Уценка

Глава 1. Списание

Оператор шестого распределительного узла не был богом. Богам не ставят квартальный план.

Партия шла под номером 4471-«Э»: четыреста тридцать два комплекта позапрошлой серии, снятые с производства ещё в прошлом цикле. Половина с нарушенной оболочкой, треть с просроченной лицензией на развёртывание, остальные просто никому не нужны. По регламенту такой товар полагалось сдать в утилизацию.

Оператор открыл тариф на утилизацию и поморщился.

Двенадцать единиц за паллету плюс три цикла отчётности, а отчётность у него и без того шла со скрипом. Начальство второй цикл подряд интересовалось, почему по узлу растут списания, и объяснять, что растут они потому, что склад забит хламом, который никто не заказывал, было бесполезно — начальство не читало объяснений, начальство читало итоговую графу.

В итоговой графе «реализовано» смотрелось куда лучше, чем «утилизировано».

Оператор развернул карту подведомственных секторов и стал искать что-нибудь дешёвое.

Дешёвого хватало. Он выбрал четырёхмерный шарик на дальней периферии, ничем не примечательный, кроме плотности населения: разумных там было столько, что ноосфера напоминала непромытую банку из-под краски. Надзор в секторе числился формально, местные силы были заняты друг другом, и на четыреста тридцать два комплекта никто бы не почесался.

Оставалось согласие носителей. Бракованный комплект нельзя было поставить принудительно — не из милосердия, а потому что принудительная установка проходила по другой статье, с другой отчётностью и другой ответственностью. Согласие требовалось добровольное.

Оператор усмехнулся. Добровольное согласие проще всего получить у спящего.

Он не стал выбирать: перебирать четыреста тридцать два раза было долго, а рабочий цикл заканчивался. Ссыпал партию в местное инфополе, как ссыпают мелочь в банку, и выставил стандартную галочку.

Гарантийный срок возврата — сорок суток по местному счёту.

Галочка была не про заботу. Если товар за сорок суток не приживётся, его можно затребовать обратно и получить компенсацию как за нереализованный. Если приживётся — оператор всё равно ничего не терял, товар числился проданным.

В графе «носители» стояло: не учитываются.

Оператор закрыл наряд и забыл о нём через полцикла.

....

Стиральную машину привезли в три сорок утра.

Мужик тащил её на садовой тележке, и одно колесо у тележки было спущено, поэтому по бетонке он ехал с таким звуком, будто волок за собой пустой холодильник. Я слышал его от самых ворот, хотя правым ухом не слышу почти ничего с две тысячи одиннадцатого года, когда на полигоне под Чебаркулём один боец решил, что запал можно и не выкручивать.

— Принимаешь? — спросил мужик, останавливаясь у весов.

Я посмотрел на машинку. «Индезит», лет пятнадцати, с оторванной дверцей и без противовеса — противовес, судя по всему, сдали отдельно и раньше.

— Тридцать два кило. Двести восемьдесят.

— Пятьсот.

— Триста.

Он подумал секунды три и кивнул. Я отсчитал три сотни из кассы, записал в тетрадь «лом чёрный, 32», и мужик уехал со своей тележкой в темноту, снова гремя на весь квартал.

Ночью на приёмку тащат две категории людей: тех, кому очень срочно нужны деньги, и тех, кто не хочет, чтобы их видели днём. Свояк принимает и тех и других, потому что ночью можно давать половину цены и никто не спорит.

Я на этом пункте работаю приёмщиком одиннадцать месяцев. График сутки через двое, тридцать четыре тысячи на руки, из которых пятнадцать уходит за однушку на Дзержинского, восемь с половиной — в МФО «Доверие», где я в прошлом декабре занял двадцать одну тысячу и с тех пор должен сорок одну.

Остальное — еда, проезд и суббота.

Суббота — это две тысячи. Карусели в «Заречном», мороженое, потом «Макдак», который уже давно не «Макдак», но Алиса всё равно называет его так, потому что так называет её мать. Наташа отдаёт мне дочь на четыре часа два раза в месяц и каждый раз напоминает, что делает это по доброте, а не по решению суда, хотя решение суда есть и там написано вдвое больше.

В бытовке бубнило радио. Я его не выключаю, потому что в тишине начинает звенеть в правом ухе.

«…во втором чтении. Поправки уточняют порядок постановки на учёт лиц с седьмым и выше разрядом, а также вводят обязательное уведомление работодателя. По данным Управления надзора, на территории области зарегистрировано двести восемнадцать одарённых, из них с первым по третий разряд — сто девяносто…»

Двести восемнадцать номерных на полтора миллиона человек. И ни одного, чтобы вынести мусор.

Я допил чай, натянул перчатки и пошёл ставить «Индезит» под пресс.

Пресс у нас старый, гидравлика подтекает, и Свояк каждый месяц обещает вызвать наладчика. Я закатил машинку на плиту, отошёл на два шага, взялся за рычаг — и остановился.

Над стиральной машиной висели две строчки.

Не на ней. Над ней, в воздухе, сантиметрах в тридцати, ровным серым шрифтом, каким пишут на квитанциях.

Остаточная привязанность: 0,02 ед. Выход: 0 ед.

Я закрыл глаза. Постоял. Открыл.

Строчки висели.

Первая мысль была нормальная: доигрался. Правое ухо, головные боли, потом мушки, теперь вот это. В армии мне сказали, что микротравма мозга может проявиться через десять лет, и я тогда посмеялся, потому что мне был двадцать один год и я был бессмертный.

Вторая мысль была практичнее: если это инсульт, то надо не под прессом стоять, а звонить в скорую.

Я проверил себя, как учили в интернете. Улыбнулся — обе стороны. Поднял руки — обе. Сказал вслух:

— Тридцать три богатыря.

Голос был мой, слова были мои.

Строчки никуда не делись.

Я осторожно перевёл взгляд на кучу лома справа от пресса.

Остаточная привязанность: 0,00 ед. Выход: 0 ед.

Посмотрел на весы. Ноль. На бытовку. Ноль. На ворота, на прожектор, на бочку с водой, на пачку сигарет в кармане.

Ноль. Ноль. Ноль. Ноль.

Я стоял посреди двух тысяч тонн металла, и всё это стоило ноль.

— Ну, спасибо, — сказал я в темноту.

И темнота ответила.

Комплект 4471-Э/218. Носитель: Шумилов Константин Сергеевич. Статус комплекта: повреждён при транспортировке. Развёртывание в урезанном функционале. Доступно узлов: 2 из 12.

1. Оценщик. Активен. 2. Конвертер. Активен. Ограничение: приём сырья по остаточной привязанности.

Счёт: 0 ед. Естественное восполнение недоступно.

До инвентаризации: 40 сут.

Гарантийный возврат товара осуществляется вместе с носителем.

Панель висела передо мной метрового размера, светилась мутным серым, и от неё было светлее, чем от прожектора над воротами. Я протянул руку и провёл ладонью насквозь. Ничего.

Достал телефон, включил камеру. На экране был пустой двор, пресс и моя рука.

— Ага, — сказал я.

Последнюю строчку я перечитал дважды и списал на кривой перевод. Мало ли что там пишется в глюках. Меня больше зацепило слово «инвентаризация», и то не смыслом, а тем, что цифра рядом с ним поменялась, пока я смотрел: было сорок, стало тридцать девять с чем-то. Оно тикало.

Из-под бытовки вылезла Пуля, потянулась и посмотрела на меня.

Пуля живёт тут дольше меня. Свояк её не кормит принципиально, считает, что сытая собака не сторожит, поэтому кормлю её я, и в первую неделю она меня чуть не сожрала, а теперь провожает до автобуса.

Над Пулей строчек не было. Была одна.

Дорожит: тобой.

Я сел на швеллер и минуты полторы курил, не чувствуя вкуса.

Вот это — не могло быть галлюцинацией. Галлюцинация берёт из головы то, что в голове уже есть, а у меня в голове ничего похожего не было. Я собаку кормлю, потому что мне не жалко полбатона.

— Иди сюда, — сказал я.

Пуля подошла и села рядом, привалившись боком к ноге.

В пять двадцать приехал Женёк на своём «Бандите», грохоча так, что в бытовке дребезжало стекло. Женёк — двоюродный брат Свояка, работает на дневной, приезжает всегда на сорок минут раньше, потому что ему негде спать.

Он слез с мотоцикла, снял шлем, и я увидел над ним строчку.

Дорожит: мотоциклом (в кредите).

— Ты чего сидишь? — спросил Женёк.

— Отдыхаю.

— Свояк звонил. Сказал, будет к семи, привезут цветмет с подстанции, чтобы ты не уходил.

«Цветмет с подстанции» означало краденый кабель, а «чтобы ты не уходил» означало, что моё присутствие при разгрузке нужно Свояку как страховка: если что, приёмщик был я.

— Понял.

Женёк ушёл в бытовку греться, а я пошёл в туалет.

Туалет у нас на улице, кирпичный, с лампочкой без плафона и с зеркалом, которое кто-то приклеил на стену жидкими гвоздями лет двадцать назад. Половина зеркала отслоилась и пошла чёрными пятнами, но лицо в оставшуюся половину помещается.

Я включил воду, умылся холодной и поднял голову.

Из зеркала на меня смотрел тридцатичетырёхлетний мужик с серым лицом, трёхдневной щетиной и красными глазами. Спецовка, шапка, воротник в мазуте.

Над ним не было ничего.

Я подождал. Посмотрел на кран — «Остаточная привязанность: 0,00». Посмотрел на своё отражение — пусто.

Ноль я бы понял. Ноль — это оценка. Ноль — это когда посчитали и получилось ноль.

А там не было ничего. Как будто меня не считали вообще.

Я стоял и смотрел на себя, пока не начало ломить глаза, потом выключил воду и вышел.

Домой я попал в начале одиннадцатого. Кабель приняли, Свояк дал мне сверху пятьсот рублей и сказал, что я молодец, и от этого его «молодец» весь автобус хотелось помыться.

Однушка на Дзержинского встретила меня как обычно: холодным коридором, обувью на газете и запахом соседской готовки, который здесь не выветривается никогда.

Я снял ботинки, дошёл до кухни и открыл холодильник.

Полпачки пельменей, четыре яйца, майонез, банка кильки. На карте до аванса — тысяча девятьсот.

Захлопнул дверцу и хотел уже идти спать, но не пошёл.

На дверце холодильника, под магнитом с ромашкой, висел рисунок.

Алиса нарисовала его в феврале, на прошлой субботе, прямо за столиком в «Заречном», фломастерами, которые я ей купил в переходе за двести рублей. На рисунке был дом, кривое солнце в углу, три палочки-человечка и подпись печатными буквами: «ПАПА Я И ПУЛЯ».

Собаку она нарисовала больше дома.

Над рисунком висели две строчки.

Остаточная привязанность: 3,12 ед. Выход: 4 ед.

Я смотрел на них долго. Дольше, чем на своё отражение в туалете.

Четыре единицы. Единственная вещь во всей квартире, у которой была цена. Всё остальное — плита, кровать, чайник, я сам — ноль или пустота.

Потом я снял рисунок с холодильника, отнёс в комнату и убрал в нижний ящик стола, под папку с документами и старую трудовую.

Не выбросил. Просто убрал, чтобы не висел на виду.

Задёрнул штору, лёг не раздеваясь и закрыл глаза.

В темноте под веками мутно светилась серая строчка.

До инвентаризации: 39 сут.

Глава 2. Стажёр

Рита проснулась в семь двадцать от того, что за стенкой у соседа сработал будильник, и лежала ещё минуту, пытаясь понять, почему ей так паршиво.

Паршиво было не по-обычному. Обычно паршиво бывает от недосыпа, а тут ощущение было такое, будто ночью она с кем-то долго и подробно разговаривала, о чём-то договорилась и утром забыла о чём.

«Приснится же».

Комната в общаге бывшего завода ЖБИ была четыре на два с половиной: кровать, стол, шкаф без одной дверцы и окно на трансформаторную будку. Девять тысяч в месяц, вода в конце коридора, кухня на восемь комнат. Рита переехала сюда в июне, когда стало ясно, что снимать однушку на зарплату курьера может либо человек без еды, либо человек с богатым молодым человеком, а у неё не было ни того ни другого.

Она села, поболтала ногами, нашла телефон.

Четыре пропущенных от матери. Три сообщения. Первые два — как дела, третье — про то, что Вадику нужно на зубы двенадцать тысяч, и хорошо бы до пятницы.

Вадик — это мамин муж. Не отец. Отец был до Вадика и вспоминать о нём считалось в семье неприличным.

Рита положила телефон экраном вниз.

В душевой была очередь, поэтому она умылась в раковине, натянула форменную куртку с логотипом «Шустрика», собрала волосы и спустилась во двор к самокату.

Самокат стоял пристёгнутым к трубе, и это был единственный по-настоящему ценный предмет в её жизни: сорок две тысячи, взятые в рассрочку на год, из них выплачено шестнадцать.

В приложении рейтинг был 4,82. Ниже 4,8 начинали резать заказы.

...

Первый заказ она взяла в семь пятьдесят.

К одиннадцати Рита развезла девять адресов и заработала тысячу сто.

Она включила стрим на четвёртом заказе, как обычно: телефон в держателе на груди, свет, кривая картинка, ветер в микрофон. Канал назывался «ритка_едет» и был у неё второй год.

Зрителей сегодня было одиннадцать.

Одиннадцать человек смотрели, как девятнадцатилетняя девочка возит чужую еду по Соцгороду, и иногда писали в чат «ты че такая грустная», «покажи заказ», «переезжай в Москву тут больше платят».

Рита отвечала весело. Весёлой быть было выгоднее: за месяц с донатов иногда набегало тысячи полторы, а полторы тысячи — это неделя еды.

— Ну и вот, — говорила она в камеру, катясь по Дзержинского, — а он мне пишет: оставь у двери. Я оставила у двери. Через двадцать минут — где мой заказ. Я говорю: у двери. Он: у какой двери. Я говорю: у вашей…

В чате появилось сердечко.

На светофоре она остановилась, машинально глянула вниз, чтобы поправить сумку, и увидела рядом с собой человека ростом по колено.

Рита моргнула.

Человек стоял справа от переднего колеса, аккуратно, не мешая, и смотрел на светофор. Ростом он был сантиметров семьдесят, серый весь, с ног до головы: серый костюм на два размера больше нужного, серая рубашка, галстук. В руках он держал папку-планшет с зажимом, и в зажиме была бумага.

Лицо у него было. Просто как будто его не стали дорисовывать: нос, глаза, рот, всё на месте, и ни одного выражения.

Загорелся зелёный. Человечек посмотрел на Риту снизу вверх и вежливо кивнул: мол, можно ехать.

Рита посмотрела на чат.

«грустная че», «а завтра будешь?», «дождь у вас?»

Одиннадцать человек. И ни один не написал: слушай, а что у тебя там на дороге стоит.

Она свернула во двор, слезла с самоката и очень аккуратно, стараясь не делать резких движений, отошла к стене дома.

Человечек пошёл следом.

Он не бежал. Он вообще, кажется, не особенно шевелил ногами, но всё время оказывался в двух шагах, как будто расстояние между ними было величиной постоянной и обсуждению не подлежало.

— Э-э, — сказала Рита.

Человечек остановился, поднял планшет и что-то в нём отметил.

— Ты кто вообще?

Он посмотрел на неё, снова кивнул — доброжелательно, как кивают в очереди, — и опять отметил.

И тогда перед лицом у Риты развернулась серая панель.

Комплект 4471-Э/301. Носитель: Демьяненко Маргарита Игоревна. Статус комплекта: повреждён при транспортировке. Развёртывание в урезанном функционале. Доступно узлов: 1 из 12.

1. Штат. Активен. Развитие носителя: недоступно (узел утрачен).

Счёт: 2 ед. Восполнение: 1 ед. / 24 ч. Пробный ход по узлу «Штат»: использован.

Штатная единица № 1: Сопровождающий (стажёр). Категория: административная. Функция: наблюдение, учёт, подготовка отчётности. Боевая ценность: 0. Полезная нагрузка: 0.

До инвентаризации: 39 сут.

Рита прочитала это два раза.

Потом присела на корточки, потому что ноги вдруг стали ватные, и прочитала третий.

«Я его выиграла. Я вообще ничего не выигрывала никогда, а тут выиграла… это».

Она вспомнила сон. Не весь, кусками: кто-то очень спокойно спросил, согласна ли она, и она сказала — да, потому что во сне на всё говоришь да, и потому что спрашивали так, будто отказ был бы невежливым.

— Слушай, — сказала Рита стажёру. — Я, кажется, не то нажала.

Стажёр посмотрел на неё внимательно и приготовил ручку.

...

Первые часа три она пыталась от него избавиться.

Сначала по-хорошему. Сказала: «Свободен», «Иди домой», «Ты уволен». На «уволен» стажёр впервые проявил эмоцию — чуть-чуть склонил голову набок, будто услышал слово не по теме, — и сделал в бланке пометку.

Потом она открыла панель и нашла нужную строку.

Вывод штатной единицы из штата носителем невозможен. Штатная единица закреплена за носителем до окончания проверки.

— До какой проверки?

Панель не ответила. Панель вообще отвечала только тогда, когда сама считала нужным.

Потом Рита попробовала от него уехать.

Это было самое интересное. Она разогналась по Заводской до сорока, что для её самоката предел, и оглянулась.

Стажёр стоял на подножке сзади. Одной рукой держался за стойку, другой прижимал к груди планшет, и полы его слишком большого пиджака трепало ветром.

Рита затормозила так, что чуть не улетела через руль.

— Ты как…

Стажёр слез, отряхнулся и снова кивнул.

К обеду она поняла, что от него не деться никуда: он был в лифте, он был в подъезде, он был у неё за спиной, когда она передавала пакет с суши мужику в халате, и он совершенно точно был у неё в комнате, потому что когда она в четвёртом часу зашла переодеться, он уже стоял у стола и изучал квитанцию за общагу.

Он не мешал. Он ничего не трогал.

Он просто вёл учёт.

И постепенно из смешного это стало неприятным.

Рита заметила, когда именно. В два двадцать она соврала заказчику, что стоит в пробке, хотя стояла у ларька и ела беляш, потому что с восьми утра ничего не ела. Обычное дело, все так делают.

Стажёр открыл планшет и записал.

В три ноль пять она взяла заказ, который загорелся у другой курьерши, — та тормозила и не подтверждала, а деньги нужны были обеим. Тоже обычное дело.

Стажёр записал.

В четыре она пересчитала сдачу и оставила себе сорок рублей, потому что клиент сказал «не надо», и это было честно и по правилам.

Стажёр записал и это.

— Ты вообще всё пишешь? — спросила Рита в пустой подъезд на Юбилейной.

Стажёр посмотрел на неё и, впервые за день, ответил жестом: медленно и как-то даже виновато развёл маленькими руками. Мол, работа такая.

...

В восемь вечера был адрес на Тельмана, девятиэтажка, третий этаж, домофон не работал.

Мужчина открыл дверь в трусах и футболке, и Рита сразу поняла, что он пьяный, потому что от него пахло на всю лестничную клетку.

— О, — сказал он. — Заходи, разберёмся.

— Я не захожу. Вот заказ.

— Да заходи, чё ты. Я тебе на чай дам.

Он взялся за пакет, но не потянул к себе, а вместо этого поймал её за запястье. Не больно, но крепко, и не отпустил.

У Риты сразу стало холодно в животе.

Она знала, что делать, ей рассказывали на смене и она сто раз читала в чате курьеров: не дёргаться, не грубить, громко и спокойно назвать номер заказа, будто тебя слышат. Она так и сделала.

— Заказ четыреста шестнадцать, у вас предоплата, отпустите руку.

— Да ты чё как неродная.

Она дёрнулась. Он не отпустил.

И в этот момент Рита увидела стажёра.

Он стоял на площадке в двух шагах, чуть сбоку, чтобы удобнее было видеть обоих. Он смотрел не на неё и не на мужика — он смотрел в свой планшет. И писал. Быстро, аккуратно, не поднимая головы, как пишет человек, которому важно ничего не упустить.

Боевая ценность: 0.

Внутри у Риты что-то щёлкнуло и стало очень злым.

Она резко присела, вырвала руку весом всего тела — так, что мужик качнулся вперёд, — бросила пакет ему под ноги и с грохотом ссыпалась вниз по лестнице, через три ступеньки, вылетела в подъездную дверь и не оглядывалась до самого самоката.

Отъехав квартал, она остановилась у гаражей и стояла минут пять, пока не перестало трясти.

Стажёр обнаружился рядом. Он дописал строчку, поставил точку и вежливо посмотрел на неё.

— Ты, — сказала Рита. — Ты просто стоял.

Он кивнул.

— Тебе вообще всё равно?

Он подумал. И — не кивнул, а сделал что-то другое: приподнял планшет и слегка повернул его к ней, будто предлагая посмотреть.

Впервые за весь день.

Рита взяла папку. Она оказалась тяжелее, чем должна была быть, и бумага была не бумага, а что-то плотное, тёплое, похожее на пластик.

Сверху шёл номер. Ниже — таблица.

Форма Н-4. Лист наблюдения. Носитель: Демьяненко М. И. Комплект: 4471-Э/301. Период наблюдения: 40 (сорок) суток. Истекло: 1.

Дальше шли графы, и в них мелким серым почерком было записано всё её сегодняшнее. Беляш. Пробка, которой не было. Чужой заказ. Сорок рублей. Подъезд на Тельмана — три строчки, и в третьей стояло: «носитель принял решение самостоятельно, вмешательство не потребовалось».

«То есть если бы потребовалось…»

Рита пролистала вниз, к последней строке.

Внизу листа была отдельная рамка, и в рамке — заголовок покрупнее:

Заключение по итогам периода наблюдения:

А под ним, в графе, уже стояло слово.

Не написанное сегодня. Не написанное вообще — впечатанное, ровным типографским шрифтом, как печатают бланки на типографии тысячами, до того как в них что-то впишут.

ОТКАЗ.

Рита подняла голову.

— Это… — она сглотнула. — Это про что отказ?

Стажёр аккуратно забрал у неё папку, прижал к груди и посмотрел на неё снизу вверх.

Он не пожал плечами. Он сделал жест мягче: чуть-чуть наклонил голову, как наклоняют её в очереди в поликлинике, когда человеку неловко и он всё равно ничего не решает.

А потом достал ручку и в графе «Истекло» аккуратно исправил единицу на двойку.

Глава 3. Залог

Аркадий Львович Пятых знал о людях одну вещь, которой не знали ни психологи, ни попы, ни рекламщики.

Он знал, сколько стоит любовь. В рублях, по прейскуранту, с учётом сезонности.

Тридцать один год в похоронном деле дают такое знание автоматически, даже если не стремиться. Человек приходит в контору через шесть часов после того, как у него умерла мать, и первое, что он говорит: «Мне бы что попроще, она бы не хотела шика». Через сорок минут этот же человек берёт лакированный гроб из массива за девяносто восемь тысяч, потому что рядом стоял такой же, но за сорок, и разница между ними была слишком хорошо видна.

Не жадность. Не глупость. Просто в эти сорок минут человеку впервые в жизни предъявляют счёт за чувство, и он не умеет торговаться, потому что торговаться стыдно.

Аркадий Львович на этом не наживался сверх меры. Он считал себя порядочным: не втюхивал, не давил, вовремя говорил «есть вариант дешевле». Но и не мешал.

Он просто держал витрину так, чтобы дешёвое стояло рядом с дорогим.

...

В МУП «Память» он работал заместителем директора по общим вопросам, что означало: всё, кроме бухгалтерии и подписей.

Понедельник начался как обычно. В восемь пятнадцать — сводка: за выходные семнадцать, из них четверо в морге ЦГБ, тринадцать по домам. В восемь сорок — скандал с гранитчиками, которые опять сорвали срок по трём памятникам, потому что «камень не пришёл». В девять — вдова из Соцгорода, которой не хватало одиннадцати тысяч, и Аркадий Львович велел оформить рассрочку, зная, что деньги вернутся дай бог наполовину.

В десять привезли одарённого.

Это было редкостью и всегда означало бумаги. Парень двадцати шести лет, четвёртый разряд, официальный учёт, погиб в ДТП на объездной, ничего героического. По регламенту тело поступало только после осмотра представителем надзорного управления, и представитель — сухая женщина в штатском, майор, фамилию Аркадий Львович не запомнил, — приехала лично, полтора часа сидела в кабинете и заполняла форму, шевеля губами.

— Много у нас таких? — спросил Аркадий Львович из вежливости, ставя перед ней чай.

— Двести восемнадцать по области, — ответила она, не поднимая головы. — Двести семнадцать.

И зачеркнула что-то в бланке.

Аркадий Львович отметил про себя, что учёт у них поставлен неплохо, и вернулся к гранитчикам.

О том, что сам он с субботы числится по чьей-то другой описи, он в тот момент ещё не думал всерьёз.

...

Панель развернулась перед ним в первый раз в субботу, часов в шесть утра, и Аркадий Львович отнёсся к ней ровно так же, как относился ко всему новому: не поверил, проверил, принял к сведению.

Он вообще был человеком без воображения и считал это достоинством.

Комплект 4471-Э/077. Носитель: Пятых Аркадий Львович. Статус комплекта: повреждён при транспортировке. Развёртывание в урезанном функционале. Доступно узлов: 1 из 12.

1. Магазин. Активен. Форма оплаты: залог. Счёт: неприменимо.

До инвентаризации: 38 сут.

Каталог оказался бесконечным и рассортированным хуже, чем на любом маркетплейсе. Аркадий Львович потратил на него весь субботний вечер и половину воскресенья, разобрался в фильтрах и составил представление.

Продавалось всё. Инструмент, техника, стройматериалы, оружие, лекарства, продукты, тряпки, автомобили, и всё — новое, без пробега, без истории, будто только что с завода, которого не существует.

Цены стояли не в деньгах.

Кофе молотый, 250 г. Залог: 0,1 ед. Категория изымаемого: незначительное.

Дрель аккумуляторная. Залог: 1,2 ед. Категория изымаемого: незначительное.

Ниже, мелким шрифтом, шло пояснение, которое Аркадий Львович перечитал четыре раза, потому что оно было написано языком, который он знал профессионально, — языком договора.

Обеспечением сделки выступает фрагмент личной памяти носителя. Фрагмент определяется системой. Оценка производится по остаточной привязанности. Возврат залога возможен при возврате товара в неповреждённом состоянии в течение 14 (четырнадцати) суток с момента приобретения.

«Четырнадцать суток, — подумал Аркадий Львович с невольным уважением. — Как в законе о защите прав потребителей».

Он взял кофе.

Ощущения не было никакого — просто на столе появилась пачка, тёплая, будто с полки. Он открыл, понюхал. Кофе был хороший, лучше того, что он покупал в «Магните».

Потом развернулась строчка.

Изъято: наименование улицы (детство). Категория: незначительное.

Аркадий Львович сел и попробовал вспомнить, на какой улице он вырос.

Дом помнился отлично: двухэтажный, засыпной, восемь квартир, сарай во дворе, где отец держал инструмент. Помнился двор, тополь, помойка за углом, мать, зовущая с балкона. Помнился даже номер дома — четырнадцать.

Улица не помнилась. Не забылась — её просто не было. Там, где должно было лежать слово, лежала гладкая дырка с ровными краями, и он мог сколько угодно её ощупывать, но она не болела.

Аркадий Львович просидел так минуты три.

Потом сварил кофе, выпил и признал сделку выгодной.

...

В понедельник вечером, вернувшись домой, он сел за кухонный стол, достал общую тетрадь в клетку — ту, в которой обычно считал по саду, — и сделал то, что делал всегда, когда появлялся новый актив.

Он составил опись.

Слева он писал, что готов отдать. Справа — примерную ценность, по своему разумению.

Получилось так:

Армия (1983–1985) — целиком. Ничего.

Первый брак (Люся, 4 года) — целиком. Ниже нуля, доплатить готов.

Работа в кооперативе, 1991–1996 — целиком. Там и вспоминать нечего, там всё стыдно.

Школа — можно, кроме двух-трёх.

Институт — можно весь, кроме общаги.

Отец — не трогать.

Тамара — не трогать.

Ксения — не трогать.

Аркадий Львович посмотрел на список и остался им доволен. Сорок с лишним лет жизни, из которых больше половины он и так не вспоминал ни разу за последние десять лет, шли в оборот.

Он был человек практичный и знал: неиспользуемый актив — это не имущество, это издержка.

Внизу страницы он приписал: «Расход — только под конкретную цель».

Цель у него была одна, и она стоила пятьдесят восемь тысяч в месяц.

Пансионат «Заречье» стоял за городом, в сосновом бору, и был, по совести, приличным заведением: чисто, без запаха, персонал не хамит.

Тамара Николаевна жила там второй год.

Аркадий Львович приезжал по вторникам и субботам, привозил творожки и мандарины, потому что мандарины она любила, — точнее, любила раньше, а теперь ела всё одинаково.

Он вошёл, поставил пакет, сел на стул у окна.

— Здравствуй, Тома.

Тамара Николаевна посмотрела на него приветливо и вежливо, как смотрят на человека из собеса.

— Здравствуйте. Вы к кому?

— К вам. Я вам мандарины привёз.

— Ой, спасибо. — Она обрадовалась искренне, как ребёнок. — А вы кто?

— Аркадий.

— Очень приятно. У меня муж Аркадий.

— Знаю.

— Он на работе, — доверительно сообщила Тамара Николаевна. — Он придёт вечером.

Аркадий Львович кивнул.

Они посидели минут сорок. Она рассказывала ему, как ходила сегодня в столовую и как там дают компот; рассказывала два раза одно и то же, но с одинаковым удовольствием. Потом задремала в кресле.

Он сидел и смотрел на неё.

Тридцать четыре года брака. Из них хороших — тридцать. Она помнила его последний раз в позапрошлом марте, минут пятнадцать, назвала Аркашей и спросила, ел ли он, и он тогда вышел в коридор и стоял, упершись лбом в холодную стену, пока не отпустило.

Больше этого не повторялось.

«Вот человек, — подумал Аркадий Львович, глядя на спящую жену, — у которого забрали всё. Всю память, до последнего дня. И что? Она сыта, спокойна, ей нравится компот. Она не страдает ни секунды. Страдаю тут только я, и страдаю ровно потому, что помню».

Он поправил ей плед.

«Значит, память — переоценённый актив. Все её берегут по привычке, как берегут хлам в гараже. А если считать честно — ноль, ноль и ещё раз ноль».

Он верил в это совершенно искренне.

Именно так люди обычно и договариваются с собой: не сложным враньём, а одной здравой мыслью, в которой всё правда, кроме вывода.

...

Дальше пошло хорошо.

Аркадий Львович начал с малого: заказал в «Магазине» две урны из полированного мрамора, которых в областных каталогах не было в принципе, — восемь и одиннадцать тысяч по прайсу конкурентов, залог по 0,4 единицы.

Показал директору. Соловьёв Игорь Палыч повертел, поцокал и спросил, где взял.

— Ленинградская фирма, — сказал Аркадий Львович. — Через знакомого. Пробная партия.

К среде обе урны ушли. К пятнице он привёз ещё двенадцать, и они ушли за неделю, потому что выглядели дорого, а стоили как средние.

За полтора месяца — прикинул Аркадий Львович, глядя в тетрадку, — можно закрыть пансионат целиком, снять с себя кредит и не думать о деньгах впервые с девяносто восьмого года.

Изымали по мелочи. Фамилию завуча. Мелодию, которую он когда-то умел насвистывать. Вкус какого-то супа, который варила Люся, — вот тут он даже усмехнулся: система оценила Люсин суп в ноль целых три десятых, и это было ей красная цена.

Он аккуратно записывал изъятое в ту же тетрадь, в третью колонку.

Двадцать восемь позиций. Ни по одной он не тосковал.

Двенадцатого числа гранитчики окончательно сорвали контракт на восемь памятников, и Соловьёв ходил по конторе серый, потому что деньги были взяты вперёд, а сроки — по договору, с пенями.

Аркадий Львович вернулся в кабинет, закрыл дверь и открыл каталог.

Гранит там был. Не наш карельский, а какой-то чёрный, с ровной, глубокой полировкой, в которую можно было смотреться. Восемь плит, готовых, с фаской.

Изделие из камня (партия, 8 шт.). Залог: 41 ед. Категория изымаемого: значительное.

Аркадий Львович остановился на слове «значительное».

Он сидел минуты две, глядя в панель, и думал о том, что у него в описи из значительного стоит всего три позиции и все три помечены «не трогать».

Потом он подумал о пенях, о Соловьёве, о том, что должность зама он занимает не по любви, а потому что за неё платят, и что в шестьдесят один год другой работы ему не найти.

А потом подумал главное: система берёт сама. Она берёт по остаточной привязанности, а привязанность у него давно распределена так, что дороже всего лежит там, где он всё равно уже ничего не может изменить.

«Заберёт то, что заберёт. Мёртвый груз».

— Подтверждаю, — сказал он вслух.

Ничего не произошло. Совсем ничего — ни щелчка, ни головокружения, ни пустоты. Просто на складе комбината, как выяснилось через час, стояли восемь чёрных плит, накрытых плёнкой, и кладовщик клялся, что привезли ночью.

Изъято: событие (полное), 14.09.2011. Категория: значительное.

Аркадий Львович открыл календарь в телефоне и посмотрел, что за дата.

Дата ничего ему не сказала.

Он приехал домой в девять вечера, разделся, прошёл в коридор и остановился у стены, где висели фотографии в рамках — Тамара вешала их сама, лет пятнадцать назад, и он давно перестал их замечать.

С третьей фотографии на него смотрела Ксения в белом платье. Рядом стоял зять — тогда ещё не зять, а долговязый парень, имя которого Аркадий Львович помнил, — и сама Тамара, красивая, в синем, с уложенными волосами.

И он сам. В костюме. Держит дочь под руку.

Аркадий Львович смотрел на фотографию долго, минут пять.

Он знал: это свадьба Ксении. Он знал, что она была четырнадцатого сентября две тысячи одиннадцатого года, потому что только что прочитал дату. Он знал, что ресторан назывался «Прага», потому что об этом ему говорил чек, который он сам когда-то подшивал.

Он знал всё, что можно узнать из документов.

Внутри не было ничего. Ни музыки, ни лиц, ни того, что он говорил, когда вставал с бокалом, ни того, плакал он тогда или нет.

Ровная дырка с чистыми краями. Величиной в один день.

Аркадий Львович постоял ещё немного, прислушиваясь к себе — внимательно, как прислушиваются к мотору, — и с некоторым удивлением отметил, что не испытывает по этому поводу решительно ничего.

Не горя. Не стыда. Даже не жалости.

Он повесил пиджак, прошёл на кухню, достал тетрадь и вписал в третью колонку двадцать девятую позицию.

Напротив, в графе «оценка», после короткого раздумья поставил прочерк.

Потом закрыл тетрадь, поставил чайник и, ожидая, пока закипит, впервые за много лет поймал себя на неприятной, скользкой мысли: если человек не может оценить то, что у него забрали, — это не значит, что оно ничего не стоило.

Это значит, что оценивать больше нечем.

Мысль была неудобная, и Аркадий Львович от неё отмахнулся.

Чайник закипел.

До инвентаризации: 31 сут.

Глава 4. Курс обмена

Три дня я жил, как живёт человек с диагнозом, который ещё не подтвердили.

Работал. Принимал лом. Записывал в тетрадь. Ел пельмени. И всё это время читал над каждым предметом ровные серые нули, и постепенно привык к ним настолько, что перестал вздрагивать.

К врачу не пошёл. Не из упрямства — я честно прикинул, как это будет. Приём в поликлинике на Гагарина, талон на десять дней вперёд, невролог смотрит на меня и спрашивает: что беспокоит. И я говорю: доктор, я вижу над вещами цифры. Дальше вариантов два, и оба заканчиваются справкой, а справка заканчивается работой. Свояк держит меня не потому, что я хороший приёмщик, а потому что я непьющий и не ворую. Приёмщик с психиатрическим учётом ему не нужен ни за какие деньги.

Плюс МФО. Плюс суббота, которую Наташа отменит одним звонком, если узнает, что я хожу к психиатру.

Так что я решил: пока не мешает — не мешаю ему.

Мешать оно начало на четвёртый день.

...

Во вторник Женёк пригнал во двор «Приору», взятую на разбор.

Машина была битая в передок, без двигателя, стёкла выбиты, салон в грязи. Свояк такие берёт редко, но эту отдали за копейки — у хозяина сгорел кузов по документам, и проще было сдать, чем возиться.

— Разбираешь? — спросил Женёк.

— Разбираю.

Я снял двери, крылья, капот. Всё по нулям, как и положено: Остаточная привязанность: 0,00.

Дошёл до салона. Вытащил сиденья, выгреб мусор из-под них — обычный мусор, монеты, чек, крышка от бутылки, дохлая зажигалка.

И увидел зелёное.

Под пассажирским сиденьем, забившись в самый угол, лежала мягкая игрушка. Лягушка сантиметров пятнадцати, вылинявшая, с оторванным глазом и заляпанным боком. Кто-то давно потерял её, и она провалилась в щель, и там пролежала бог знает сколько.

Над ней висели две строчки.

Остаточная привязанность: 8,4 ед. Выход: 11 ед.

Я сел на порог машины и минут пять держал эту лягушку в руках.

Одиннадцать. Двор металла — ноль. Машина целиком — ноль. Тряпичная лягушка за сто рублей — одиннадцать.

Тогда до меня наконец дошло, что я всё это время читал.

Оно не оценивает вещь. Оно оценивает, сколько в вещь вложено. Не денег — другого. Ржавый лом никто не любил, а лягушку кто-то таскал за лапу, спал с ней, звал по имени, и когда она пропала — ревел до икоты.

И машина эта, наверное, была нужна семье. Просто машина — она про удобство, а лягушка — про привязанность. Курс между ними примерно бесконечный.

Я поднялся, отнёс лягушку в бытовку и положил на подоконник. Не знаю зачем.

А потом пошёл к прессу и открыл Конвертер.

...

Конвертер выглядел не как окно, а как пустая рамка в воздухе, метр на метр, с надписью по нижнему краю.

Приём сырья. Оценка по остаточной привязанности. Внимание: операция необратима.

Я взял с кучи первое, что попалось, — обрезок трубы, — и сунул в рамку.

Труба прошла насквозь и упала на бетон.

Остаточная привязанность: 0,00. Приём невозможен.

Так я и думал.

Я вернулся в бытовку и посмотрел на лягушку. Лягушка смотрела на меня одним глазом.

Одиннадцать единиц. Первые деньги в системе, где у меня на счету ноль и естественное восполнение отключено. И вещь чужая, и хозяин её потерял лет пять назад, и он о ней даже не помнит, скорее всего.

Я честно постоял и подумал, каким мудаком буду, если суну её в рамку.

Потом взял и сунул.

Она не сгорела, не растворилась и не вспыхнула. Просто рамка её приняла, как принимает купюроприёмник мятую пятидесятку — с секундной задержкой, будто проверяя.

Принято. Начислено: 11 ед. Счёт: 11 ед.

И следом, отдельной строчкой, помельче:

Побочный эффект отсутствует. Сырьё не принадлежало носителю.

Я перечитал последнюю строчку три раза.

«Не принадлежало носителю». То есть — если бы принадлежало, эффект был бы.

Внутри у меня стало холодно, потому что я вдруг очень ясно увидел всю схему целиком, до самого конца, и она мне не понравилась.

...

Одиннадцать единиц я потратил в тот же вечер, и потратил глупо.

В панели была вкладка «Развитие», и в ней — двенадцать позиций, из которых десять серые, с пометкой «узел утрачен». Работали две.

Оценщик — 2 ур. Стоимость: 40 ед. Конвертер — 2 ур. Стоимость: 40 ед.

Сорок. У меня было одиннадцать.

Ниже шёл раздел помельче, вроде мелочи у кассы.

Восстановление: слух (правое ухо). Стоимость: 9 ед.

Я смотрел на эту строчку минуты две.

Девять единиц. Четырнадцать лет звона.

Я нажал.

Списано: 9 ед. Счёт: 2 ед.

Ощущение было такое, будто в ухе лопнул пузырь. Я сначала не понял, что изменилось, а потом услышал, как в бытовке гудит холодильник.

Холодильник этот стоит тут год. Я его никогда не слышал.

Потом услышал капли из крана в углу, потом ветер в щели окна, потом собственное дыхание — с правой стороны, отдельно. Мир вдруг стал стереофоническим, и это было так неожиданно хорошо, что я сел на табуретку и сидел, слушая, как гудит холодильник.

Четырнадцать лет. За девять единиц.

За две тряпичные лягушки, если считать по курсу.

Вот тогда я и попался — не когда сунул игрушку в рамку, а вот тут, на табуретке, когда впервые понял, что этой штукой можно чинить.

...

Коллекторы приехали в четверг, к концу смены.

Точнее, не коллекторы — представитель. МФО «Доверие» такие вопросы решает не через суд, а через людей, которые приезжают на «Солярисе» и разговаривают вежливо.

Их было двое. Один остался в машине, второй вышел, огляделся во дворе — как оглядывается человек, который прикидывает, что тут можно вынести, — и подошёл к бытовке.

— Константин Сергеевич? Шумилов?

— Он.

— По договору у вас просрочка сорок один день. Сумма к погашению — сорок восемь двести.

— Было сорок одна.

— Пени.

Он говорил спокойно, без всякой уголовщины, лет тридцати, в куртке, с папкой. Обычный работник.

И над ним висела строчка.

Дорожит: должностью (испытательный срок).

Я стоял и смотрел на эту строчку, и во мне что-то очень медленно поворачивалось.

Одиннадцать месяцев меня в этой конторе давили по одному сценарию: звонок, угроза, звонок родне, звонок Наташе — она однажды взяла трубку и потом три недели со мной не разговаривала. И всё это время я разговаривал с ними как человек, у которого есть только один аргумент — «нет денег».

А теперь у меня был другой.

— Испытательный срок ещё не кончился? — спросил я.

Он моргнул.

— Что?

— У тебя испытательный. Сколько осталось, месяц?

По лицу его прошло что-то короткое и очень честное, и я понял, что попал.

— Я не понял, к чему…

— К тому, — сказал я, — что ты знаешь регламент лучше меня. И знаешь, что в договоре у вас пункт про выездную работу с должником прописан криво, а звонок третьим лицам без согласия — это статья пятнадцать точка три. Я его записывал. Звонок бывшей жене, двадцать второе января, восемнадцать сорок.

Я не записывал. Но дату я помнил, потому что Наташа мне её потом припомнила раз пятнадцать.

Он молчал.

— Тебе не нужен разбор в конторе на испытательном, — сказал я. — Мне не нужны вы. Давай так: я в понедельник закрываю восемь. Не сорок восемь — восемь. И в понедельник же ты приезжаешь сюда и я даю тебе ещё восемь через неделю. И ты пишешь в отчёте, что должник вышел на контакт и платит. Тебе для отчёта нужен контакт, а не сорок восемь тысяч, которых у меня нет и не будет.

Он подумал секунд десять.

— Понедельник, — сказал он. — Восемь.

И уехал.

Я стоял у ворот и чувствовал себя странно. Не победителем. Скорее человеком, который научился жать на кнопку, о существовании которой не знал.

Я ведь не соврал почти. Я просто впервые в жизни увидел, чего человек боится, — и надавил именно туда.

Пуля подошла и ткнулась мордой в колено.

Дорожит: тобой.

— Знаю, — сказал я.

...

В субботу была Алиса.

Наташа привезла её к двенадцати, к «Заречному», отдала за руку и сказала:

— В четыре у подъезда. Не корми чипсами.

Алисе шесть. Она в этом возрасте разговаривает без пауз, и за четыре часа я узнал, что в садике у них новая воспитательница, что Ярик дерётся, что мама с дядей Сашей поедут летом на море и её, может быть, возьмут.

Я слушал. Правым ухом тоже.

Раньше я на карусели её сажал и стоял с той стороны, где слышу, а она бегала кругами и кричала, и половину я не разбирал, а переспрашивать было стыдно.

Теперь я слышал всё. Даже то, что она бормочет себе под нос, когда ест мороженое.

— Пап, а поедем в зоопарк?

— Поедем.

— Когда?

— Летом.

Она посмотрела на меня оценивающе — шесть лет, а взгляд уже как у кредитного инспектора, — и сказала:

— Ты в том году тоже говорил.

И вот тут меня зацепило.

Зоопарк в области один, в двухстах километрах, билеты, дорога, гостиница на ночь. Тысяч двенадцать минимум. Двенадцать тысяч у меня не будет ни летом, ни зимой, потому что вся моя зарплата расписана на три года вперёд между жильём и «Доверием».

Я посмотрел на дочь.

Над ней висела строчка.

Дорожит: тобой.

И вторая, ниже, которой я раньше не видел, потому что раньше не всматривался в людей так близко:

Остаточная привязанность (объекты носителя): 3 позиции.

Три позиции. Три вещи на свете, в которых лежит моя привязанность.

Я знал все три. Рисунок в нижнем ящике стола. Фотография, где ей два года и она в панаме, — она у меня в паспорте, за обложкой, я её ношу с девятнадцатого года. И мамины часы, «Заря», которые не ходят и не будут ходить, потому что там полетела ось, и я их не выкинул, потому что это единственное, что от матери осталось.

Три позиции. Сорок единиц за уровень Конвертера.

Я не стал их оценивать. Отвернулся и стал смотреть, как Алиса ест мороженое, и постарался вообще ни о чём не думать, и это у меня получилось часа на полтора.

Потом, когда мы шли к автобусу, она устала и попросилась на руки, и я нёс её, и она заснула у меня на плече, и я шёл медленно, чтобы не разбудить.

И вот тогда, идя по Дзержинского с шестилетним ребёнком на руках, я взял и посмотрел.

На фотографию в паспорте, через карман, — я не знал, работает ли так, но оно сработало.

Остаточная привязанность: 24,0 ед. Выход: 31 ед.

Тридцать один.

Я нёс её ещё квартал и считал.

Тридцать один плюс часы — часы, наверное, тоже около тридцати. Итого шестьдесят с лишним. Второй уровень Конвертера — сорок. Что даёт второй уровень, я не знал, но в панели напротив него стояло: «расширение приёма сырья».

Расширение приёма. То есть он начнёт брать то, что сейчас не берёт.

Автобус подошёл, я сел, устроил Алису на коленях, и она даже не проснулась.

До инвентаризации: 35 сут.

Я закрыл глаза и сказал себе, что ничего не решил.

Что просто посмотрел цену. Смотреть цену — не значит покупать.

Так говорят все, кто уже стоит в очереди на кассу.

Глава 5. Тридцать три

Стажёр начал ей нравиться, и это Риту пугало больше всего остального.

Он не изменился — так же молчал, так же писал, так же аккуратно вносил в бланк её враньё про пробки. Но за две недели он стал частью пейзажа, а к пейзажу человек привыкает.

По утрам он ждал у самоката. Когда она поднималась на девятый этаж без лифта, он поднимался рядом и на площадке смотрел на неё с сочувствием — не помогал, но сочувствовал. Один раз, в дождь, она увидела, как он аккуратно прикрывает планшет полой пиджака, чтобы не намокли бумаги, и вдруг подумала: «Мёрзнет».

А потом одёрнула себя, потому что мёрзнуть ему было нечем.

К пятнице она поймала себя на том, что разговаривает с ним вслух. Не как с человеком, а как с котом: «ну что, поехали», «сегодня плохо идёт», «ты бы хоть подсказал». Он не отвечал, но слушал внимательно, и слушать он умел лучше всех, кого она знала.

В воскресенье вечером Рита сидела на кровати, ела доширак и смотрела на угол панели, где мутно светилось:

До инвентаризации: 33 сут.

— Тридцать три, — сказала она. — Это плохо, да?

Стажёр стоял у стола и не двигался.

— Ты же знаешь, что там будет.

Он посмотрел на неё.

— Ты просто не можешь сказать.

Стажёр медленно, очень аккуратно кивнул.

Первый прямой ответ за две недели. И от него у Риты пропал аппетит.

...

Форум она нашла на третий день, но писать боялась до второй недели.

Назывался он «Ноосфера-инфо», выглядел как форум автолюбителей две тысячи девятого года и был на девяносто девять процентов набит психами. Люди с божественными миссиями. Люди, которых облучают через розетку. Люди, продающие обереги.

Она открывала его каждый вечер и листала.

В разделе «Дар/Проклятие» нашлась ветка на четыре страницы: «Кто ещё видит серые окна?» Первый пост от двадцать восьмого числа.

Из четырёх страниц реальными были посты четыре.

Первый — от svetlakoff. Писал, что получил во сне «согласие на установку», что панель урезанная и работает один узел. Отвечали ему двадцать человек, из них девятнадцать издевались, а двадцатый предлагал молиться.

Второй — от Марина_78, три строчки: «У меня то же самое. Работает только инвентарь. Никому не говорите, у меня уже приходили спрашивали».

Третий — от svetlakoff через сутки: «Ребят если у кого стоит счётчик — сколько у вас? У меня 34».

И четвёртый, последний, от Марина_78, датированный позавчерашним днём:

«33. Свет, ты где? Ты не отвечаешь третий день».

svetlakoff больше не писал.

Рита прочитала ветку четыре раза и не написала ничего.

Потом посмотрела профиль Марина_78: последний визит — вчера. Город не указан.

Она открыла личные сообщения, набрала «Здравствуйте, у меня тоже 33» и стёрла.

Стажёр стоял рядом и смотрел в экран вместе с ней.

— А если я напишу — ты это запишешь?

Он кивнул.

— А если не напишу?

Он кивнул опять.

Рита выключила телефон и легла спать.

...

В понедельник её отправили на Заводскую, в промзону, и она впервые за месяц опоздала.

Адрес был мутный: пункт приёма металлолома, доставка суши на две тысячи восемьсот, оплата картой прошла. Никакой навигатор внутрь двора не вёл; она въехала в ворота, объехала кучу лома и остановилась у бытовки.

Мужик стоял у весов и записывал что-то в тетрадь. Лет тридцати пяти, в спецовке, небритый.

— Заказ на Шумилова.

— Не мой, — сказал он, не поднимая головы. — Это в конторе. Вон, синяя дверь.

— Спасибо.

Она развернула самокат — и в этот момент мужик поднял голову.

И замер.

Рита это заметила. Она вообще хорошо замечала, когда на неё смотрят: работа такая. Но смотрел он не на неё.

Он смотрел чуть в сторону и вниз. Туда, где стоял стажёр.

У Риты внутри всё оборвалось.

Она стояла, держа руль, и понимала, что сейчас надо что-то сказать — какую-нибудь ерунду, чтобы проверить, — а в голову ничего не лезло.

Мужик тоже молчал.

Стажёр посмотрел на него, потом на Риту, деловито открыл планшет и начал писать.

— Он у тебя всегда с бумажками ходит? — спросил мужик.

Рита выдохнула. Получилось громко.

— Всегда.

— И давно?

— Две недели.

Мужик отложил тетрадь, вытер руки о штаны и подошёл ближе. Она невольно отступила на шаг, и он это заметил и остановился.

— Костя, — сказал он. — Тридцать пять суток.

— Тридцать три.

Он поднял бровь.

— У тебя раньше началось.

— Наверное.

Они постояли молча. Со стороны это, наверное, выглядело идиотски: двое взрослых людей во дворе металлолома, между ними тележка с суши, и никто не знает, с чего начинать.

Начал он.

— Что у тебя работает?

— Только это, — Рита кивнула на стажёра. — Штат. Себя качать нельзя, у меня узел утрачен.

— У меня два. Оценщик и Конвертер.

— Оценщик — это что?

— Это, — Костя посмотрел на неё, — я вижу, что тебе дорого.

Рита почувствовала, как краснеет, и разозлилась на себя за это.

— И что мне дорого?

— Самокат. В рассрочку.

— Ну спасибо.

— И ещё, — он помолчал, — там вторая строчка. Ты кому-то денег должна и об этом всё время думаешь.

— Это не твоё дело.

— Не моё, — согласился он спокойно.

И тут Рита поняла, что ей не нравится в этом разговоре.

Он не спрашивал, как она. Не спрашивал, страшно ли ей, не рассказывал про себя, не радовался, что нашёл своего. Он задавал вопросы в определённом порядке — что работает, что не работает, сколько суток, — и складывал ответы куда-то себе.

Он её описывал.

Точно так же, как стажёр.

...

Они сели на швеллер у бытовки. Костя достал сигареты, посмотрел на неё, убрал обратно.

— Рассказывай по порядку.

— С чего?

— С того, как согласилась.

Рита рассказала: про сон, про то, что во сне спрашивали вежливо, про лотерею, про то, что пробный ход был бесплатным.

— Лотерея, — сказал Костя. — У меня лотереи не было. У меня сразу два узла.

— Может, у всех по-разному ломается.

— Может.

— На форуме есть ещё двое, — сказала Рита. — Были. Один пропал.

Она рассказала про ветку. Костя слушал внимательно и один раз переспросил дату.

— Он написал «34» — и через три дня перестал отвечать, — закончила она.

— Значит, приходят раньше срока.

— Или он просто телефон разбил.

— Или так, — сказал Костя тем тоном, каким взрослые говорят «конечно-конечно», и Рита опять разозлилась.

Она достала телефон и хотела показать ему бланк, но сфотографировать его не получалось — на снимках выходила пустая рука, — поэтому она просто пересказала. Форма Н-4. Сорок суток. И впечатанное типографским шрифтом заключение.

— Что там за слово? — спросил Костя.

— «Отказ».

Он затих.

— Покажи.

Рита посмотрела на стажёра. Тот, не дожидаясь просьбы, приподнял планшет и повернул его — не к ней, а к Косте.

Костя наклонился и стал читать. Читал долго, шевеля губами, потом выпрямился, и лицо у него стало нехорошее.

— Тут не только про тебя.

— В смысле?

— Тут в шапке номер комплекта. Четыре четыре семь один, дробь триста один. А у меня — двести восемнадцать.

— И что?

— А то, что это не отдельные подарки, — сказал Костя. — Это партия. Мы с тобой из одной коробки, только у тебя номер триста первый, а у меня двести восемнадцатый. И где-то есть ещё триста номеров.

Он посмотрел на строчку в воздухе, которую Рита не видела.

— И у них у всех тикает.

...

Дальше он заговорил про дело, и вот тут Рита окончательно поняла, кто перед ней сидит.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что проверила, — сказал Костя. — Твой пишет всё, что ты делаешь. Значит, у него есть график. Мне нужно понять, привязан он к тебе или к комплекту.

— Зачем?

— Затем, что если к комплекту — то они знают про меня столько же, сколько про тебя. А если к тебе — то у меня наблюдателя нет, и я для них тёмное пятно.

— И что тебе с этого?

— С этого мне то, — он посмотрел ей в глаза, — что тёмное пятно можно продать дороже.

Рита встала.

— Ты сейчас со мной разговариваешь как с этим, да? — Она кивнула на стажёра. — Как с прибором.

Костя не стал отпираться.

— Да.

— И тебе не стыдно?

— Мне тридцать четыре года, — сказал он. — У меня дочь, которую я вижу два раза в месяц, и сорок восемь тысяч долга. Через тридцать три дня за нами кто-то придёт, и мы вдвоём ничего не сможем. Ты хочешь, чтобы я сначала спросил, как у тебя настроение?

— Я хочу, чтобы ты не считал меня строчкой.

— Я всех считаю строчками, — ответил Костя, и в первый раз за разговор в его голосе что-то дрогнуло. — Это не потому, что я такой. Это узел так работает. Я на людей смотрю и вижу, чем они дорожат, и дальше уже не могу это развидеть.

Он помолчал.

— На себя посмотреть не могу. Там пусто.

Рита стояла и смотрела на него сверху вниз.

Небритый мужик на швеллере, в грязной спецовке, у которого над головой она ничего не видела и никогда не увидит. И на секунду ей стало его жалко, а потом она вспомнила фразу «тёмное пятно можно продать дороже», и жалость прошла.

— Ладно, — сказала она. — Я проверю про график. Но у меня условие.

— Какое?

— Ты мне говоришь, что видишь надо мной. Всё. Каждый раз.

Костя усмехнулся.

— Тебе не понравится.

— Мне и сейчас не нравится.

— Договорились.

Он поднялся, отряхнул штаны и протянул руку. Рита пожала.

— И третьего надо искать, — сказал Костя. — Тот, кто на форуме пропал, был не пустой. Раз к нему пришли — значит, было за чем.

...

Заказ она в тот день так и не доставила: пока разговаривали, суши остыли, клиент отменил, и с неё сняли стоимость.

Две тысячи восемьсот. Почти три дня работы.

Рита ехала домой в темноте по Заводской и считала, сколько теперь останется матери на Вадиковы зубы, и получалось, что ничего.

На светофоре она остановилась.

Стажёр стоял справа от переднего колеса, как в первый день, и смотрел на светофор.

— Ну и как тебе он? — спросила Рита.

Стажёр повернулся к ней.

И — впервые за две недели — сделал что-то новое.

Он открыл планшет, перелистнул несколько страниц назад, нашёл нужную и повернул к ней, ткнув маленьким пальцем в строку.

Рита наклонилась.

Это была не её страница. Шапка была другая.

Форма Н-4. Лист наблюдения. Носитель: Шумилов К. С. Комплект: 4471-Э/218. Период наблюдения: 40 суток. Истекло: 6. Наблюдатель: не назначен. Ведение — сводное.

А ниже, в графе последней записи, аккуратным серым почерком, сегодняшним числом:

«Контакт с носителем 301 установлен. Носитель 218 склонен к оценке партнёров по критерию полезности. Рекомендация: наблюдение продолжить, вмешательство преждевременно».

Загорелся зелёный.

Рита не поехала.

Она стояла посреди пустого перекрёстка, смотрела на маленького серого человечка в слишком большом костюме и очень отчётливо понимала одну вещь.

Он только что ей помог.

И записал в бланк, что помог.

До инвентаризации: 33 сут.

Глава 6. Восемь секунд

Свояка звали Марат Ильдарович Сабиров, но так его не звал никто, включая жену.

Кличка приклеилась ещё в девяностых и держалась потому, что была точной: он всем приходился свояком. Половина города была ему кум, сват или брат по третьему разу, и на этом стояло всё его дело — пункт приёма, два ломовоза, склад на объездной и договор с комбинатом, который никто, кроме него, получить бы не смог.

Мне он платил тридцать четыре тысячи и раз в месяц говорил, что я ему как сын.

Я к сорока годам понял простую вещь: когда человек говорит тебе «ты мне как сын», он имеет в виду, что платить тебе можно как сыну.

В среду он приехал в полдень, хотя обычно спит до двух.

Я это отметил сразу, потому что стоял у ворот и видел, как заезжает его «Крузак» — не в свой угол, где всегда, а поперёк проезда, перекрывая выезд.

Женёк, который во дворе резал уголок, выключил болгарку и ушёл за бытовку.

Тоже отметил.

Свояк вылез, потянулся, поправил куртку и пошёл ко мне.

Над ним висело две строчки, и вторую я увидел впервые.

Дорожит: положением. Разряд: 2 (учтён).

...

Про то, что Свояк одарённый, я знал месяцев восемь.

Не от него — от Женька, который на праздники пьёт и разговаривает. Женёк рассказал, что у брата «дар», что дар слабый, второй разряд, на учёте, и что раз в сутки Свояк может с человека снять правду.

Я тогда посмеялся.

Смеяться перестал через неделю, когда при мне у Свояка с Хаджиевым, который держит соседний пункт, вышел разговор про перехваченную партию. Хаджиев отпирался минут двадцать, и вдруг замолчал на середине фразы. Постоял. И спокойно, ровным голосом, глядя перед собой, рассказал, кто ему звонил, сколько дал и когда.

А потом моргнул, побледнел и сел.

Восемь секунд. Я засёк — ровно восемь.

С тех пор я при Свояке следил за языком, как в армии при особисте.

...

— Костя, — сказал он. — Как дела?

— Нормально.

— Женька говорит, ты тут чудишь.

— В смысле?

— В смысле сидишь ночью, в темноту разговариваешь. Собаку лечишь. — Он усмехнулся. — И слышать стал.

Я похолодел.

Про ухо я никому не говорил. Но я перестал поворачиваться левым боком, когда со мной говорят, — а такие вещи замечают те, кто рядом каждый день.

— Слуховой аппарат купил, — сказал я.

— Покажи.

— В ухе.

— Покажи, Костя.

Мы постояли молча. Свояк смотрел на меня спокойно, чуть-чуть улыбаясь, и я вдруг очень отчётливо понял, зачем он приехал в полдень и почему машина стоит поперёк проезда.

— Марат Ильдарович, — сказал я. — Давай без этого.

— Без чего?

— Ты знаешь без чего.

Он кивнул, будто я подтвердил догадку. И сделал шаг вперёд.

Я не почувствовал ничего.

То есть буквально: я ждал давления, тошноты, звона — чего угодно, потому что при Хаджиеве было видно, как человека будто выключили. А у меня — ничего. Стоял и слушал, как за забором гудит трасса.

У Свояка изменилось лицо.

Он нахмурился, шагнул ещё ближе, и я увидел, что он напрягся — по-настоящему, до вены на шее.

Восемь секунд.

Прошли.

— Что ты сделал? — спросил он тихо.

— Ничего.

— Что ты, — он взял меня за отворот спецовки, — сделал?

И вот тут развернулась панель.

Внешнее воздействие: считывание. Источник: одарённый, разряд 2. Результат: отказ доступа. Носитель скрыт от внешней оценки. Причина: узел «Оценщик» повреждён, зеркальный контур не развёрнут.

Я стоял и читал это, пока Свояк держал меня за куртку.

Слепое пятно.

Одиннадцать дней я считал его поломкой. Ущербом. Тем, из-за чего я не вижу себя в зеркале и не знаю, чего стою.

А оно, оказывается, работает в обе стороны.

Меня нельзя оценить.

— Ничего я не делал, — сказал я. — Может, у тебя дар садится. Возраст.

Он меня отпустил.

Медленно, аккуратно разгладил отворот, поправил мне воротник — и вот это было хуже всего, потому что человек, который поправляет тебе воротник, уже всё решил.

— Ты знаешь, сколько по области номерных? — спросил Свояк.

— Двести восемнадцать.

— Двести семнадцать, — поправил он. — Один на объездной разбился, месяц назад. И вот я думаю, Костя. Двести семнадцать на полтора миллиона — это как выиграть в лотерею дважды. А тут у меня во дворе, на приёмке, у пресса — сидит второй.

Он посмотрел на меня почти ласково.

— И не заявленный.

— Я не одарённый.

— Незаявленный — это статья, — сказал он, не слушая. — Штраф до двухсот и постановка на учёт принудительно. С учёта потом не слазят, там разряд, отчётность, комиссия раз в квартал. И работать ты сможешь только там, где разрешат.

Он достал сигареты, закурил, и я понял, что сейчас будет главное.

— А если не заявлять, — сказал Свояк, — то ты просто человек, который умеет полезное. И работаешь у меня, как работал. Только уже не приёмщиком.

— А кем?

— Разберёмся.

Он бросил окурок и наступил.

— Подумай до пятницы.

...

Я думал не до пятницы. Я думал до вечера, и додумался до неприятного.

Свояк не отстанет. Он в принципе не умеет отставать — у него всё дело построено на том, что он берёт человека за то место, которым тот дорожит, и держит, пока человек не привыкнет.

А чем дорожу я — он не знает. И не узнает, потому что считать меня не может.

Зато он видел Риту.

Я вспомнил это уже ночью, часа в два, когда пересчитывал в тетради лом за смену.

В понедельник, когда она приезжала с этими суши, мы просидели на швеллере минут сорок. А в конторе в это время сидел Свояк, и окно конторы выходит ровно на бытовку.

Он видел, как я сорок минут разговариваю с курьершей, которая ошиблась адресом.

И он не может считать меня.

Но её — может.

Я взял телефон и написал ей в мессенджер: «Не приезжай сюда больше. Ни по каким заказам. Если придёт адрес на Заводскую 14 — отменяй».

Она прочитала сразу, ночью. Ответила через минуту:

«Поздно».

...

Дальше — с её слов, потому что меня там не было.

Заказ пришёл в четверг, в девять вечера. Не на Заводскую — на объездную, склад, две пиццы, оплачено. Сумма чуть выше средней, дистанция плохая, но она взяла, потому что после отменённых суши у неё висел минус.

На складе её встретили двое. Один — Женёк.

Пиццу забрали, дверь закрыли, и в помещении оказался Свояк.

Он не бил её и не угрожал. Он вообще, по её словам, был вежливый: спросил, как зовут, предложил сесть, сказал, что задержит на десять минут.

А потом посмотрел ей в глаза.

Рита говорила, что это было похоже на то, как выключают звук. Она слышала себя со стороны — свой собственный ровный голос, — и не могла остановиться, и всё внутри орало, а рот работал сам.

Восемь секунд.

За восемь секунд она рассказала: что видит серые окна. Что сорок суток. Что у неё есть тот, кто ходит следом и пишет. Что Шумилов такой же и что у него два узла.

Потом её отпустило, и она заплакала — от унижения, а не от страха.

Свояк дал ей платок.

— Не реви, — сказал он. — Ты мне ничего плохого не сделала.

И это было чистой правдой. Ей он ничего плохого не сделал.

Он просто получил всё, что хотел, за восемь секунд и после этого перестал ею интересоваться.

Женёк отвёз её до трассы и высадил, и она ехала домой сорок минут по темноте, и стажёр всю дорогу стоял на подножке сзади, прижимая планшет к груди.

Он ничего не сделал. Он записал.

...

Позвонила она мне в половине двенадцатого.

— Он всё знает, — сказала Рита в трубку, и голос был мёртвый. — Про тебя тоже. Костя, я не хотела, я не могла…

— Знаю.

— Ты не понял. Я ему сама. Я стояла и рассказывала, и мне даже не было страшно, мне было… нормально. Как будто так и надо.

— Я знаю, как это работает, — сказал я. — Видел.

— Он спрашивал, где ты живёшь.

Я посмотрел в окно. Двор, машины, качели, темно.

— Сказала?

— Я не знаю где ты живёшь.

Впервые за неделю мне повезло.

— Слушай меня, — сказал я. — Завтра на работу не выходи. Скажись больной, придумай что хочешь. И телефон отключи.

— У меня рассрочка.

— Рита.

— У меня рассрочка, — повторила она с нажимом. — Шестнадцать тысяч выплачено. Если я не выйду три дня, меня отключат от заказов, а самокат всё равно платить. Мне нельзя не выходить, понимаешь?

Я понимал.

Это самое поганое во всей истории — я её понимал полностью, до последней копейки. Мы с ней говорили не про монстров и не про инвентаризацию. Мы говорили про то, что человеку нельзя не выйти на смену, даже когда за ним пришли.

— Тогда работай только по центру, — сказал я. — За кольцо не выезжай. И скинь мне вечером трек, где будешь.

Она помолчала.

— Ты сейчас про меня беспокоишься или про то, что я тебя сдала?

Я честно прислушался к себе.

— И то и то.

— Спасибо, что не соврал.

И отключилась.

...

Свояк приехал в пятницу, к обеду, и на этот раз без Женька.

Он вошёл в бытовку, сел на мою табуретку и положил на стол папку.

— Слушай сюда, Костя. Я всё узнал.

— Поздравляю.

— Не хами. — Он открыл папку. — У тебя срок. Сорок дней, из них прошло восемь. За тобой придут — не я, другие. Девочка говорит, у неё в бумажке написано «отказ». Знаешь, что это значит?

Я молчал.

— Это значит, вас спишут, — сказал Свояк. — Как я списываю ломовоз, когда он не окупается. Без злобы. По бумаге.

Он был прав, и от того, что эту простую вещь мне вслух сказал именно он, у меня заныло под ложечкой.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю сделку. — Он придвинулся. — Ты работаешь на меня эти тридцать два дня. Всё, что твоя штука умеет, — на меня. Скажу оценить человека — оценишь. Скажу с кем поговорить — поговоришь. За это я тебя закрываю: живёшь у меня на объездной, кормлю, долг твой в «Доверии» гашу целиком, сорок восемь тысяч, завтра же.

Он подождал.

— И девчонку не трогаю.

Вот это была настоящая ставка, и он это знал.

Точнее — думал, что знает.

— А через тридцать два дня? — спросил я.

— А через тридцать два дня, — Свояк улыбнулся, — придут за тобой, и я буду стоять рядом. И буду разговаривать. Костя, я с этой системой договорюсь, поверь мне. Я с налоговой договаривался, с прокуратурой договаривался. Все хотят одного и того же — чтобы у них в отчёте сошлось.

И вот тут я подумал, что он, может быть, единственный в этом городе человек, который понимает противника правильно.

Я почти согласился.

Секунды три.

Потом посмотрел на него внимательно — так, как научился смотреть за эти дни, — и увидел, что вторая строчка изменилась.

Дорожит: положением. Разряд: 2 (учтён). Остаточная привязанность (объекты носителя): 0 позиций.

Ноль позиций.

Ни одной вещи на свете, в которую этот человек что-то вложил.

Я вспомнил, что у Свояка жена в Казани, что дочь с ним не разговаривает четыре года и что живёт он на складе, а не дома.

— Не пойдёт, — сказал я.

— Подумай ещё.

— Подумал.

Свояк вздохнул, закрыл папку и встал.

— Ты понимаешь, что я тебя всё равно возьму? Не сегодня, так через неделю. Ты у меня работаешь, Костя. Ты у меня в тетради записан.

Он вышел, и я услышал, как хлопнула дверца, как завёлся мотор и как «Крузак» выезжает со двора.

Услышал обоими ушами, чётко.

Пуля вылезла из-под бытовки, посмотрела на ворота и зарычала — тихо, себе под нос, как рычат на того, кто уже уехал.

— Согласен, — сказал я.

Я сел на табуретку, открыл панель и посмотрел на счёт.

Счёт: 2 ед.

Две единицы. Тридцать второй день. Взрослый мужик со связями, деньгами и вторым разрядом хочет посадить меня на цепь, и единственное, что у меня есть, — это две единицы и три позиции в описи.

Я достал из ящика тетрадь, вырвал чистый лист и стал считать, что можно продать.

Список получился короткий.

До инвентаризации: 32 сут.

Глава 7. Пресс

План был плохой.

Я это понимал, когда его составлял, и понимал, когда объяснял Рите, и всё равно ничего лучше не придумал, потому что у меня было девять дней, две единицы на счету и человек, который в любой момент мог просто приехать и забрать меня со двора.

Ждать было нельзя. Идти против Свояка в лоб — тоже.

Оставалось единственное: сделать так, чтобы Свояку стало не до меня.

— Ты хочешь его разорить, — сказала Рита.

— Я хочу, чтобы у него на месяц образовалась дырка тысяч на восемьсот. Человек с дыркой на восемьсот тысяч не ездит за приёмщиками.

— А почему не в полицию?

— С чем? Что он с меня правду снял? Он одарённый на учёте, у него разрешение. Скажет: проверял работника, имею право.

Она молчала, глядя в стол. Мы сидели в «Подорожнике» на автовокзале — единственное место в городе, где двое могут сидеть час и не привлекать внимания.

— Ладно, — сказала она. — Что от меня?

— Ничего.

— Костя.

— Ничего, — повторил я. — Ты его видела один раз, и он тебя считал. Второй раз ему хватит трёх секунд, чтобы узнать всё, что мы придумали. Ты в этом не участвуешь.

Рита посмотрела на стажёра, который стоял у соседнего столика и рассматривал ламинированное меню.

— Тогда зачем ты мне рассказал?

Вопрос был правильный.

— Затем, что если я не вернусь, кто-то должен знать, куда я пошёл.

...

Склад на объездной — бывшая база РТС, забор из плит, две ангарные коробки и площадка. Свояк держит там цветмет: медь, алюминий, свинец с аккумуляторов.

Меди на складе, по моим прикидкам, стояло тонн шесть. По восемьсот за килограмм — это почти пять миллионов, но пять миллионов Свояк за раз не потеряет, потому что вывозит партиями.

Мне нужна была не медь. Мне нужны были документы.

Свояк, при всей его хитрости, был человеком старой школы: компьютер у него для бухгалтерии, а настоящий учёт — в тетрадях. Три общие тетради в конторке второго ангара, где записано, у кого что принято, за сколько и как оформлено. Половина позиций — краденое. Кабель с подстанции, рельсы, оборудование с ликвидированного завода.

С этими тетрадями к нему может прийти кто угодно, и он это знает.

Я не собирался их никуда нести. Я собирался просто их взять и сказать ему, что они у меня.

Это не месть. Это залог.

...

Пошёл я в ночь с воскресенья на понедельник, потому что по воскресеньям склад пустой: Женёк уезжает к матери в Кочкари, а сторож Валерка спит.

Про Валерку я знал всё. Шестьдесят два года, пьющий, спит в вагончике у ворот, собак не держит, потому что боится собак.

Забор я перелез в дальнем углу, где плита отошла. Прошёл вдоль ангара, дошёл до конторки.

Дверь была на висячем замке.

Я стоял перед этим замком минуты полторы и понимал, что вот тут мой план и заканчивается, потому что болгарку я не взял — шумно, — а ломик оставил дома, чтобы не тащить.

Идиот.

Потом открыл Конвертер.

Приём сырья. Оценка по остаточной привязанности.

Сунул руку с замком в рамку — замок прошёл насквозь. Ноль.

Ну конечно.

И тогда я полез в карман.

Часы лежали там третий день. Я взял их с собой не для этого — взял, потому что после разговора со Свояком боялся оставлять дома то, что мне дорого, если он приедет и вынесет квартиру. «Заря», женские, семьдесят девятого года, с потёртым браслетом, стрелки стоят на без десяти четыре с две тысячи шестнадцатого.

Мама умерла в июне шестнадцатого. Часы встали примерно тогда же, и я никогда их не чинил, потому что чинить было незачем и жалко.

Остаточная привязанность: 27,0 ед. Выход: 35 ед.

Тридцать пять.

Я стоял у замка в чужом дворе и думал, что если сдам — у меня будет тридцать семь единиц, а это второй уровень Конвертера с запасом, и тогда, может быть, он начнёт брать другое сырьё, и тогда, может быть, я вообще перестану платить своим.

Логика была стройная.

Логика всегда стройная, когда очень хочется.

Я сунул часы в рамку.

Принято. Начислено: 35 ед. Счёт: 37 ед. Побочный эффект: сырьё принадлежало носителю. Изъятие произведено.

И вот тут меня выключило.

Не больно. Просто из меня вынули кусок — как вынимают ящик из комода: аккуратно, целиком, вместе с содержимым.

Я стоял, держась за стену конторки, и проверял.

Мать помнилась. Лицо — да. Голос — да, хрипловатый, она курила до пятидесяти. Как ругалась, как жарила картошку, как в две тысячи девятом приезжала ко мне в часть.

А больницы не было.

Тех девяти дней в июне — палата, стул, капельница, как я ей мыл руки влажными салфетками, потому что она стеснялась просить сестёр, как на восьмой день она сказала: «Костик, ты иди, я посплю» — ничего этого не было.

Не забылось. Не помутнело. Там была ровная дырка с чистыми краями, и мне не было больно, потому что болеть было нечем.

Я обнаружил, что сижу на корточках у стены.

«Ты сдал мать за замок».

Я поднялся. Открыл вкладку развития.

Конвертер — 2 ур. Стоимость: 40 ед. Счёт: 37 ед.

Трёх не хватило.

Я стоял в темноте у чужого склада, с тридцатью семью единицами и без девяти дней жизни, и тихо, беззвучно смеялся, потому что смешнее ничего со мной ещё не случалось.

Потом посмотрел в каталог мелочи.

Инструмент ручной, набор. Стоимость: 4 ед.

Купил. В руках оказался мешок с ключами, отвёртками и — внизу — тяжёлым гвоздодёром.

Замок я сорвал с третьего раза.

...

Тетради лежали на полке, как я и думал: три общих, в клеёнчатых обложках, перетянутые резинкой.

Я сунул их за пазуху и повернулся к двери.

В дверном проёме стоял Женёк.

Он не должен был там быть. Он должен был быть в Кочкарях у матери, и я до сих пор не знаю, почему он вернулся — то ли поругался, то ли не поехал вовсе.

Секунды две мы смотрели друг на друга.

— Костян, — сказал он. — Ты чего?

И полез в карман за телефоном.

Дальше было быстро и некрасиво.

Я толкнул его плечом в проёме — не ударил, толкнул, — он отлетел на верстак, но телефон не выпустил и заорал:

— Валера! Валера, сюда!

Я побежал.

Побежал не к дальнему углу, где перелезал, а через площадку к воротам, потому что дальний угол был за вторым ангаром, а до него метров восемьдесят по открытому.

Валерка вылез из вагончика в трусах и с монтировкой.

Он был пьяный, шестидесятидвухлетний и очень испуганный, и он замахнулся на меня монтировкой не потому, что хотел убить, а потому что не знал, что ещё делать.

Я увернулся, и он попал в бочку.

Бочка была не бочка. Это был газовый баллон, стандартный пятидесятилитровый пропан, из тех, что варят прямо на площадке, и стоял он у стены ангара вместе с тремя такими же.

От удара он зазвенел и упал.

Вентиль срезало.

Я такого никогда не видел и, надеюсь, больше не увижу. Баллон не взорвался — он поехал. Шипящая пятидесятикилограммовая дура закрутилась по бетону, снося всё, что попадалось, и била в другие баллоны, и запах пошёл такой, что у меня перехватило горло.

Валерка стоял и смотрел.

Я схватил его за шиворот и потащил.

Он упирался — по-стариковски, слабо, — потом побежал сам. Мы вылетели за ворота, и я протащил его ещё метров сорок вдоль забора, и тут за спиной ухнуло.

Не так, как в кино. Глухо и коротко, будто мешок с землёй уронили с высоты. Потом второй раз, громче, и над забором встало жёлтое.

Женёк.

Я развернулся и побежал обратно.

...

Я нашёл его у ворот второго ангара, метрах в двадцати от того места, где всё горело. Он полз.

Куртка на нём тлела, лицо было в крови из носа — от контузии, — и он полз не туда, а вдоль стены, в сторону огня, потому что ничего не соображал.

Я перевернул его, сбил куртку, взял под мышки и потащил спиной вперёд.

Он был тяжёлый. Восемьдесят пять килограммов плюс сапоги.

Я оттащил его метров на пятнадцать и понял, что не успею: горело быстро, а у стены стояли ещё два баллона, и я их видел.

Тогда я открыл панель.

Каталог. Мелочь. Ускорение (кратковременное), 40 сек. Стоимость: 30 ед.

Тридцать.

У меня было тридцать три.

Тридцать единиц — это материнские часы. Это девять дней в больнице в июне шестнадцатого года, это салфетки, это «Костик, ты иди, я посплю».

Я даже не думал.

— Беру.

Списано: 30 ед. Счёт: 3 ед.

Мир стал вязким и медленным. Не я ускорился — всё остальное затормозило: искры повисли в воздухе, пламя шло вверх лениво, как в масле.

Я поднял Женька на плечо и понёс.

Сорок секунд. Я успел вынести его за ворота и оттащить за бетонную плиту, и когда время кончилось и меня отпустило, я упал рядом с ним, и в ту же секунду рвануло второй раз.

По плите ударило. Сверху посыпалось.

Женёк лежал и смотрел в небо.

— Костян, — сказал он невнятно. — Ты откуда взялся?

— Лежи.

— А склад?

— Нету склада.

Он подумал и заплакал.

Я сидел рядом с ним на земле и не чувствовал ничего, кроме того, что очень хочется пить.

Тетради были за пазухой. Все три.

...

Скорая и пожарные приехали через двадцать две минуты.

Я ушёл раньше — как только услышал сирену. Валерка меня не сдал, и я до сих пор не знаю почему; может, потому, что я его вытащил, а может, потому, что он сам стоял с монтировкой у вентиля и понимал, что вопросы будут в первую очередь к нему.

Женёк сдал. Конечно сдал, он же не совсем дурак.

Про меня знали через сутки. Ничего не доказали — я был на смене, тетрадь приёмки с моей рукой за ту ночь лежала в бытовке, и это, как ни смешно, оказалось лучшим алиби в моей жизни.

Свояк не пошёл в полицию.

Он не мог: половина сгоревшего цветмета была неучтённой, а вторая половина учтена так, что лучше не показывать. Он потерял, по слухам, около двух миллионов, и — главное — потерял склад, а вместе с ним договор с комбинатом, потому что комбинат не работает с теми, у кого горит.

Я его после этого видел один раз, через неделю, издалека, в администрации, куда ходил за справкой.

Он постарел лет на десять.

Он не пришёл ко мне ни через неделю, ни через две. Ему стало не до меня — ровно так, как я и планировал.

Всё получилось.

...

В четверг я поехал к Рите — не потому, что надо было, а потому, что надо было хоть куда-то поехать.

Мы сидели во дворе её общаги на лавке, и я рассказал всё, как было. Она слушала молча.

— Он живой? — спросила она про Женька.

— Живой. Ожог второй степени, контузия. Выйдет через месяц.

— А сторож?

— Тоже.

— И ты доволен?

Я подумал.

— Я не доволен. У меня получилось.

Рита кивнула, будто именно этого и ждала.

— Покажи, что там у тебя осталось, — сказала она. — Ты обещал говорить.

Я открыл панель.

Счёт: 3 ед. Остаточная привязанность (объекты носителя): 2 позиции.

Две. Было три.

Я рассказал ей и про это — про часы, про то, что взял их с собой из страха, про замок, про то, что не хватило трёх единиц.

Она долго молчала.

— То есть ты сдал маму, — сказала она наконец, — чтобы открыть дверь.

— Да.

— И потом сдал бы ещё раз, чтобы вытащить Женька.

— Да.

— И это одно и то же действие, Костя. Ты понимаешь? Ты не потому это сделал, что там человек горел. Ты просто уже умел так делать.

Я хотел возразить и не смог, потому что она была права полностью.

Первый раз я платил за замок. Второй — за человека. Но платил-то я одинаково, одним и тем же движением, не думая ни секунды. Она увидела то, чего я в себе не видел, и, наверное, для этого и нужны люди, у которых на тебя нет твоего слепого пятна.

Стажёр стоял в трёх шагах и писал.

— А у тебя что? — спросил я, чтобы сменить тему.

Рита достала телефон.

— Марина ответила.

Она открыла переписку. Три сообщения от Марина_78, полученные накануне.

«Он жив. Написал мне вчера с чужого номера».

«Он говорит, к нему приходили не они. Приходил человек. С деньгами».

«Он говорит, у нас можно перекупить срок».

Я перечитал третье сообщение дважды.

— Что значит перекупить?

— Не знаю. Она больше не отвечает.

Мы сидели на лавке во дворе общаги, и над городом медленно темнело.

До инвентаризации: 25 сут.

Глава 8. План по учёту

У майора Гуляевой было двести семнадцать человек и девятнадцать дней до конца квартала.

Точнее, двести семнадцать поднадзорных, четверо сотрудников и одна служебная «Лада Веста» две тысячи девятнадцатого года, у которой второй месяц текла помпа. Заявку на ремонт она подавала трижды. На третьей ей ответили, что средства выделены, но по факту освоения — во втором квартале следующего года.

Второй квартал следующего года был через семь месяцев.

Отдел надзора за деятельностью лиц с особыми способностями по области размещался в двух кабинетах на четвёртом этаже, в конце коридора, за дверью без таблички. Таблички не полагалось: подразделение числилось по внутренней структуре и в открытых документах не упоминалось.

Людмила Викторовна Гуляева работала здесь шестой год и была здесь начальником.

Работа состояла из бумаг.

Утро начиналось со сводки: кто из поднадзорных сменил адрес, кто не явился на квартальную комиссию, кто попал в сводку происшествий. Дальше шли уведомления работодателям, запросы в военкомат, справки в социальную защиту, отказы в льготах, представления о постановке на учёт, а раз в неделю — выезд.

Выезд был единственным, что напоминало ей о том, ради чего она сюда шла.

Она пришла в две тысячи двадцатом, после трёх лет в участковых. Ей тогда сказали: новое направление, перспективное, будешь работать с людьми, которых по пальцам пересчитать.

По пальцам их и оказалось. Только считать приходилось не пальцами, а в графах.

...

Двадцать третьего числа она заполняла форму 12-ОС по погибшему на объездной.

Парень двадцати шести лет, четвёртый разряд, официальный учёт, ДТП без чужой вины: не справился на мокром. Сила у него была смешная — умел находить потерянные вещи, если знал, как они выглядят. За четыре года на учёте он трижды помогал искать людей в лесу и один раз нашёл в снегу выпавшего из окна ребёнка.

Про ребёнка Гуляева помнила. Она тогда написала представление к ведомственной награде, и представление вернули с формулировкой: содействие не носило непосредственного характера.

Теперь она заполняла на него форму 12-ОС и в графе «оценка утраты кадрового резерва» ставила: незначительная.

Именно так и полагалось: четвёртый разряд, вспомогательная способность, боевой ценности не имеет.

Гуляева поставила подпись, закрыла папку и минуты полторы сидела, глядя в стену.

Потом достала следующую.

...

Пятнадцатого у неё была ориентировка.

Из центрального аппарата, закрытая рассылка: за последний месяц по стране зафиксирован аномальный рост немотивированных обращений граждан, описывающих идентичные симптомы. Серые интерфейсы. Голоса во сне, предлагающие согласие. Счётчики.

По области — четыре сигнала.

Один из них Гуляева отработала лично, потому что заявитель был толковый: пенсионер, бывший инженер, изложил на трёх страницах, с датами.

Ничего не подтвердилось. Никаких способностей у пенсионера не обнаружилось, тест на фоновую активность дал ноль, психиатр дал заключение о начальных изменениях.

Оставшиеся три сигнала были: анонимка, женщина с форума и подросток, который потом отказался от своих слов.

Гуляева написала рапорт: «Признаков, требующих постановки на учёт, не выявлено. Сигналы носят характер массовой самоиндукции на фоне медийного интереса к теме».

Она не была уверена в этой формулировке ни на копейку.

Но у неё было двести семнадцать реальных поднадзорных, девятнадцать дней до квартала, невыполненный показатель по постановке на учёт — три из плановых семи — и служебная машина, которая грелась после каждых сорока километров.

Гоняться за призраками с форума было не на что.

Она подшила рапорт и на этом закрыла тему.

Через восемь дней тема открылась сама.

...

МУП «Память» она знала хорошо: тела поднадзорных по регламенту проходили через них, и в кабинете у заместителя директора Гуляева за шесть лет просидела часов сорок.

Пятых Аркадий Львович нравился ей больше, чем остальные в этой конторе. Он не суетился, не пытался угощать коньяком, чай подавал молча и в бумагах разбирался лучше её собственных сотрудников.

В этот раз она приехала не по телу. Она приехала по запросу — комбинат подавал заявку на согласование участка под расширение, и требовалась виза отдела, потому что участок примыкал к территории, где похоронены двое поднадзорных.

Формальность на двадцать минут.

Она вошла в кабинет и в первую секунду не поняла, что изменилось.

Кабинет был тот же. Стол, шкаф, календарь. А потом она заметила, что на подоконнике стоит кофемашина, каких не бывает в муниципальных предприятиях, и что у Пятых на руке часы, которые он раньше не носил.

— Здравствуйте, Людмила Викторовна. Чай?

— Кофе, — сказала она.

Он усмехнулся и включил машину.

Пока она грелась, Гуляева достала бумаги, но не разложила. Она смотрела, как Аркадий Львович стоит у окна, — прямой, аккуратный, шестьдесят один год, — и что-то в нём было не так, и она никак не могла поймать, что именно.

Потом поймала.

За шесть лет знакомства он всегда, каждый раз, при любом разговоре, в какой-то момент упоминал жену. «Тома болеет». «Надо к Томе съездить». «Простите, я во вторник не смогу, у меня Тома».

Он не упомянул её ни разу за двадцать минут.

— Как супруга? — спросила Гуляева.

Аркадий Львович поставил перед ней чашку.

— Спасибо, без изменений.

— Вы к ней по вторникам ездите?

— Езжу, — сказал он, и в голосе не было ничего. Ни тепла, ни боли, ни раздражения. Ровно то же, что при слове «участок».

Гуляева отхлебнула кофе.

Кофе был очень хороший.

— Аркадий Львович, — сказала она. — А откуда у вас гранит?

Он поднял на неё глаза.

— В каком смысле?

— В прямом. Двенадцатого числа у вас сорвались гранитчики, я знаю, потому что Соловьёв звонил моему заму и просил телефон карьера. А тринадцатого у вас на складе стояло восемь готовых плит. Из чёрного камня, которого в области нет.

— Ленинградская фирма.

— Название?

Пауза была короткая, но Гуляева её услышала.

Она шесть лет слушала паузы.

— Аркадий Львович, — сказала она устало. — Я не ОБЭП. Мне ваш гранит не нужен. Мне нужно понять, вы в списке или нет.

— В каком списке?

Она поставила чашку.

— Пятнадцатого пришла ориентировка. Серые окна, счётчик, сон с вопросом «согласны ли вы». По области — четыре сигнала, все пустые. Я написала, что это массовый психоз.

Она смотрела ему в лицо.

— А теперь у вас кофемашина за двести тысяч и гранит из ниоткуда. И вы забыли про жену.

Вот на этом он изменился в лице.

Не на кофемашине и не на граните.

...

Он рассказал ей всё за сорок минут, и рассказал спокойно, по порядку, как докладывают на планёрке. Магазин. Залог. Категории. Опись в тетради в клетку, которую он тут же и достал, из ящика стола.

Гуляева читала эту тетрадь, и у неё холодело в затылке.

Три колонки. Слева — что готов отдать. Справа — примерная ценность, проставленная рукой. Третья — что уже изъято, двадцать девять позиций, с датами.

Позиция двадцать девять: событие, 14.09.2011. В графе оценки — прочерк.

— Что это за дата?

— Свадьба дочери, — сказал Аркадий Львович.

— И вы её не помните.

— Не помню.

— И как вы себя чувствуете?

Он подумал.

— Никак, — сказал он. — В этом и дело, Людмила Викторовна. Я себя никак не чувствую. Я знаю, что должен переживать, и не переживаю, и вот это единственное, что меня беспокоит. Но беспокоит слабо.

Гуляева закрыла тетрадь.

Она думала быстро, и мысли шли не туда, куда полагалось.

Полагалось: составить рапорт, вызвать группу, изъять носителя, направить на комиссию, поставить на учёт, уведомить центральный аппарат.

Она прикинула, как это будет выглядеть на бумаге.

«Заявитель сообщает о наличии у него доступа к магазину неустановленной природы, оплата производится фрагментами памяти».

Психиатрия. Стопроцентно и немедленно. Пенсионера с тремя страницами и датами точно так же отправили к психиатру, и она сама это подписала.

А если не психиатрия — то центральный аппарат, и тогда Пятых заберут в Москву в течение суток, и она об этом больше ничего не узнает.

И в её квартальном отчёте это никак не отразится, потому что случай пойдёт по другой линии.

— Показатель по постановке на учёт, — сказала она вслух.

— Простите?

— У меня план, Аркадий Львович. Семь человек за квартал. У меня три.

Он посмотрел на неё внимательно — и она увидела, как в нём включился человек, который тридцать один год торгует с людьми в самый неудобный для них момент.

— Людмила Викторовна, — сказал Аркадий Львович мягко. — Давайте я вам помогу.

...

Сделку они обсуждали час, и обсуждали её как хозяйственный договор, потому что оба умели только так.

Он предлагал следующее.

Он сам напишет заявление о добровольной постановке на учёт. Не как обладатель магазина — это в бумаге не проведёшь, — а по формулировке, которая проходит: «спонтанное проявление способности к обнаружению материальных объектов». Пусть будет пятый разряд, вспомогательный, не имеющий боевой ценности.

Одна единица в её показатель.

Дальше — больше. Он знает ещё носителей? Нет, не знает. Но узнает, потому что у него есть деньги, а деньги в этом городе находят всё.

Найдёт — приведёт. Добровольно, с заявлением, тихо, без групп и штурмов.

Взамен — три вещи.

Первое: ориентировка от пятнадцатого числа остаётся закрытой. То есть Гуляева не пишет уточняющий рапорт и не поднимает тему заново.

Второе: его личное дело идёт по вспомогательной категории, а значит — не попадает в московскую выборку.

Третье, самое простое.

— Мне нужно, чтобы вы не спрашивали, откуда товар, — сказал Аркадий Львович. — Никогда.

Гуляева молчала минуты две.

Она думала о том, что это должностное преступление. Про себя она сформулировала это именно так, полностью, без смягчений: сокрытие информации, внесение недостоверных сведений, статья.

Потом она подумала о ребёнке, которого нашли в снегу, и о формулировке «содействие не носило непосредственного характера».

Потом — о помпе.

А потом — и вот это оказалось решающим — о том, что если она сделает всё правильно, Пятых заберут в Москву, ориентировку раскрутят, по области пройдёт сплошная проверка, и людей с серыми окнами, кем бы они ни были, начнут собирать группами.

А так — они придут к ней сами. Добровольно. И будут числиться у неё, а не в выборке.

Она искренне считала, что второе лучше.

Так это обычно и делается: не из корысти, а из уверенности, что в твоих руках человеку будет спокойнее.

— Заявление напишете сегодня, — сказала Гуляева. — Форма у меня в машине.

...

Через два дня Аркадий Львович Пятых был поставлен на учёт как лицо с особыми способностями, пятый разряд, вспомогательная категория, номер по области — двести восемнадцатый.

Показатель у Гуляевой стал четыре из семи.

А ещё через день он позвонил ей и сказал, что нашёл человека.

— Уже? — не поверила она.

— Людмила Викторовна, я тридцать один год в этом городе хороню людей, — сказал Аркадий Львович. — Ко мне приходят все. И все разговаривают.

Он не стал уточнять, что дал объявление в трёх пабликах и заплатил за информацию сорок тысяч, и что человек, который её принёс, работает в скорой и возит психиатрические вызовы.

— Женщина, — сказал он. — Тридцать восемь лет, живёт на Тельмана. Говорит про серое окно и счётчик. У неё двадцать четыре дня.

— Фамилия?

— По интернету она Марина. Настоящую я узнаю к пятнице.

Гуляева записала.

— И, Людмила Викторовна, — добавил Аркадий Львович. — Она говорит, что есть и другие. Что кто-то предлагает выкупить у них срок.

— Кто предлагает?

— Она не знает. Говорит, приезжали на хорошей машине и предлагали деньги.

Гуляева положила трубку и записала в блокнот — не в дело, а в личный блокнот, который вела для себя.

«Выкуп срока. Кто? Наличные. Проверить: были ли за последний месяц крупные сделки с лицами без определённого статуса».

Она посмотрела на строчку и приписала ниже:

«Если срок можно выкупить — значит, у него есть цена. Значит, есть продавец».

А потом, подумав, добавила третью строку, и от неё ей стало неуютно:

«Значит, продавец знает, что покупают».

...

В пятницу вечером Гуляева поехала домой на служебной «Весте», и на Заводской у неё, как всегда, полезла стрелка температуры.

Она свернула к обочине, заглушила двигатель и стала ждать, пока остынет.

Мимо, по встречной, проехал чёрный «Лендкрузер» — она машинально отметила, что номер не областной, — и остановился метрах в ста впереди, у ворот пункта приёма металлолома.

Из машины никто не вышел.

Гуляева посидела, глядя на него минуты три, потом завела двигатель и поехала домой, потому что рабочий день кончился в шесть, а сейчас было двадцать минут девятого.

До инвентаризации: 24 сут.

Глава 9. Балансовая стоимость

Человек из «Лендкрузера» ждал меня двое суток и не выходил из машины.

В пятницу я его заметил, в субботу он стоял на том же месте, в воскресенье приехал к семи утра. Я варил чай в бытовке и смотрел через окно, как чёрный борт блестит от росы.

В понедельник он вышел.

Лет пятидесяти, в куртке, которая стоит как мой годовой доход, с лицом человека, который на своей работе не встречает возражений. Он прошёл через двор, аккуратно обходя лужи, и остановился в трёх шагах.

Над ним ничего не было.

Ни строчки. Ни привязанности, ни разряда. Пусто — так же, как в зеркале.

— Шумилов, — сказал он. — Двести восемнадцатый.

— Мы знакомы?

— Нет. И не будем. — Он достал из кармана телефон, посмотрел на экран, убрал. — Я по делу и ненадолго. Триста тысяч сейчас, наличными. Отдаёшь срок и живёшь дальше.

— Какой срок?

— У тебя в углу висит цифра, — сказал он спокойно. — Двадцать один сейчас. Я её забираю, тебе становится ноль, за тобой не приходят.

Я стоял и переваривал.

— А тебе что?

— Ничего. Мне за это платят.

— Кто?

Он не ответил.

— Триста тысяч, — повторил он. — Соглашайся. Ты за год столько не зарабатываешь.

Я почесал щетину.

Триста тысяч. МФО, зоопарк, зимняя куртка Алисе, шесть месяцев спокойной жизни. Всё, о чём я думал последние два года.

— Слушай, — сказал я. — А почему ты в машине двое суток сидел?

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Я говорю: почему не вышел сразу? Ты приехал в пятницу вечером и ждал. Значит, тебе надо было меня посмотреть. А посмотреть ты меня не можешь.

Он молчал.

— Ты меня не видишь, — сказал я. — Как и я тебя. И ты не знаешь, сколько я стою, поэтому назвал первую цифру наугад и ждёшь, соглашусь ли.

Он постоял ещё секунд десять и полез во внутренний карман.

Я напрягся.

Он достал визитку — плотную, без должности, с одним номером — и положил на швеллер.

— Восемьсот, — сказал он. — До конца недели. Дальше цена падает, потому что после тридцать пятого дня товар неликвидный.

И пошёл к машине.

— Эй, — сказал я ему в спину. — А те, кто согласился, — они где?

Он не обернулся.

...

Мы собрались в среду, все трое, в конторе МУП «Память», после шести, когда контора закрывается.

Аркадия Львовича нашла Рита — через Марину, которая к тому времени уже сидела у него в кабинете и пила чай, потому что он оплатил ей долг за коммуналку и обещал вывезти в область, если станет опасно.

Кабинет был маленький, с плотными шторами, и пахло в нём хвойным освежителем поверх чего-то другого.

Нас было пятеро, если считать стажёра и Марину.

Марина оказалась худой женщиной тридцати восьми лет, с руками уборщицы и очень прямой спиной. Работала на две ставки, растила сына-девятиклассника. У неё работал только инвентарь — двенадцать ячеек, в которые можно положить что угодно и достать где угодно.

За месяц она заработала на этом больше, чем за год мытья полов. Возила по городу то, что просили возить.

— Я не спрашиваю что, — сказала она сразу. — И вы не спрашивайте.

Аркадий Львович разлил чай.

Я посмотрел на него ещё в дверях и с тех пор не мог отвести глаз, потому что над ним было пусто.

Не как надо мной и не как над тем из «Лендкрузера». Строчки были — просто одна:

Остаточная привязанность (объекты носителя): 0 позиций.

Как у Свояка.

— Итак, — сказал Аркадий Львович. — Давайте посчитаем, что мы знаем.

И начал говорить, и говорил он хорошо. За двадцать минут он разложил всё по пунктам: партия, сорок суток, форма Н-4 с типографским «отказом», человек с деньгами, покупающий сроки, и ориентировка, которую надзорный отдел закрыл как психоз.

— Про надзор откуда? — спросил я.

— Оттуда, — сказал Аркадий Львович. — Я на учёте с двадцать пятого числа.

Рита поставила чашку.

— Вы сдались?

— Я договорился.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал он мягко. — Сдаться — это когда тебя берут. А договориться — когда ты сам предлагаешь условия. Разница в цене, Маргарита.

Я смотрел на него и думал, что он мне не нравится настолько, что это уже мешает соображать.

А ещё думал, что если бы восемь дней назад мне предложили то же самое — я бы, наверное, тоже согласился.

...

Разобраться с тем, что такое инвентаризация, помог стажёр.

Точнее — помогла Рита, которая догадалась спросить правильно.

Она за три недели выучила его до последней мелочи: он не мог говорить, не мог отвечать на прямые вопросы, но мог показывать бумаги, если бумага уже существовала.

— У тебя есть форма отчёта? — спросила Рита. — Не мой лист. Итоговый. Тот, который вы сдаёте.

Стажёр подумал.

Потом полез во внутренний карман своего слишком большого пиджака и достал сложенный вчетверо лист.

Мы развернули его на столе вчетвером, головами вместе, как школьники.

Это была накладная.

Возврат нереализованного товара по гарантии. Партия: 4471-Э. Дата отгрузки: —. Срок возврата: 40 сут.

Ниже шла таблица на три колонки: номер комплекта, состояние, отметка.

Триста с лишним строк. Против большинства стояло: «не приживился — к возврату».

Против некоторых — «утрачен».

Против четырёх — «реализован, возврату не подлежит».

Я нашёл свою строку. 4471-Э/218. В графе состояния было пусто, в графе отметки — тоже.

— Почему у меня пусто?

Стажёр перевернул лист.

На обороте была инструкция, набранная мелким шрифтом, и Аркадий Львович — единственный из нас, кто читал такое каждый день, — водил по ней пальцем и переводил вслух.

— Так. «Возврату подлежит товар, не перешедший в состояние реализации». Дальше… «Товар считается реализованным при условии его включения в хозяйственный оборот принимающей стороны с образованием устойчивых связей».

Он поднял голову.

— Вы поняли?

— Нет, — сказала Рита.

— Это возврат по гарантии, — сказал Аркадий Львович. — Обычный. Они сбросили сюда партию, чтобы не платить за утилизацию, и поставили гарантийный срок: если товар не пошёл — забираем обратно и списываем как нереализованный. Получаем компенсацию.

— А если пошёл?

— Если товар вошёл в оборот — его вернуть нельзя. Он уже не их.

Я смотрел на строчку «реализован, возврату не подлежит».

Четыре штуки из трёхсот с лишним.

— То есть надо стать дорогим, — сказал я.

— Не дорогим, — поправил Аркадий Львович. — Встроенным. Забрать нас должно быть хлопотнее, чем оставить.

Марина подняла руку, как в школе.

— А что с нами будет при возврате? Комплект-то в нас.

Аркадий Львович помолчал и ответил честно, за что я ему впервые за вечер был благодарен.

— В накладной носители проходят как тара, — сказал он. — Тара при возврате не сохраняется.

В кабинете стало тихо.

— А те, кто продал срок? — спросила Рита.

— А это и есть реализация, — сказал я. — Он же не сроки покупает. Он покупает комплекты. Забирает у тебя и вставляет туда, где за него заплатят.

Я вспомнил пустоту над человеком из «Лендкрузера».

— И он тоже носитель. Просто уже проданный.

...

Дальше мы четыре часа думали, как войти в хозяйственный оборот.

Это оказалось смешным занятием. Три взрослых человека и одна женщина с двумя ставками сидели в похоронной конторе и пытались доказать неизвестно кому, что они полезны.

— Я вожу грузы, — сказала Марина. — Двенадцать ячеек, по десять килограммов. Это логистика. Это уже оборот.

— Мало, — сказал Аркадий Львович. — Двенадцать ячеек — это одна женщина с сумками. Нужен объём.

— У меня штат, — сказала Рита. — Один стажёр.

— Один — не штат.

— А сколько надо?

Аркадий Львович посмотрел на неё поверх очков.

— Маргарита, вы за три недели ни разу не открывали лотерею?

— Она стоит две единицы за ход. У меня по единице в сутки.

— У меня деньги, — сказал он. — Единицы за деньги не покупаются, но я знаю, что покупается. Каталог. Вы говорите — я оплачиваю залогом.

Я поднял голову.

— То есть вы за неё платите памятью.

— Своей, Константин Сергеевич. Не вашей.

— У вас ноль позиций, — сказал я.

Он не сразу понял.

— Что?

— У вас в описи ноль позиций, — повторил я. — Ни одной вещи, к которой вы привязаны. У Свояка было столько же, и он год живёт на складе, потому что дома ему нечего делать.

Аркадий Львович снял очки и стал их протирать.

— И что вы хотите этим сказать?

— Что вы уже всё потратили. Что вы платить не можете, вам нечем.

— Могу, — сказал он спокойно. — Просто ставки выросли. Раньше система брала улицу детства, а теперь берёт по значительному, потому что незначительного не осталось.

Он надел очки.

— Позавчера я купил партию оградок. Изъяло имя тёщи. Вчера — щебень. Изъяло, — он посмотрел в тетрадь, — «событие: рождение дочери».

Рита ахнула.

Аркадий Львович пожал плечами.

— Я знаю, что должен сейчас что-то чувствовать.

— Вы себя разбираете, — сказала Рита. — Как машину на запчасти.

— Я себя вкладываю, — ответил он. — Разница в том, куда идёт выручка.

И вот тут я сказал то, о чём потом жалел долго.

— А выручка идёт вашей жене в пансионат, — сказал я. — Пятьдесят восемь тысяч в месяц. Только вы уже не помните, кто она.

Аркадий Львович посмотрел на меня.

Долго, секунд пять.

— Помню, — сказал он. — Пока помню.

...

К полуночи у нас был план, и он был бумажный.

Не побег, не драка, не героизм. Мы собирались доказать, что нас невыгодно возвращать.

Марина берёт всё, что можно возить, и возит официально — оформляется в транспортную фирму, ту, которую находит Аркадий Львович, с договором и путевыми листами. Двенадцать ячеек становятся не бабой с сумками, а строчкой в бухгалтерии.

Рита открывает лотерею столько раз, сколько сможет, и делает штат. Не одного стажёра — десять, пятнадцать, сколько выпадет. Поголовье.

Аркадий Львович ставит на баланс МУП «Память» всё, что купил в каталоге, задним числом, через договоры с несуществующей ленинградской фирмой, — и превращает свой магазин в основные средства муниципального предприятия.

А я, поскольку у меня Оценщик и Конвертер, беру то, что умею: я оцениваю район. Все точки приёма, все дворы, всех людей. Составляю карту привязанностей — кто чем дорожит, где что лежит.

— Зона обслуживания, — сказал Аркадий Львович одобрительно. — Хорошая позиция. Такое в накладной списывают тяжелее всего.

— И на чём я буду это делать? — спросил я. — Второй уровень стоит сорок. У меня три единицы.

В кабинете стало тихо во второй раз за вечер.

Все посмотрели на меня, и я понял, что они уже всё посчитали до меня, просто ждали, пока я сам спрошу.

— У вас две позиции, — сказал Аркадий Львович.

— У меня две позиции.

— И сколько они стоят?

Я знал сколько. Я знал это с той субботы, когда нёс дочь на плече по Дзержинского.

— Рисунок — четыре, — сказал я. — Фотография — тридцать один. Итого тридцать пять. До сорока не хватит.

— В каталоге есть позиция «уценка», — сказал Аркадий Львович. — Скидка на развитие узла при единовременном взносе. Двенадцать процентов. Сорок превращается в тридцать пять и две десятых.

Я посмотрел на него.

— Вы уже проверили.

— Я проверяю всё, — сказал он. — Это моя работа.

...

Рита вышла со мной на крыльцо, когда я курил.

Стажёр остался внутри — впервые за три недели он от неё отошёл, и это было странно.

— Не отдавай, — сказала она.

— У меня нет вариантов.

— Есть. Продай срок. Восемьсот тысяч. Уедешь, заберёшь дочь.

— И стану вот таким, — я кивнул в сторону, где стоял «Лендкрузер» в пятницу. — Пустым.

— Ну и что? — сказала Рита. — Костя, ты понимаешь, что это одно и то же? Ты либо отдаёшь фотографию системе, либо отдаёшь себя целиком. И в обоих случаях ты платишь. Просто во втором ты хотя бы жив.

Я курил и молчал.

— Знаешь, что самое поганое? — сказал я наконец. — Что я уже решил. Ещё в кабинете, когда он сказал про двенадцать процентов. Я тогда сразу посчитал в уме, сойдётся ли, и оно сошлось, и я обрадовался.

Я затушил сигарету о перила.

— Я обрадовался, Рит. Что скидка хорошая.

Она ничего не сказала.

Мы стояли на крыльце похоронной конторы, и над городом было светло от фонарей, и у меня в углу зрения висело:

До инвентаризации: 21 сут.

— Слушай, — сказала Рита. — А как он узнает?

— Кто?

— Тот, кто придёт. Как он поймёт, что мы в обороте? Кто это будет считать?

Я об этом не думал.

Мы обернулись к двери одновременно.

Стажёр стоял в проёме, в своём слишком большом пиджаке, прижимая планшет к груди, и смотрел на нас снизу вверх.

И только тут до меня дошло, зачем он вообще нужен.

Он не надзиратель. Он не конвой.

Он оценщик.

Тот, кто три недели ведёт форму Н-4 на каждого из нас и чьё заключение уже впечатано типографским шрифтом до начала проверки.

— Он же не может, — тихо сказала Рита. — Он же по бланку не может.

Стажёр посмотрел на неё.

Потом медленно, очень аккуратно, покачал головой.

Первое «нет» за всё время.

Глава 10. Инвентаризация

Двадцать один день ушёл на бумаги.

Не на подвиги — на бумаги, и в этом было что-то настолько правильное, что я даже не злился.

Марина оформилась экспедитором в ООО «Транском» с окладом сорок пять тысяч, получила служебный телефон и путевые листы, и возила по ним всё подряд: за месяц провезла через свои двенадцать ячеек одиннадцать тонн, из них девять — легально. Аркадий Львович выправил ей документы за неделю, потому что у него в администрации сидели три однокурсника и один должник.

Рита открыла лотерею шестьдесят два раза.

Она копила по единице в сутки, продала колонку, куртку, потом — с большим скандалом с самой собой — самокат, потому что за самокат в комиссионке дали двадцать две тысячи, а единицы, как выяснилось, покупались у Аркадия Львовича по девятьсот рублей за штуку. Он оплачивал их залогом, и я старался не думать, чем именно.

Из шестидесяти двух ходов выпало сорок.

Сорок штатных единиц, и ни одной боевой.

Курьер-разносчик (без транспорта). Уборщик помещений. Двое учётчиков. Регистратор. Секретарь-делопроизводитель. Восемь наблюдателей-стажёров, точно таких же, как первый, только у одного галстук был чуть темнее.

Общежитие на Заводской к концу третьей недели выглядело как райотдел: маленькие серые люди в плохих костюмах сидели на подоконниках, стояли в коридоре, заполняли что-то на кухне. Соседи их не видели. Один раз Ритина соседка тётя Валя пожаловалась, что в коридоре стало «как в собесе, чего-то давит».

Я оценил район.

За двадцать дней я обошёл Соцгород, промзону, Заводскую и половину центра, и в тетради у меня было двести шестьдесят адресов: кто чем дорожит, где что лежит, у кого что можно взять и за сколько. Отдельно — восемнадцать человек с ненулевыми позициями, к которым можно приходить в трудную минуту.

Аркадий Львович назвал это «клиентской базой» и был очень доволен.

Мне от этой тетради было тошно, и я всё равно её вёл.

...

Фотографию я сдал на четвёртый день.

Не буду про это долго. Достал из паспорта, посмотрел последний раз — Алиса в панаме, два года, стоит у фонтана в «Заречном», прищурилась от солнца, — и положил в рамку.

Принято. Начислено: 31 ед. Побочный эффект: сырьё принадлежало носителю. Изъятие произведено.

Ящик вынули аккуратно.

Дочь осталась вся. Голос, руки, как спит, как ест мороженое, как говорит «пап, а поедем». Всё на месте.

Не стало того лета.

Девятнадцатый год, июль, ей два. Мы тогда ещё жили вместе, и Наташа со мной ещё разговаривала, и мы втроём ходили в парк почти каждый вечер, и я эти вечера помнил лучше всего остального в жизни.

Теперь я знал, что они были. И всё.

Ровная дырка с чистыми краями, размером в одно лето.

Рисунок я отдал через день, за четыре единицы. Он и стоил четыре.

Конвертер — 2 ур. Активирован. Расширение приёма: сырьё третьих лиц по остаточной привязанности.Счёт: 0 ед. Остаточная привязанность (объекты носителя): 0 позиций.

Ноль позиций.

Я долго смотрел на эту строчку и ждал, что почувствую. Не почувствовал ничего — ни горя, ни облегчения. Просто пустая графа в описи.

Как у Свояка. Как у Аркадия Львовича. Как у того, из «Лендкрузера».

Только теперь я знал, что второй уровень значит: я могу принимать чужое. Не спрашивая.

Приходишь к человеку, видишь, чем он дорожит, и берёшь.

Я эту функцию не включал ни разу за девятнадцать дней. Ходил с ней, как ходят с заряженным.

...

Пришли на тридцать девятые сутки, а не на сороковые.

В полдень, во двор пункта приёма, где мы собрались, потому что Аркадий Львович сказал: «Проверку встречают на объекте, а не по домам».

Их было двое.

Первый — тот самый, из «Лендкрузера». Он даже не поздоровался, встал у ворот и остался стоять.

Второй был обычный. Лет сорока, в сером пальто не по погоде, с планшетом, точно таким же, как у стажёра, только больше. Он вошёл во двор, огляделся, посмотрел на кучи лома, на пресс, на нас четверых — и на сорок серых человечков, которые стояли за Ритой ровным строем, как на разводе.

— Инкассатор, — сказал он. — Партия четыре четыре семь один. Возврат нереализованного.

— Здравствуйте, — сказал Аркадий Львович.

— Здравствуйте. — Инкассатор открыл планшет. — По списку. Двести восемнадцатый, триста первый, семьдесят седьмой, сто девяносто четвёртый. Все здесь?

— Все.

— Хорошо, что все. Не люблю по адресам.

Он не был страшным.

Вот это меня добило больше всего. Я двадцать один день готовился к чему-то — к монстру, к оружию, к сиянию, — а приехал уставший человек в пальто, у которого сегодня четвёртая точка за день и который не любит ездить по адресам.

— Порядок такой, — сказал Инкассатор. — Я снимаю показания, сверяю с листами наблюдения, ставлю отметку. Кто с отметкой «к возврату» — забираем сегодня. Возражения принимаются в письменном виде.

— Мы возражаем, — сказал Аркадий Львович.

— В письменном виде, — повторил Инкассатор, не поднимая головы.

Аркадий Львович кивнул мне, и я отдал папку.

Мы её готовили две недели. Заявление на четырёх листах, со ссылками на пункт про хозяйственный оборот, с приложениями: копия трудового Марины, путевые листы, договор «Транскома», выписка с баланса МУП «Память» на двенадцать позиций основных средств, справка о численности штата на сорок единиц, моя тетрадь с двумястами шестьюдесятью адресами.

Инкассатор взял папку. Полистал.

И начал считать.

...

Это заняло два часа.

Он считал молча, сидя на швеллере, куда ему принесли табуретку из бытовки, и мы стояли вокруг, как родственники в приёмном покое.

Сначала он вызвал Марину.

— Сто девяносто четвёртый. Инвентарь, двенадцать ячеек. — Он посмотрел бумаги. — Трудовой договор с двадцать шестого. Одиннадцать тонн за период. Это ваше?

— Моё.

— Из них по накладным девять?

— Девять.

Он что-то отметил.

— Оборот подтверждается. Уходит в реализованные.

Марина села прямо там, на землю, потому что у неё отказали ноги.

Потом Рита.

— Триста первый. Штат сорок единиц. — Инкассатор впервые поднял голову и посмотрел на строй серых человечков. — Боевая ценность?

— Ноль, — сказала Рита.

— Полезная нагрузка?

— Ноль.

— Тогда на каком основании вы это заявляете как актив?

— На основании поголовья, — сказала Рита, и я услышал, что она повторяет заученное. — Сорок единиц штата — это фонд. Они ведут учёт, оформляют документы, регистрируют. Они, — она сглотнула, — обслуживают.

— Кого?

— Друг друга, — сказала Рита. — И нас.

Инкассатор помолчал.

Потом сделал то, чего мы не ждали: встал, подошёл к строю и стал их разглядывать. Медленно, по одному. Задержался у восьми стажёров. Одному поправил галстук.

— Разросшийся административный аппарат, — сказал он с непонятной интонацией. — Который производит документацию о собственной работе.

— Да, — сказала Рита.

— Ликвидировать такое дороже, чем содержать, — сказал Инкассатор. — Реализовано.

Аркадий Львович пошёл третьим и не занял и десяти минут: у него всё было на балансе, с накладными, с датами, с подписью Соловьёва, и оспорить это можно было только вместе с муниципальным предприятием.

— Реализован, — сказал Инкассатор. — И, — он посмотрел на Аркадия Львовича внимательно, — с вами всё в порядке?

— Абсолютно, — сказал Аркадий Львович.

— Ну-ну.

Потом дошло до меня.

...

— Двести восемнадцатый, — сказал Инкассатор. — Шумилов.

Он полистал.

— По вам данных нет.

— Как нет?

— Так. — Он повернул ко мне планшет, и я увидел свою строку: состояние — пусто, отметка — пусто. — Наблюдатель не назначен, ведение сводное, показания не снимаются. Вы у нас тёмное пятно, Шумилов.

Я вспомнил, как сам говорил Рите, что тёмное пятно можно продать дороже, и мне стало нехорошо.

— И что это значит?

— Это значит, что подтвердить вашу реализацию нечем, — сказал Инкассатор. — Заявление я прочёл. Тетрадь ваша — двести шестьдесят адресов — это хорошая работа, но это не оборот, это описание. Опись — не актив. Опись — это то, что делаю я.

Он закрыл планшет.

— К возврату.

Первый, у ворот, шевельнулся.

— Стойте, — сказала Рита.

— Девушка.

— Возражения в письменном виде? — она шагнула вперёд. — У нас есть в письменном.

И повернулась к стажёру.

Он вышел из строя.

Он шёл через двор — маленький, в мешковатом пиджаке, — и нёс перед собой планшет с формой Н-4, которую вёл сорок дней. Дошёл до Инкассатора и протянул.

— Наблюдатель не назначен, — сказал Инкассатор.

Стажёр не опустил рук.

— По двести восемнадцатому наблюдатель не назначен, — повторил Инкассатор громче, и я услышал в его голосе первое живое чувство за два часа: раздражение.

Стажёр стоял.

Инкассатор взял планшет.

Читал он минут пять, и лицо у него делалось всё хуже.

— Это сводный лист, — сказал он наконец. — Вы вели двоих.

Стажёр кивнул.

— Вы не имели права.

Стажёр кивнул опять.

— Вы понимаете, что теперь ваши записи по триста первому тоже недействительны? Обе формы аннулируются. Вы обнулили и себя, и её.

И тут я понял, что он сделал.

Рита уже прошла. Её отметку он поставил десять минут назад — «реализовано», а поставленную отметку не отменяют, потому что она уже в накладной. А форма Н-4 по ней теперь не имеет значения, потому что решение принято.

Он ждал. Сорок дней он ждал, пока её проведут, и только потом вышел.

— Что там написано? — спросил я.

Инкассатор посмотрел на меня.

— Здесь написано, — сказал он ровно, — что носитель двести восемнадцать за период наблюдения передал в конвертер четыре объекта личной привязанности общей стоимостью восемьдесят одна единица. Что все восемьдесят одна вложены в развитие узлов и в сохранение жизни третьих лиц. Что остаточная привязанность носителя на сороковые сутки составляет ноль.

Он перевернул лист.

— И вывод. «Носитель полностью израсходовал личный ресурс на функционирование комплекта. Комплект не отделим от носителя без утраты вложенного. Возврат нерентабелен».

В графе заключения было впечатано типографским шрифтом: ОТКАЗ.

А ниже, от руки, серыми чернилами: «в возврате».

Инкассатор долго молчал.

— Хитро, — сказал он.

И поставил печать.

...

Он уехал в третьем часу.

Перед уходом сказал буднично, застёгивая пальто:

— Отсрочка на один цикл. По этой партии больше не приеду.

— А кто приедет? — спросил Аркадий Львович.

— Никто не приедет. — Инкассатор посмотрел на нас без всякого выражения. — Вас теперь нет в списке возврата, значит, вы в списке имущества. Имущество не проверяют — имущество обслуживают.

Он пошёл к машине и обернулся.

— Со следующего цикла с вами будет работать другой отдел. Не наш. Они ничего не считают.

— А что делают? — спросила Рита.

— Пользуются, — сказал Инкассатор и сел в «Лендкрузер».

Стажёр остался.

Он стоял посреди двора один, отдельно от строя, и держал перед собой пустой планшет — без бумаги. Форма аннулирована, наблюдение закрыто, должность упразднена.

Рита подошла и села перед ним на корточки.

— Тебя теперь нет в штате, да?

Он кивнул.

— Пойдёшь со мной?

Он подумал.

И кивнул опять.

...

Домой я вернулся к вечеру.

Однушка на Дзержинского, холодный коридор, обувь на газете, соседский запах. Всё то же самое, что тридцать девять дней назад, когда я в первый раз увидел серые строчки над стиральной машиной.

Я снял ботинки, дошёл до кухни и открыл холодильник.

Пельмени, яйца, майонез. На карте — четыре тысячи, потому что долг в «Доверие» я закрыл, продав Аркадию Львовичу шесть единиц по девятьсот.

В субботу была Алиса.

Мы ходили в «Заречный», она ела мороженое, рассказывала про Ярика, который опять дрался, и спросила, поедем ли мы в зоопарк.

Я сказал: поедем. И на этот раз это была правда, потому что деньги теперь были.

Она посмотрела на меня своим взглядом кредитного инспектора, поверила и побежала на карусель.

Я сидел на лавке и смотрел, как она крутится.

Над ней висело:

Дорожит: тобой.

А под этим — вторая строчка, которую я теперь читал каждый раз, потому что читать её я не разучусь никогда:

Остаточная привязанность (объекты носителя): 2 позиции.

Две. У неё.

Я знал, какие. Мягкая собака, которую она таскает с собой третий год. И браслетик из бисера, который ей сплела бабушка — мать Наташи — прошлым летом.

Оценщик выдал сам, без запроса, как выдаёт всегда.

Собака мягкая: 44 ед. Браслет: 19 ед.

Шестьдесят три единицы.

Третий уровень Конвертера стоит восемьдесят. С уценкой — семьдесят и четыре десятых.

Я досчитал это до конца прежде, чем успел себя остановить. Не хватало семи.

Потом взял себя за руку — буквально, физически, левой за правую, — и держал так, пока Алиса не съехала с горки.

Дома я достал из ящика тетрадь, вырвал последний чистый лист и написал сверху: «Опись».

Слева — что у меня осталось.

Строчек не было. Ни одной. Я сидел над пустым листом минут двадцать и не смог написать ни одного пункта, потому что все четыре пункта я уже сдал, а пятого у меня никогда и не было.

Тогда я перевернул лист и написал на обороте одну строку.

«Ничего не брать у дочери. Никогда.»

Посмотрел на неё.

Подумал — и приписал ниже, мелко, честно:

«Проверять этот лист каждый день.»

Убрал тетрадь в ящик, под документы и старую трудовую, туда, где раньше лежал рисунок.

Потом сел на кровать и открыл панель.

Комплект 4471-Э/218. Статус: реализован. Возврату не подлежит. Счётчик снят.

Впервые за сорок дней в углу зрения ничего не тикало.

Я лежал в темноте и слушал, как за стеной гудит холодильник — обоими ушами, отчётливо, — и думал о том, что Инкассатор сказал на прощание.

Что нас теперь не проверяют.

Что нас обслуживают.

Что со следующего цикла придёт другой отдел, который ничего не считает.

И что человек, у которого в описи ноль позиций, — это не человек, которого нечем взять.

Это человек, которому больше нечего терять, и таких очень удобно использовать.

Я закрыл глаза.

Где-то в городе Аркадий Львович сидел над своей тетрадью в клетку и не помнил, как зовут его жену. Где-то Рита спала в комнате, полной серых человечков, и один из них стоял у двери, охраняя сон, потому что больше ему было нечего делать. Где-то Марина везла через свои двенадцать ячеек то, о чём не спрашивала.

Мы победили.

Товар, вошедший в оборот, возврату не подлежит.

Продолжение следует…