой гнилью, липкая, как смола, оставляющая на подошвах влажные, блестящие следы.

Он наступил на толстый жгут — тот дёрнулся, выгнулся, забился под ногой, как змея. Нечаев отпрыгнул, прижался спиной к стене, замер. Жгут успокоился, медленно распрямился, снова лёг на пол. Больше не двигался.

Он выдохнул. И пошёл дальше.

Пол изменился. Бетон исчез. Теперь под ногами была земля. Сырая, тёплая, рыхлая. Она липла к подошвам, забивалась в протекторы кроссовок, чавкала под весом тела.

Он опустил взгляд — и увидел, что из земли, прямо перед ним, торчат тонкие белые корешки. Они тянулись к его ногам, касались кроссовок, оплетали подошвы, скользили по шнуркам. Он отшатнулся, шагнул назад — и упёрся спиной во что-то мягкое, податливое. Стена. Только не бетон, не кирпич, не плитка. Что-то живое. Тёплое. Влажное. Оно пульсировало под его лопатками, дышало в такт его дыханию.

Он не стал оборачиваться.

Он стоял посреди этого странного, пульсирующего, дышащего коридора, сжимая молоток, чувствуя, как рукоятка скользит в потной ладони, и не знал, сколько прошло времени. Десять минут? Час? Сутки? Телефон молчал. Часы не тикали. Сердце билось — гулко, тяжело, отдаваясь в висках.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы были грязными — под ногтями чёрная земля, на коже липкий, прозрачный налёт. Он потёр одну ладонь о другую — налёт не стирался. Только размазывался, становясь тоньше, но липче.

Он сжал молоток покрепче и пошёл вперёд. Не потому, что хотел. Потому что сзади — он знал это — дороги уже не было. Там, откуда он пришёл, теперь была только тьма. И нити. И это живое, дышащее, пульсирующее нечто.

Воздух стал гуще. Тяжелее. Теперь он не просто вдыхал — он продавливал его лёгкими, как глину. Каждый вдох давался с усилием, каждый выдох оставлял на губах привкус соли и железа, и крови.

И запах. Тот самый. Сладковатый, приторный, до тошноты знакомый. Он въелся в одежду, в волосы, в кожу. Нечаев чувствовал его даже во рту, даже в глубине носа, куда не достать пальцем.

Он почти бежал — спотыкаясь, хватаясь за стены, за тёплые, живые стены, которые вздрагивали под ладонями, отодвигались, сжимались, дышали.

И вдруг — свет.

Не жёлтый, не белый. Сероватый, тусклый, как рассвет через плотные тучи. Он сочился откуда-то сверху, пробивая густую тьму, разгоняя нити, заставляя их сжиматься, уползать в тени.

Нечаев побежал.

Ноги вязли в земле, нити цеплялись за штанины, рвались, оставляя на одежде липкие следы. Он упал — колено ударилось о что-то твёрдое, боль вспыхнула, но он не остановился. Вскочил, рванул дальше, не чувствуя рук, не чувствуя ног, не чувствуя ничего, кроме света.

Свет становился ярче. Теперь он уже различал очертания — не коридор, а большое помещение, сводчатый потолок, колонны. Старый подвал. Другой. Не его дома.

Он выбежал на открытое пространство и рухнул на колени.

Здесь не было нитей. Не было запаха. Только бетонный пол, ржавые трубы под потолком и в дальнем углу — металлическая лестница, уходящая вверх, к люку.

Он сидел на полу, тяжело дыша, сжимая в руке молоток, который так и не пригодился. Тело дрожало. Левая рука онемела совсем. Под ногтями была земля. На одежде — липкие, прозрачные разводы. На губах — привкус соли, железа и сладкой гнили.

Он поднял голову и оглянулся.

Там, откуда он пришёл, зияла чёрная дыра — проём в стене, которого не должно было быть. Нити свисали с его края, как бахрома, и едва

заметно шевелились, тянулись к нему, пробовали воздух. Тьма за ними была плотной, почти жидкой, она дышала, пульсировала, ждала.

Он не стал смотреть. Он поднялся на ноги, шатаясь, и пошёл к лестнице.

Глава 7

Дим лежал на диване, укрывшись старым одеялом, и смотрел в потолок. Спать не хотелось — мешал кашель. Сухой, лающий, он поднимался откуда-то из глубины груди, царапал горло и застревал там, не давая сделать полноценный вдох. В лёгких свистело. Каждый выдох давался с трудом, будто внутри кто-то сжимал меха, не желая выпускать воздух.

Он приподнялся на локте — голова тут же закружилась. Комната поплыла, стены на секунду поехали в сторону, потом встали на место. Дим зажмурился, подождал, пока мир перестанет качаться. На тумбочке рядом с диваном стояла кружка с остывшим чаем, наполовину пустая. Он машинально потянулся к ней, отхлебнул. Чай был горьким, безвкусным, оставлял на языке странный металлический привкус.

Он поставил кружку. Провёл рукой по лицу — лоб был горячим, сухим, кожа натянута, как барабан. Щёки горели. Пальцы нащупали под челюстью что-то твёрдое, припухшее. Лимфоузлы распухли. Он надавил — кольнуло, отдалось тупой болью в ухо.

Из ванной доносилось капанье воды. Он не закрыл кран. Или закрыл, но прокладка сдала. Кап. Кап. Кап. Звук въедался в голову, пульсировал вместе с сердцем. Дим прикрыл глаза — перед ними поплыли тёмные пятна, размытые круги, которые медленно вращались и не исчезали, даже когда он смотрел в темноту.

Телефон завибрировал на тумбочке.

Он взял его — пальцы плохо слушались, дважды промахнулись по экрану, прежде чем он смог принять вызов.

— Дим, — голос в трубке был усталым, почти равнодушным. Дежурка. Сменщица Лена, кажется. Или не Лена. Он плохо соображал. — Ты один можешь? Людей нет. Свободных вообще. Экипаж уже выехал, нужен ещё один. Адрес скину.

Дим хотел сказать «нет». Хотел сказать, что у него температура, что он не помнит, когда спал в последний раз, что каждый раз, когда он кашляет, ему кажется, что лёгкие выворачиваются наизнанку, что он боится смотреть на себя в зеркало, потому что под глазами залегли чёрные, провальные круги, а кожа стала серой, как старая простыня.

Но вместо этого сказал:

— Понял. Еду.

Потому что так надо. Потому что других нет. Потому что он полицейский.

Он положил трубку, сел на диване, свесил ноги на пол. Пол был холодным — он не надел носки. Ступни коснулись линолеума, и холод пополз вверх по ногам, заставляя вздрагивать. Он посидел минуту, дожидаясь, пока стены перестанут плыть, и встал.

Комната качнулась. Он ухватился за спинку дивана, переждал. В висках стучало — тяжело, медленно, как молот по наковальне. Он сделал шаг, второй, третий. Ноги были ватными, колени подрагивали.

Форма висела на стуле — он надел её на автомате, путаясь в рукавах, застёгивая пуговицы не в те петли. Пальцы дрожали, не слушались. Пришлось переделать дважды.

В прихожей он открыл сейф — металлическая дверца лязгнула, звук показался оглушительным в тишине. Достал оружие. Проверил магазин — патроны на месте. Затвор дёрнул — привычно, со звоном. Пистолет лёг в ладонь тяжело, надёжно, привычно. Холодный металл немного успокаивал. Хотя бы это он умел.

Он сунул пистолет в кобуру, застегнул клапан. Посмотрел на себя в зеркало — на секунду. Лицо было бледным, глаза запали, губы потрескались. Он провёл языком по нижней губе — солёный вкус. Или нет. Ему показалось.

На улице было темно. Ночь стояла плотная, безлунная. Небо казалось чёрным, без единой звезды, тяжёлым, налитым свинцом. Фонари горели тускло, нехотя, выхватывая из темноты асфальт, редкие деревья с голыми ветками, гаражи с покосившимися дверями, чьи-то машины, покрытые инеем.

Воздух был холодным, сырым. Он вдохнул — и горло резануло, как ножом. Он закашлялся, согнувшись, уперев руки в колени. Кашель был глубоким, влажным, он шёл откуда-то из самой груди, сотрясал рёбра, выворачивал лёгкие. Когда приступ прошёл, во рту остался привкус железа. Он вытер губы тыльной стороной ладони — на коже блеснула прозрачная, чуть желтоватая влага. Он вытер руку о штанину.

Дим шёл пешком — недострой был рядом, минут десять ходу, если не спешить. Он не спешил. Ноги гудели. Левая ступня ныла — там, где он потянул связки на прошлой неделе. Каждый шаг отдавался тупой болью в пятке, поднимался выше по ноге, до колена, до бедра.

Он шёл по пустым улицам. Город спал. Окна домов были тёмными, нигде не горел свет, даже в тех квартирах, где обычно ночью горели лампы — у старух, у молодых мам с детьми, у тех, кто работает в ночную смену и спит днём. Сейчас все окна были чёрными. Только фонари, и больше ничего.

В горле снова запершило. Он откашлялся — тихо, в кулак, стараясь не сотрясать грудь. Помогло. На этот раз.

На пешеходном переходе, на полпути через дорогу, его окликнули.

— Эй.

Дим обернулся. Рядом, в трёх шагах, стоял мужчина в тёмной куртке. Лицо — обычное, не запоминающееся. Таких много. Возраст — трудно сказать, сорок, пятьдесят, может, шестьдесят. Только глаза. Усталые. С красными прожилками. С таким взглядом люди смотрят на мир, когда перестали ждать от него чего-то хорошего.

Дим его раньше не видел.

— Здорово, — сказал мужчина. Не спросил, кто Дим, не представился. Просто заговорил, как со старым знакомым.

Дим кивнул — не останавливаясь, но сбавив шаг. Мужчина пошёл рядом. Так они пересекли улицу, вышли на тротуар с другой стороны.

Мужчина смотрел прямо перед собой, туда, где за пустырём угадывался тёмный силуэт недостроя.

— И чего они расшумелись, — сказал он. Голос был ровным, без интонации. — Сами не спят — другим не дают.

Дим покосился на него. Вздохнул.

— Да что возьмёшь с этих алкашей, — ответил он, пожимая плечами. Типичный вызов. Типичные ночные крики. Типичная работа.

Мужчина усмехнулся. Коротко, без звука. Только уголки губ дёрнулись.

— Были бы это алкаши.

Дим остановился.

— А кто тогда? — спросил он.

Мужчина посмотрел на него. Долго. Пристально. Так смотрят на человека, которого видят в последний раз. Или на того, кто уже не жилец.

— А хрен его знает, — сказал мужчина.

И шагнул в темноту. Просто свернул в проулок между гаражами — и исчез. Ни звука шагов, ни шороха, ни скрипа. Как сквозь землю провалился.

Дим стоял на тротуаре один. Смотрел в ту сторону, где исчез мужчина. Потом перевёл взгляд на недострой.

Чёрный силуэт на фоне чёрного неба. Ни огней, ни звуков. Только холодный ветер гнал по асфальту сухие листья, и где-то далеко, за домами, лаяла собака. Один раз. И замолкла.

Дим сжал челюсть. Сунул руку в карман — нащупал пачку сигарет, зажигалку. Достал сигарету, прикурил. Руки дрожали — он не сразу попал по колёсику зажигалки, чиркнул трижды, прежде чем высек искру.

Он затянулся. Горло обожгло, но он не закашлялся. Только выдохнул дым, глядя в сторону пустыря.

Сигарета кончилась быстро — он докурил до фильтра, бросил бычок в лужу. Тот зашипел и погас.

Он пошёл. Не к переходу — к пустырю. К недострою. К тёмным провалам окон, которые смотрели на него, как пустые глазницы.

На полпути он достал телефон, набрал Нечаева. Тишина. Не гудки, не «абонент недоступен» — просто тишина. Будто сеть умерла. Или его телефон.

Он убрал телефон в карман и зашагал быстрее.

Ноги гудели сильнее. Левая рука онемела — он потряс ею, но чувство не вернулось. Пальцы были холодными, белыми, чужими. Он посмотрел на них — под ногтями темнела грязь. Или нет. Или это не грязь.

Перед глазами снова поплыли тёмные пятна. Он моргнул — не прошло. Моргнул ещё раз — пятна остались. Он потёр глаза кулаком — стало только хуже. Пятна расплылись, затянули пол-лица, заслонили свет фонарей.

Дим остановился, привалившись к столбу. Закрыл глаза. Голова кружилась, земля под ногами качалась, хотя асфальт был твёрдым.

Он постоял минуту. Открыл глаза — пятна исчезли. Или спрятались за края.

Он выдохнул — холодный воздух обжёг лёгкие — и пошёл дальше.

Впереди, в чёрной пустоте, проступили очертания недостроя. Близко. Совсем близко.

Дим ускорил шаг. Потом перешёл на бег. Спотыкаясь, не разбирая дороги, хватая ртом холодный ночной воздух, который уже не разгонял слабость, а только отдавался болью в груди.

Он бежал, пока бетонные стены не выросли перед ним, заслонив небо, фонари, весь город.

Он остановился.

Тяжело дыша, сжимая в руке пистолет, который почему-то оказался уже не в кобуре — он не помнил, когда достал его.

Он стоял у стены недостроя. Смотрел на чёрный провал дверного проёма, откуда тянуло теплом и тем странным, сладковатым запахом, который он уже узнавал, даже если не мог назвать.

Там, внутри, что-то было. Кто-то.

Дим сглотнул. В горле пересохло. Он сделал шаг вперёд.

И в этот момент — с другой стороны здания, там, где пустырь переходил в заросли кустарника, — он услышал шаги.

Тяжёлые. Частые. Кто-то бежал. Не к нему — прочь. Или к нему.

Дим замер, сжимая оружие, и повернул голову в сторону звука.

Глава 8

Холодный ветер ударил в лицо. В глазах на секунду поплыло. Тяжесть в груди отступила. Ноги подкосились. И он упал. Почувствовал влажную, сухую траву. И вдохнул этот запах. Полной грудью. Глубоко. Медленно выдохнул.

Ноги болели. Спину щемило. Руки горели от ссадин. В горле ком. Но ему было легко. Невероятно легко и свободно. Так хорошо. Так нормально.

Нечаев лежал на траве и смотрел в небо.

Оно было серым, низким, затянутым плотными облаками. Ни просвета, ни солнца. Просто бесконечная серая пелена, которая давила на глаза, сливалась с горизонтом, с пустырём, с бетонными стенами недостроя. Он не знал, сколько прошло времени. Секунды. Минуты. Час. Телефон в кармане молчал — экран не загорался, сколько бы он ни жал на кнопку.

Он дышал.

Глубоко. Медленно. Полной грудью.

Воздух был холодным, сырым, пахло прелыми листьями и землёй — но не той, из подвала, не живой и тёплой. Обычной землёй. Мёрзлой, уставшей, ноябрьской.

Нечаев закрыл глаза и просто лежал, чувствуя, как тело постепенно отпускает. Мышцы перестали дрожать. Сердце больше не колотилось где-то в горле — оно ровно, спокойно стучало в груди, возвращаясь в привычный ритм. Боль в левой руке стихла до тупого, ноющего фона. Колено саднило — видимо, разбил, когда падал. Но это была хорошая боль. Настоящая. Живая.

Он открыл глаза и сел.

Голова закружилась — перед глазами поплыли серые круги. Он замер, подождал, пока мир перестанет качаться. Сжал пальцы в кулак, разжал. Пальцы слушались. Руки были грязными — под ногтями чёрная, въевшаяся земля, на коже — тонкие, белые царапины, ещё не успевшие запеть. Он потёр одну ладонь о другую — грязь не отходила. Только размазывалась, становясь тоньше, но липче.

Нечаев посмотрел на свою куртку. Та была покрыта бурыми разводами, мелкими дырами, белыми нитями, которые прилипли к ткани и не отдирались. Он попытался снять одну — нить растянулась, стала длиннее, но не оторвалась. Он отдёрнул руку.

Он встал.

Ноги гудели. Левая ступня затекла — он потряс ею, и по пальцам побежали мурашки, колючие, неприятные. Сделал шаг, второй. Колени дрожали, но держали.

Он огляделся.

Пустырь. Серый, голый, в мелких лужах, затянутых тонким ледком. Редкие кусты, присыпанные инеем. Заборы из профнастила — ржавые, покосившиеся. Вдали, за пустырём, едва угадывались крыши домов. Спальный район. Его район.

Он знал это место. Видел его раньше.

Но не так.

Не с этой стороны.

Не из люка, о существовании которого не подозревал.

Нечаев обернулся. Позади него, в земле, зиял чёрный прямоугольник — люк, который он выбил плечом. Из него тянуло теплом — тем самым, сладковатым, липким. Он сделал шаг назад, потом ещё один. Люк остался открытым. Он не стал его закрывать.

Он перевёл взгляд вперёд.

И увидел недострой.

Серое, бетонное здание в три этажа. Стены — в потёках, в чёрных разводах, в трещинах, из которых торчали тонкие, ржавые прутья арматуры. Окна — пустые, без стёкол, зияющие чёрными провалами. Дверной проём — без двери, похожий на открытый рот.

Здание стояло на отшибе, окружённое пустырём и чахлыми кустами. Оно казалось старым, забытым, никому не нужным.

Но Нечаев знал.

Он знал, что внутри. Тот же запах. То же тепло. Та же тьма, которая светилась.

Он смотрел на недострой, и внутри, в груди, пульсировало то самое — глухое, ровное тепло. Оно больше не вело. Оно ждало.

Он стоял и смотрел. Не мог отвести взгляд. Здание смотрело в ответ.

Ворона каркнула где-то над головой — он вздрогнул. Провёл рукой по лицу, отгоняя наваждение. Выдохнул. Пар изо рта смешался с холодным утренним воздухом.

Нечаев перевёл взгляд в сторону.

Там. У дороги. Автомобиль. Служебный УАЗ. Стёкла выбиты. Двери все открыты. Кузов весь во вмятинах и пятнах. Белых. Жирных. Это он понял уже, подойдя. И никого. Ни живых, ни тел. Только запах земли и сладкого. В салон он заглядывать не хотел, прекрасно понимая, что мог увидеть. Но посмотрел.

На водительском месте следы крови, обрывки формы, брошенный «Макаров». На заднем — ещё больше крови. Всё залито. Сиденье, потолок, пол. Всё в багровом цвете. И пятнах. Белых. Жёлтых. Чёрных. Из спинки переднего сиденья к потолку тянулся толстый стебель. Плотный, пульсирующий, и казалось Андрею, дышащий.

Нечаев стоял у открытой двери и смотрел внутрь.

Стебель пульсировал. Медленно, ритмично, в такт чему-то — может, его сердцу. Он тянулся от спинки водительского сиденья к потолку, утолщаясь на глазах, покрытый тонкими, блестящими нитями, которые тянулись в стороны, к дверям, к окнам, к разбитым стёклам. Воздух в салоне был тёплым, влажным, пахло тем же — сладковатым, приторным, до тошноты знакомым.

Нечаев перевёл взгляд на водительское место.

Кровь. Лужи на сиденье, на полу, на приборной панели. Обрывки формы — серой, с нашивками, с эмблемой. Комок ткани, прилипший к рычагу коробки передач. И пистолет.

«Макаров» лежал на полу, у педалей, в луже тёмной, густой жидкости. Нечаев нагнулся, поднял его. Ствол был тёплым, скользким. Он вытер рукоятку о куртку, передёрнул затвор — патрон в стволе. Магазин полный. Проверил наощупь — все патроны на месте.

Он сунул пистолет за пояс, под куртку. Холодный металл прижался к пояснице. Пользоваться им он не собирался — бесполезно. Но бросать оружие, даже чужое, было не по-человечески.

Он выпрямился и отошёл от машины.

Колея, вмятая в грязь, вела от УАЗа к недострою. Следы волочения. Несколько цепочек следов — кто-то шёл, кто-то полз. Все они уходили к зданию. Втягивались в чёрный провал дверного проёма, как нити в ткацкий станок.

Нечаев перевёл взгляд на люк. Чёрный прямоугольник в земле. Из него всё ещё тянуло теплом и сладостью — но слабее, чем раньше. Или ему казалось. Или он привык.

Закрыть? Он подумал об этом. Нашёл глазами крышку — она лежала в стороне, на траве, ржавая, тяжёлая, выломанная с корнем. Не закрыть. Не поднять одному. Да и не нужно.

Корневище уже здесь. Не в подвале, не в люке, не в машине. В нём. В груди. Под ногтями.

Он посмотрел на свои руки. Грязные. Чёрные полоски под ногтями, тонкие белые царапины на коже. Нити на куртке — он снова попытался снять одну. Она растянулась, прилипла к пальцам, повисла тонкой, дрожащей струной. Он отдёрнул руку — нить лопнула, оставив на коже липкий, прозрачный след.

Нечаев вытер пальцы о штанину — не оттиралось.

Он пошёл к недострою.

Шёл медленно, тяжело ступая по мёрзлой земле. Ноги гудели. Левая ступня болела — там, где он её потянул, когда убегал из подвала, или когда вылезал из люка, или когда бежал по скверу в прошлой жизни. Время сплелось в один тугой, липкий комок. Он не помнил, когда спал последний раз.

Он шёл и смотрел на здание.

Оно росло на глазах. Или не росло — просто приближалось. Каждый шаг приближал стены, провалы окон, дверной проём. Чёрный, зияющий, без двери.

Тени в нём шевелились. Или не тени — что-то живое, что ждало.

Нечаев остановился в двадцати метрах.

Отсюда он видел всё. Трещины в бетоне. Облупившуюся штукатурку. Провода, свисающие из стен, тонкие, как нити. И нити — настоящие, белые, полупрозрачные — они тянулись из окон, обвивали стены, спускались к земле, врастали в мёрзлую грязь.

Внутри было темно. Даже сейчас, на рассвете, внутри не было света. Только тьма — густая, плотная, живая.

Нечаев провёл рукой по лицу. Пот выступил на лбу, смешался с грязью, потек за воротник. Он вытер рукавом — без толку.

Он посмотрел на свои ноги. На кроссовки, покрытые грязью, нитями, чёрными пятнами. На подошвы, из которых торчали тонкие белые корешки — там, где подошва отходила от ткани. Он не чувствовал их.

Он перевёл взгляд на дверной проём.

Сделал шаг.

И в этот момент — сбоку, с той стороны здания, где пустырь переходил в редкие кусты — он услышал шаги.

Нечаев замер, инстинктивно пригибаясь, хватаясь за пояс, за пистолет. Повернул голову.

Из-за угла, тяжело ступая, хватаясь за стены, шёл человек. В форме. С пистолетом в опущенной руке.

Он согнулся, кашлял — глухо, надрывно, с хрипом.

Дим.

Нечаев выпрямился, шагнул навстречу.

— Дим! — крикнул он. Голос сорвался, прозвучал хрипло, чужим.

Тот поднял голову. Глаза — красные, воспалённые, с лихорадочным блеском. Лицо — бледное, серое, в мелких капельках пота.

— Андрей? — Дим закашлялся снова, согнулся, упёрся руками в колени. — Ты... откуда?

— Долго объяснять, — Нечаев подошёл ближе, остановился в нескольких шагах. — Ты чего здесь?

Дим выпрямился, с трудом разогнув спину.

— Вызов. — Голос его сипел, срывался. — Сказали — шум, крики. Людей нет. Я один.

Он кашлянул в кулак. На тыльной стороне ладони блеснули капли — прозрачные, с белыми точками.

Нечаев смотрел на него. Видел, как дрожат руки. Как блестят глаза — лихорадочным, болезненным блеском. Как под ногтями — белые точки. Как из-под воротника куртки, на шее, выползают тонкие, бледные нити — или ему казалось.

— Не ходи туда, — сказал Нечаев. — Один.

Дим посмотрел на него. Пауза.

— Ты сам-то как? — спросил он.

Нечаев не ответил. Только перевёл взгляд на здание.

Они стояли рядом, на краю пустыря, и смотрели на недострой. Двое. Уставшие, больные, грязные. С оружием, которое не поможет. С белыми точками под ногтями и теплом в груди, которое не отпускало.

Ворона каркнула над головой — и замолкла.

Где-то в здании, в глубине, за чёрным проёмом, что-то гулко ухнуло. И затихло.

— Ты видел? — тихо спросил Дим.

— Что?

— Там, в здании.

— Не совсем. И не уверен, что вообще видел.

— Наши. Там наши.

— Кто?

— Паша. Кирилл. Я тоже был с ними. Но я. Я честно. — он хотел сказать. Но что-то в нём сжалось, не давало закончить мысль.

— Что?

— Там наши. Вернее то, что от них осталось.

Нечаев тяжело вздохнул. Сердце бешено застучало. Руки задрожали. Дим, стоящий в нескольких метрах, сел на холодную землю, обхватив колени, и тихо прошептал:

— Я знал. Знал, что это ни к чему хорошему не приведёт. Знал, сука. Знал. А надо было блядь дать заднюю. Закосить. Взять больничный.

Он хлюпал носом. Рыдал. Глаза покраснели. Голос стал тихим. Мысли рваными.

— Слушай сюда, — сказал Нечаев, опустившись на колени, положив руку Диму на плечо. — Ты давай в руки себя возьми. И харэ ныть.

— Да я просто сука... всё ж понимал. Всё понимал. Догадывался, к чему это приведёт. Но нет. Я ж блядь герой.

— Ты блядь либо успокаиваешься. Либо я тебя прям здесь отключу. Понимаешь?

— Да я. Я просто не хотел. И не хочу. Почему всё так? Ну почему.

И Дим взревел. Нечаев стоял над ним, понимая, что от товарища толку нет. Сидит, ревёт здоровый мужик как маленькая девочка. И Андрей вздрогнул.

Из здания донёсся звук. Крик. Высокий, звонкий.

Крик оборвался так же внезапно, как начался.

Тишина навалилась сразу — густая, ватная, тяжёлая. Даже ветер, кажется, замер.

Дим затих. Перестал всхлипывать. Сидел, обхватив колени, и смотрел в одну точку — туда, где чернел провал дверного проёма.

Нечаев ждал. Не торопил. Стоял над ним, чувствуя, как дрожь проходит по ногам, поднимается к животу, сжимает горло. Левая рука онемела совсем — он пошевелил пальцами, они не слушались. Куртка промокла насквозь, прилипла к спине.

Дим поднял голову. Глаза красные, опухшие, но уже не мутные — в них проступило что-то осмысленное.

— Там кто-то есть, — сказал он. Не спросил. Утвердил.

Нечаев кивнул.

— Вставай, — сказал он.

Дим не ответил. Посидел ещё несколько секунд, тяжело опираясь на руки, поднялся. Пошатнулся — Нечаев инстинктивно шагнул вперёд, подхватил под локоть, но Дим отстранился.

— Сам, — сказал он. Голос был хриплым, чужим, но твёрдым.

Он выпрямился, провёл ладонью по лицу, вытирая мокрые следы. Посмотрел на свои руки — грязные, дрожащие. Сжал их в кулаки, разжал.

Нечаев отвернулся. Посмотрел на здание. На чёрный провал, на нити, что тянулись из окон, на стены, которые, казалось, пульсировали в такт чему-то — может, его сердцу.

— Ты был там? — спросил Дим. Голос сорвался на кашель, но он сдержался.

— В другом месте. — Нечаев не оборачивался. — То же самое. Только... глубже.

Дим подошёл, остановился рядом. Тяжело дышал, но стоял ровно.

— И что там?

Нечаев помолчал. Внутри, в груди, пульсировало тепло — ровное, спокойное. Оно не вело, не звало. Оно ждало.

— Ты сам увидишь, — сказал он.

Дим не спросил больше ничего.

Они стояли рядом, на краю пустыря, и смотрели на недострой. Двое. Уставшие, больные, грязные. С оружием, которое не поможет. С белыми точками под ногтями и теплом в груди, которое не отпускало.

Нечаев сделал шаг. Потом второй. Дим поравнялся.

Не оглядываясь. Не говоря ни слова.

К чёрному провалу.

К тьме.

К тому, что ждало внутри.

Они стояли у входа, и тишина давила на уши.

Нечаев смотрел в чёрный провал. Оттуда тянуло теплом — тем самым, знакомым, от которого кружилась голова и хотелось закрыть глаза. Дим рядом кашлянул — глухо, надрывно, с влажным хрипом.

Нечаев шагнул вперёд. Дим — за ним.

Свет снаружи пропал почти сразу — словно здание не пускало его. Нечаев не оборачивался. Он знал: позади только тьма и дверной проём, который уже не ведёт наружу.

Они сделали несколько шагов. Пол был бетонным, но каждый шаг отдавался в позвоночнике глухо, вязко, будто бетон был не твёрдым, а живым.

Нити на стенах стали гуще. Они свисали с потолка, оплетали колонны, тянулись к полу. Светились — тускло, молочно. Этого хватало, чтобы различать очертания, но не больше.

Нечаев остановился.

— Слышишь? — тихо спросил он.

Дим замер, прислушался.

— Нет. А что?

— Тишина. Слишком...

Он не договорил.

Из темноты — отовсюду и ниоткуда — донёсся шёпот. Не слова. Не звуки. Просто... присутствие. Будто кто-то стоял в двух шагах и дышал им в лицо.

Дим вздрогнул, схватил Нечаева за рукав.

— Ты слышал?

— Слышал.

Шёпот повторился. Теперь он шёл справа. Потом слева. Сверху. Снизу. Не приближался и не отдалялся — просто был. Везде. Как дыхание самого здания.

Нечаев сжал пистолет, сунул его за пояс — бесполезно. Достал фонарь, который нащупал в кармане Дима. Включил. Жёлтый луч ударил в темноту, выхватил бетонные стены, колонны, пол, уходящий вперёд.

— Пошли, — сказал Нечаев и двинулся дальше.

Они прошли ещё немного — Нечаев сбился со счёта. Коридор расширился, превратился в зал. Высокий потолок терялся в темноте. Колонны — толстые, бетонные — уходили вверх, теряясь во мгле.

Они остановились у шахты лифта.

Нечаев подошёл к краю, посветил фонарём вниз.

Темнота. Абсолютная. Луч уходил вниз, но не доставал дна. Секунда. Две. Пять. Десять. Свет рассеивался, гас, не находя преграды.

Дим заглянул через плечо, сглотнул.

— Какого хрена? — прошептал он.

Нечаев молчал. Он знал это здание. Видел снаружи — три этажа, подвал, может быть. Но шахта уходила слишком глубоко. Гораздо глубже, чем позволяли стены недостроя.

— Может, показалось? — спросил Дим. Голос дрожал.

— Не показалось, — ответил Нечаев. — Я считал.

— Сколько?

— Десять секунд. Свет падал десять секунд и не дошёл до дна.

— Значит, там... глубоко.

— Очень глубоко. И темно.

Дим отошёл от края, вытер лицо рукавом.

— Что теперь?

Нечаев не ответил. Стоял у края, сжимая фонарь, и смотрел вниз, в темноту, которая смотрела на него в ответ.

Глава 9

Шахта лифта осталась позади. Ещё одна тупиковая ветка. Бетонный пол, стены в трещинах, потолок, который давил, хотя до него было не меньше трёх метров. Воздух здесь был тяжёлым — он забивался в лёгкие неохотно, как старый, засыхающий веник.

— Надо искать другой спуск, — сказал Нечаев сам себе. Или Диму. Он уже не различал. Голос прозвучал глухо, будто он говорил из-под воды. Губы слипались, язык прилипал к нёбу.

Дим молчал. Только дышал — тяжело, с присвистом, и иногда кашлял. Влажно. С бульканьем. Откуда-то из глубины груди.

Они пошли по первому этажу. Здание оказалось больше, чем казалось снаружи. Коридоры петляли, уводили в глухие углы, возвращали обратно, к тем же колоннам, к тем же провалам окон, сквозь которые сочился серый рассветный свет. С каждым кругом он становился всё тусклее. Или не свет — просто глаза устали. Веки тяжелели, и приходилось через силу моргать, чтобы не сомкнуть их навсегда.

Нечаев сбился со счёта. Третий раз они выходили к центральному залу. Третий раз упирались в стену там, где по плану должна быть дверь. Он провёл рукой по бетону — холодный, шершавый, живой. Под пальцами пульсировало — или ему казалось.

Дим молчал. Шёл следом, тяжело переставляя ноги. Иногда останавливался, и тогда Нечаев слышал за спиной только его дыхание — хриплое, рваное, с долгими паузами, после которых каждый раз казалось, что следующий вдох уже не наступит.

Нечаев прислонился к колонне, закрыл глаза. Голова гудела. В ушах звенело — тонко, назойливо, как комар в летнюю ночь. Только комары зимой не летают. Он провёл рукой по уху — мокрое. Не то пот, не то кровь. Не то что-то другое. Пальцы скользнули по коже, оставив липкий след.

Тишина. Ни шороха нитей, ни капель, ни дыхания здания. Только сердце, которое колотилось где-то в горле, да пульс в висках — гулкий, тяжёлый, с каждым ударом отдающий в глазницы.

Он открыл глаза и толкнул ближайшую дверь.

Та подалась. За ней оказалась лестница.

Каменные ступени уходили вниз, теряясь во тьме. Перила — ржавые, холодные. На ощупь — липкие, будто кто-то провёл по ним влажной тряпкой. Он отдёрнул руку — на ладони остался тёмный, маслянистый след. Ни запаха, ни вкуса. Просто липкость. Как смола.

Стены — бетонные, с редкими трещинами, из которых сочилась влага. Она собиралась в капли, медленно ползла вниз, оставляя за собой тёмные, блестящие следы. Капли падали на ступени — кап, кап, кап. Звук разносился по лестнице, множился, возвращался эхом.

Нечаев посветил фонарём. Луч уходил вниз, выхватывал ступень за ступенью, но дна не было видно. Только тьма. И тепло, которое тянуло снизу, поднималось по лестнице, обволакивало лицо, руки, забиралось под одежду, липло к телу. Оно было почти живым — тёплым, влажным, настойчивым. Хотелось закрыть глаза и поддаться.

Он ступил на первую ступень. Бетон под ногой был холодным, шершавым, но через секунду показался тёплым. Или не показалось — нога просто привыкла. Вторая ступень — такая же. Третья. Ступени уходили вниз, каждая чуть ниже предыдущей, и через десяток шагов колени уже ныли от непривычного напряжения.

Дим не сказал ни слова. Только шаги — тяжёлые, медленные, с лёгким волочением: он поднимал ноги всё ниже, шаркал подошвами. Иногда спотыкался, и тогда Нечаев слышал сзади глухой удар — колено о бетон — и сдавленный стон.

Они спускались долго. Минуту. Две. Пять. Нечаев сбился со счёта. Лестница не кончалась. Она уходила всё глубже, и каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой, ноющей болью. Будто кто-то бил молотком по позвонкам — в такт шагам. В такт сердцу.

Левую руку свело судорогой — пальцы скрючились, не разгибались. Он попытался разжать их, но мышцы не слушались. Только сильнее сжались, затвердели, превратились в комок под кожей. Он терпел.

Запах стал гуще. Теперь он не просто чувствовался — он лез в нос, забивался в лёгкие, оседал на языке. Сладкий, приторный, до тошноты знакомый. Во рту появился привкус земли и гнили. Он попытался сплюнуть — слюны не было. Язык прилип к нёбу.

Голова раскалывалась. В ушах звенело — громче, настойчивее. Перед глазами плыли тёмные пятна, которые исчезали, когда он моргал, и возвращались снова. Потом пятна начали двигаться. Медленно, в такт пульсу. Они становились то больше, то меньше, пульсировали, заполняли поле зрения, и в какой-то момент Нечаев перестал видеть ступени — только эти тёмные, живые круги.

Он спускался наощупь, держась за перила, чувствуя, как ноги становятся ватными, как колени подрагивают на каждом шагу. Лестница под ногами чуть прогибалась. Или не лестница — просто ослабли ноги. Или страх. А может, бетон и правда стал мягким, податливым, как глина.

Лестница уходила вниз. Без конца. Без дна.

Нечаев остановился. Привалился к стене. Закрыл глаза. Стена была влажной. Тёплой. Она чуть пульсировала под лопатками — или ему только казалось. Он прижался сильнее — и почувствовал, как что-то отвечает ему изнутри. Толчок. Ещё один. Ритмичный, медленный. Не его сердце.

Голова кружилась. Тело не слушалось. Он хотел сделать шаг — но ноги не двигались. Он хотел крикнуть — но из горла вырвался только хрип. И стон. Тонкий, жалобный, как у той овчарки, которую он ещё не видел, но уже знал.

Он открыл глаза.

Дим — наверху. Несколько ступеней назад. Сидит на корточках, обхватив колени, и смотрит перед собой пустыми, невидящими глазами. Дышит. Тяжело. Прерывисто. На губах — прозрачная, блестящая влага, с белыми точками. Они шевелились.

— Дим, — позвал Нечаев. Тихо. Голос не слушался. Слова вязли в горле, выходили сиплыми, рваными. Он почти не слышал себя.

Дим не ответил. Не поднял головы. Просто сидел и смотрел в стену. Пальцы его безвольно лежали на коленях, чуть вздрагивали, под ногтями белели точки — мелкие, как песок. Но песок не шевелится. А эти — да.

Нечаев отвернулся. Сделал шаг. И ещё один.

Он не оборачивался. Не мог. Если бы он обернулся — он не смог бы идти дальше. Ноги не слушались бы. Или — что страшнее — послушались бы, но понесли назад. К выходу. К свету. К жизни. Которая уже не была его.

Лестница уходила вниз.

Запах стал плотнее. Тепло — сильнее. Теперь он исходил от стен, от ступеней, от воздуха. Он проникал сквозь одежду, согревал кожу, расслаблял мышцы. Хотелось закрыть глаза и прислониться к стене. Хотелось сесть. Хотелось лечь. Хотелось перестать дышать и просто плыть в этом тепле, раствориться в нём, стать его частью.

Нечаев шёл. Ступень за ступенью. В темноту. В пульсацию. В сладкую, липкую тьму.

Один.

Лестница. Ступени. Ему казалось, что спуск никогда не закончится. И до конца своих дней он будет спускаться, так и не дойдя до конца. Время остановилось. Или растянулось. Или его не было вовсе. Телефон в кармане не подавал признаков жизни — он забыл о нём. Часы на руке, если они и были, давно встали. Остался только шаг, только вдох, только удар сердца, который отдавался в висках, в пальцах, в языке.

Но в одно мгновение всё сменилось. В метрах трёх ниже он увидел свет. Не то едва заметное свечение нитей. Не тусклый отсвет фонаря. А более яркое. Живое. Тёплое. И до боли в груди знакомое. Будто там, внизу, горела лампочка, жёлтая, старая, из тех, что висят в подвалах и подъездах. Будто там, внизу, был дом.

С большим трудом делая шаг за шагом, медленно и как-то неуверенно, Андрей достиг низа.

Свет. Источником был фонарик. Тот самый, какой он видел сотни раз у своих, у полицейских. Тот, что лежал на полу, окутанный слоем нитей и стеблей. Свет мерцал. Вот-вот, казалось, погаснет.

Андрей подошёл. Осмотрелся. И увидел то, к чему не был готов.

Вдоль стен. На полу. Везде были они. Те, кто когда-то были людьми. Теперь пустые оболочки. Они вздыхали — глубоко, медленно, будто спали. Глаза их бегали по стенам, руки непроизвольно дёргались в судорогах, ноги сучили, как у спящих собак.

— Мать вашу, — прошептал Нечаев, непроизвольно перекрестившись. — Что это за срань происходит?

Их было немного. В любой другой ситуации так можно было сказать. Но в тот момент те десяток приросших человек Нечаеву казались нескончаемой очередью. Там были разные. Несколько стариков с седыми, спутанными волосами и морщинистыми лицами, которые в полумраке казались древними, как эти стены. Три женщины — одна молодая, в разорванном платье, две пожилые, в домашних халатах. Четверо мужчин — один в рабочей робе, другой в трусах и майке, двое в чём-то неопределённом, сером, истлевшем. Мальчик лет семи, приросший под самым потолком. Тело его было неестественно выгнуто, голова запрокинута, руки раскинуты. Изо рта, из пустых глазниц тянулись тонкие, белые нити, сплетаясь в толстые жгуты, уходящие в бетон.

И псина. Здоровая овчарка лежала по центру коридора, скулила — тонко, жалобно, совсем незаметно дышала, грудная клетка почти не поднималась. Из глаз её бились два стебля. Тонкие, гибкие, на каждом — по голубому цветку. Лепестки чуть подрагивали, когда собака вздыхала.

Нечаев стоял посреди этого склепа, сжимая в руке мёртвый фонарь, и не знал, куда смотреть. Везде было горе. И везде — оно. Смотрело из пустых глазниц, дышало из разорванных глоток, ждало из-под нитей.

Он перешагнул через чей-то безжизненный локоть — кожа была холодной, восковой — пригнулся под свисающим со свода стеблем — тот был влажным, тёплым, почти живым — и пошёл дальше.

Коридор сузился. Стены стали ближе. Нити — гуще. Они свисали с потолка, оплетали пол, тянулись к нему, касались куртки, скользили по лицу, по шее, по рукам, но он не обращал внимания. Отмахивался, как от паутины. Но паутина не оставляет на коже липких следов, не пахнет сладким, не пульсирует под пальцами.

Он шёл. Шаг за шагом. В тепле. В запахе. В тишине, которую разрывал только звон в ушах.

Он завернул за угол.

И остановился.

Здесь их было двое. Свет фонаря выхватил из тьмы фигуры в серой форме, приросшие к бетонной стене. Полицейские. Те, из УАЗа. Те, кто должен был быть наверху, в машине, с рацией, с пистолетами.

Один сидел, прислонившись спиной к стене, поджав колени к груди. Голова его была опущена, лица не видно — только капюшон, натянутый почти до подбородка. Из-под капюшона, из рукавов, из разрывов на куртке тянулись белые нити. Толстые, сочные, они врастали в бетон за его спиной, оплетали плечи, шею, грудь. Сквозь ткань формы проступали бугры — там, где нити прорвали мышцы и вышли наружу. Форма была влажной, тёмной от пота и чего-то ещё. Нечаев заметил, как под тканью что-то движется. Медленно. Ритмично. Дышит.

Второй стоял на коленях, уткнувшись лицом в стену. Руки его были вытянуты вперёд, ладони прижаты к бетону, и из каждой фаланги, из каждой подушечки пальцев тянулись тонкие, извивающиеся отростки. Они проникали в трещины, уходили вглубь, пульсировали в такт чему-то — может, его сердцу. Может, чужому. Кожа на руках была серой, натянутой, кое-где лопнувшей, и из разрывов сочилась прозрачная, густая жидкость. Она капала на пол, собиралась в маленькие лужицы, от которых пахло тем же сладким.

Нечаев узнал их. Не по лицам — по шевронам. По нашивкам. По пустым кобурам на поясах. По тому, как висела рация на груди одного — рация, из которой тоже лезли нити. Тонкие, белые, они оплетали динамик, тянулись к кнопкам, к антенне.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Кроссовки хлюпнули в луже — тёмной, маслянистой. Он не смотрел под ноги.

— Простите, — прошептал он.

Никто не ответил. Только нити чуть заметно шевельнулись на голос. И один из полицейских — тот, что сидел у стены — вдруг дёрнулся. Всем телом. Один раз. И замер.

Нечаев отвернулся и пошёл дальше. Не оглядываясь. Не замедляясь. Потому что если бы он задержался здесь ещё на минуту, он бы не смог уйти.

Или не захотел бы.

Он шёл. Мимо тел. Мимо стонов. Мимо голубых цветов, растущих из глаз умирающей овчарки.

Всё глубже. В тепло. Во тьму.

Коридор кончился.

Нечаев вышел в большое помещение.

Сводчатый потолок терялся в темноте. Стены уходили в стороны — луч фонаря не доставал до них, только угадывал смутные очертания, тени, шевелящуюся тьму. Помещение было огромным. Пустым. И полным.

Воздух здесь был густым, как кисель. Тёплым. Сладким до тошноты. Он обволакивал лицо, забивался в горло, оседал на языке привкусом земли и гнили. Нечаев сглотнул — горло свело судорогой, захотелось выплюнуть, вырвать из себя этот привкус, но он сдержался. Только вытер губы рукавом — на ткани осталась блестящая, липкая влага.

Он поднял фонарь выше.

И увидел.

Тела. Они были везде. Вдоль стен, на полу, в углах, под потолком — там, где нити сплетались в толстые жгуты и удерживали их, как паутина — мух.

Мужчины, женщины, старики. Дети. Десятки. Может, сотня. Нечаев не мог сосчитать. Глаза разбегались, отказывались верить. Тела перетекали одно в другое, сплетались, срастались, образуя единую массу, из которой торчали руки, ноги, головы. Кожа на них была серой, восковой, кое-где лопнувшей, и из трещин тянулись тонкие, бледные нити.

Они не двигались. Но они дышали. Грудные клетки ходили ходуном, из открытых ртов, из носов, из пустых глазниц тянулись нити — белые, полупрозрачные, пульсирующие. Они врастали в стены, в пол, в потолок, соединяя все тела в одну огромную сеть, которая жила, дышала, ждала.

Тишина. Только редкие стоны, вздохи, всхлипы. И пульс. Где-то глубоко внутри. В стенах. В полу. В самом воздухе. Он отдавался в груди, в висках, в кончиках пальцев. Нечаев положил руку на сердце — оно билось в такт.

В центре помещения, на коленях, стоял человек.

Белый костюм. Защитный, с капюшоном, с бахилами. Весь в разрывах, в пятнах — бурых, жёлтых, чёрных. Капюшон был откинут, и Нечаев увидел лицо. Серое, восковое, с закрытыми глазами. Губы потрескались, на нижней — запёкшаяся кровь, чёрная, сухая. Из уголков рта, из ноздрей тянулись тонкие, бледные нити. Они шевелились — медленно, лениво, пробовали воздух.

Он опирался руками о пластиковые ящики. Жёлтые. Открытые, пустые. Рядом валялись инструменты — пинцеты, пробирки, зонды. Всё покрыто налётом, нитями, слизью. Нечаев заметил, как одна из нитей тянется от ящика к его руке, касается пальцев, обвивает их.

Сквозь человека рос стебель. Толстый, твёрдый, от пола до потолка. Он разрывал костюм, выходил из спины, из груди, из горла. Обвивал тело, как канат, уходил вверх, теряясь во тьме. Пульсировал. Дышал. При каждом вздохе стебель чуть расширялся, и человек под ним вздрагивал всем телом. Костюм трещал, натягивался, но не рвался — только сильнее врезался в кожу.

Нечаев смотрел на него и не мог отвести взгляд. Не мог пошевелиться. Не мог дышать.

Воздух был слишком густым. Слишком сладким. Он давил на глаза, на лёгкие, на кожу. Нечаев чувствовал, как пот выступает на лбу, смешивается с грязью, течёт по лицу, заливает глаза.

Где-то вверху, над головой, кто-то застонал. Протяжно, безнадёжно. Стон перешёл в кашель — влажный, булькающий.

Нечаев поднял фонарь. Под потолком, в коконах из нитей, висели тела. Несколько десятков. Они раскачивались — медленно, как маятники. Не от ветра — от дыхания. Из каждого кокона торчали руки, ноги, головы. Кто-то ещё дышал. Кто-то уже нет.

Он стоял посреди этого склепа, сжимая в руке мёртвый фонарь, и не знал, что делать. Везде было горе. И везде — оно. Смотрело из пустых глазниц. Дышало из разорванных глоток. Ждало из-под нитей.

Нити на полу шевелились. Они тянулись к его ногам, касались кроссовок, оплетали подошвы. Он не двигался.

Тишина.

Только пульс. Где-то глубоко внутри. В стенах. В полу. В самом воздухе.

Нечаев стоял и смотрел. Не двигаясь. Не дыша. Впитывая этот ужас, эту боль, эту сладкую, липкую тьму.

Он стоял.

Нити у его ног замерли, будто ждали. Стебель в центре помещения пульсировал медленно, тяжело, как сердце умирающего зверя. Тела вдоль стен вздыхали — не все сразу, по очереди, словно переговаривались. Кто-то всхлипывал во сне. Кто-то стонал. Овчарка больше не скулила — только дышала, и два голубых цветка на стеблях из её глаз чуть заметно колыхались.

Нечаев перевёл взгляд на свои руки.

Пальцы дрожали. Грязные, в чёрных полосах, с запёкшейся кровью под ногтями. И белые точки. Они стали больше. Он отчётливо видел их теперь — не просто белёсые пятна, а крошечные, тугие узелки, которые пульсировали в такт его сердцу. Под ногтем указательного — самый крупный. Если присмотреться, от него вглубь, под кожу, уходила тонкая, едва заметная нить.

— Чёрт, — прошептал он.

Голос прозвучал глухо, как из могилы. Он почти не узнал его.

Он поднял глаза. В темноте, у дальней стены, блеснуло что-то знакомое. Жёлтый пластик. Один из ящиков, открытый, пустой. Рядом валялся пинцет, пробирка, какой-то прибор с потухшим экраном. Нечаев смотрел на них и думал о том, кто пришёл сюда раньше него. Кто думал, что будет собирать образцы, фиксировать, анализировать, побеждать. Кто теперь стоял на коленях в центре зала, пронзённый стеблем, и дышал в такт корневищу.

— Простите, — снова прошептал он. Сам не зная, к кому обращается. К тем, кто лежал вдоль стен. К тем, кто висел под потолком. К тому, кто стоял на коленях в белом костюме. К Диму, оставшемуся на лестнице. К самому себе.

Никто не ответил.

Нечаев провёл рукой по лицу — мокрому, липкому, в грязи и поту. Волосы слиплись, падали на глаза. Он откинул их, чувствуя, как пальцы скользят по влажной коже, оставляя за собой мокрые дорожки.

Он подумал о том, что надо идти дальше. Или назад. Или вообще никуда не идти.

Он подумал о том, что белая точка под ногтем станет больше. И что однажды из-под неё пробьётся нить. Тонкая, белая, живая. И он не сможет её вырвать — потому что она будет частью его. Как сейчас эти стены, этот пол, этот воздух были частью всего, что здесь росло.

Он подумал о том, что, может быть, это не так страшно. Может быть, это просто — уступить. Перестать бороться. Закрыть глаза и позволить теплу взять верх.

— Нет, — сказал он вслух.

Голос сорвался, но прозвучал твёрже, чем он ожидал.

— Нет.

Он сжал кулаки. Крепко. До хруста в пальцах. До боли.

Разжал.

Посмотрел на свои руки. Грязные. Чужие. Но пока ещё — его.

Он развернул

ся и пошёл обратно.

Мимо тел. Мимо стонов. Мимо голубых цветов, которые больше не колыхались — собака перестала дышать.

К лестнице. К Диму. К выходу, которого он не знал, но который надеялся найти.

Он поднимался медленно.

Каждая ступень давалась тяжелее предыдущей. Не потому что лестница была крутой — она была пологой, почти плоской, — а потому что тело не хотело уходить. Ноги вязли в бетоне, как в глине. Руки искали опору, которой не было. Голова кружилась, и в висках стучало так гулко, что каждый удар отдавался в ступенях под ногами.

За спиной остался зал. Тёплый. Сладкий. Живой. Он не звал. Не тянул. Просто был. И это было хуже всего. Нечаев чувствовал его спиной, затылком, кожей между лопатками — как чувствуют взгляд. Но не оборачивался. Не мог. Знал: если обернётся — останется.

Он шёл вверх.

Лестница не кончалась. Но теперь она хотя бы шла. Не вниз, не вглубь, не в тепло — вверх. К холоду. К свету. К тому, что осталось от мира.

Через сколько-то времени — он не считал — ступени стали светлее. Бетон уже не был чёрным, он был серым, потом — серо-белым, потом — просто серым, обычным, мёрзлым. Из трещин в стенах тянуло холодом. Нити на потолке стали тоньше, реже, потом исчезли совсем. Воздух стал сухим. Резким. Горьким.

Он поднялся на площадку.

Здесь был свет. Не тот молочный, из нитей, а другой — серый, тусклый, настоящий. Он сочился откуда-то сверху, из провала между этажами, и в этом свете Нечаев впервые за долгое время увидел себя.

Руки. Грязные. Чёрные полосы под ногтями. Белая точка — уже не точка, а пятно, с горошину, под указательным. Оно пульсировало. Он не стал смотреть. Опустил руки.

Куртка. Порванная, в бурых разводах, в белых нитях, которые прилипли к ткани и не отдирались. Он попробовал снять одну — она растянулась, стала длиннее, но не оторвалась. Он бросил.

Штаны. Мокрые до колен. Кроссовки. Чавкают при каждом шаге.

Он стоял на площадке и дышал. Просто дышал. Вдыхал холодный, сухой, колючий воздух. Выдыхал пар. Смотрел, как он тает в сером свете.

Потом пошёл дальше.

Дим был выше. На две ступени. Сидел, привалившись к стене, обхватив колени. Голова опущена. Лица не видно. Только капюшон, натянутый до подбородка, и руки — бледные, тонкие, с белыми точками под ногтями. Они пульсировали. Медленно. В такт.

Нечаев остановился в трёх шагах.

— Дим.

Тишина.

— Дим.

Молчание. Потом — медленное, тяжёлое движение. Голова поднялась. Лицо было серым. Глаза — запавшими, с красными прожилками, но осмысленными. Он смотрел на Нечаева. Долго. Потом губы дрогнули.

— Андрюх.

Голос был хриплым, чужим, но его. Дим. Не корневище. Не нити. Дим.

— Ты как? — спросил Нечаев. Глупо. Нелепо. Но ничего другого в голову не пришло.

Дим не ответил. Только чуть повёл рукой — слабо, едва заметно. Пальцы дрожали. Под ногтями — белое. Оно шевелилось.

— Я не могу идти, — сказал Дим. Тихо. Спокойно. Без истерики. Без слёз. Просто сказал.

Нечаев присел на корточки. Ближе. Но не слишком. Метр. Может, полтора.

— Ноги? — спросил он.

— Ноги. И не только.

Дим посмотрел на свои руки. На белые точки. На тонкие, едва заметные нити, которые тянулись от пальцев к стене, к бетону, к полу. Они были внутри. Под кожей. Но уже выходили.

— Оно растёт, — сказал Дим. — Я чувствую. Не больно. Тепло. Как будто... как будто меня укрывают одеялом. Только одеяло — под кожей.

Нечаев молчал.

— Я знаю, что это, — продолжил Дим. — Я видел. Там, внизу. Я не до конца спустился. Но видел. И знаешь что?

— Что?

— Мне не страшно. Вот это самое поганое. Мне не страшно, Андрюх. Мне хорошо.

Он замолчал. Посмотрел на Нечаева. В глазах — не ужас. Не отчаяние. Что-то другое. Что-то, для чего у Нечаева не было слова.

— Ты иди, — сказал Дим. — Я тут посижу. Немного. Потом, может, пойду. Или не пойду. Не знаю.

— Дим...

— Иди, Андрей. Правда. Иди.

Нечаев смотрел на него. На бледное лицо. На дрожащие руки. На белые точки, которые пульсировали под ногтями. На нити, которые тянулись от пальцев к стене.

Он хотел сказать что-то. Хотел помочь. Хотел спасти. Но знал: не спасёт. Не потому что не мог. А потому что не знал как. Не было способа. Не было лекарства. Не было выхода.

Он встал.

— Я вернусь, — сказал он. И сам не поверил.

Дим улыбнулся. Слабо. Краешком губ.

— Не надо, — сказал он. — Не возвращайся. Иди наверх. Там люди. Там ещё люди.

Нечаев кивнул. Не потому что согласился. Просто потому что не знал, что сказать.

Он пошёл вверх. Не оглядываясь. Слышал за спиной, как Дим снова опустил голову. Как он дышит. Тяжело. С присвистом. С бульканьем. Как он кашляет. Влажно. Глухо. Как он замолкает.

И как перестаёт дышать.

Нечаев не обернулся. Не мог. Если бы обернулся — остался бы. А он должен был идти.

Он шёл. Вверх. К свету. К холоду. К городу, который уже не был его.

Он вышел на первый этаж.

Здесь было пусто. Те же колонны, те же провалы окон, тот же бетонный пол. Но теперь в этом не было ничего. Ни нитей, ни запаха, ни тепла. Просто заброшенное здание. Просто серый день за окнами. Просто тишина.

Он прошёл через зал — тот самый, где видел шахту лифта. Остановился. Посмотрел на тёмный провал. Потом — на свои руки. Белое пятно под ногтем. Пульсирует. Ждёт.

— Потом, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, но его голос. — Сначала — наверх.

Он не знал, что это значит. «Наверх». «Потом». «Сначала». Слова. Просто слова. Но они давали направление. А направление — это всё, что у него осталось.

Он вышел из недостроя.

Серый день ударил по глазам. Он зажмурился. Постоял. Открыл.

Пустырь. Трава. Мёрзлая, примятая. Следы — его, Дима, ещё чьи-то. Лужи. Лёд по краям.

УАЗ. Тот самый. Разбитый. Пустой. Стебель внутри — всё ещё пульсирует. Но слабее. Или ему кажется.

Он не стал смотреть. Пошёл дальше. Через пустырь. К дороге. К домам. К городу.

Дорога была пустой. Ни машин. Ни людей. Только ветер. Только редкие листья. Только серое небо.

Он шёл по обочине. Мимо гаражей. Мимо детской площадки. Мимо магазина — того самого, где покупал воду. Дверь открыта. Свет внутри горит. Но никого. Ни продавца. Ни покупателей. Только тележка у входа. И лужа под ней. Тёмная. Маслянистая.

Он не зашёл.

Двор. Его двор. Лавочка. Пустая. Алкашей нет. Палыча нет. Никого.

Он поднял голову. Окна. Тёмные. Все. Кроме одного. Его. На третьем этаже. Свет горит. Тёплый. Жёлтый. Как будто там кто-то есть.

Нечаев смотрел на это окно. Долго. Потом пошёл к подъезду.

Дверь открылась сама. Или он толкнул. Не помнил.

Подъезд. Тот же запах. Сладкий. Еле уловимый. Он уже не резал нос. Он был привычным. И это было хуже всего.

Он поднялся по лестнице. Медленно. Считая ступени. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.

Его этаж.

Он постоял перед дверью. Посмотрел на неё. Обычная дверь. Дерматин. Царапины. Глазок.

Он достал ключи. Вставил. Повернул.

Дверь открылась.

Квартира была той же. Прихожая. Кухня. Комната. Диван. Плед. Стол. Чашка. Всё как он оставил. Только свет горит. Во всей квартире. Везде. Хотя он не включал.

Он прошёл на кухню. Кран. Открыл. Вода пошла. Прозрачная. Холодная. Он набрал в ладонь. Выпил. Вкус — обычный. Без сладости. Без земли. Просто вода.

Он закрыл кран. Постоял. Посмотрел на свои руки. Мокрые. Чистые. Кроме пятна под ногтем. Оно было больше. С ноготь мизинца. Пульсировало. Медленно. Ровно.

Он не стал смотреть. Вытер руки о полотенце. Пошёл в комнату.

Сел на диван. Посмотрел в окно. Серое небо. Голые деревья. Пустая площадка. Никого.

Он сидел. Долго. Просто сидел. Не думал. Не вспоминал. Просто был. Нечаев смотрел на свои руки. На пятно под ногтем. На нити, которые — он чувствовал — уже внутри. Под кожей. Тянутся. Растут.Постоял. Посмотрел в окно.

Где-то далеко, за домами, за серым небом, за холодом — там, внизу, под землёй — что-то пульсировало. Он чувствовал это. Не кожей. Не ушами. Чем-то другим. Тем, что росло в нём.Он сел на диван. Взял плед. Накрылся. Закрыл глаза.Спокойствие. Он хотел спокойствия. И оно было рядом. В тепле. В тишине. В нитях. В корневище.Он открыл глаза. Посмотрел на потолок. Трещина. Та же. Он её помнил.

— Не сейчас, — сказал он. Вслух. Себе. — Не сейчас.

Он закрыл глаза. И провалился в сон. Без снов. Без нитей. Без тепла. Просто сон.

А за окном шёл снег. Или не снег. Что-то белое. Лёгкое. Медленное. Оно падало на город. И город принимал его. Молча. Спокойно. Как принимают покой.