Уценка. Том второй: Оборот

Глава 1. Наряд

Три месяца ничего не происходило, и это оказалось самым тяжёлым, что со мной было.

К беде человек приспосабливается за неделю. К тому, что беда не приходит, не приспосабливается вообще.

Я первый месяц спал по четыре часа. Просыпался в три ночи и лежал, глядя в потолок, и ждал, что вот сейчас в углу зрения снова затикает. Не тикало. Панель открывалась по требованию, показывала одну строчку про то, что комплект 4471-Э/218 реализован, и закрывалась.

Ко второму месяцу я начал жить.

Пункт приёма на Заводской закрылся в сентябре: Свояк не потянул аренду после склада, оборудование вывезли, ворота заварили. Женёк выписался из ожогового и уехал к матери в Кочкари.

А я в октябре устроился на работу.

Официально должность называлась «консультант по оценке имущества» в МУП «Память». Придумал её Аркадий Львович, провёл через штатное расписание и посадил меня в кабинет на втором этаже, с окном во двор комбината, где разгружают гранит.

Девяносто тысяч на руки.

Первые две недели я не верил в эти деньги настолько, что не тратил их вообще. Ходил с карточкой, на которой лежало больше, чем я видел за всю жизнь разом, и покупал те же пельмени.

Потом снял двушку на Мичурина. С мебелью, с балконом, с горячей водой, которую не надо ждать двадцать минут.

Потом купил кровать. Не диван, а детскую кровать, с бортиком, потому что теперь Алиса оставалась с ночёвкой.

Наташа согласилась в ноябре. Не сразу и не по доброте: я показал ей справку о доходах, договор аренды и фотографию комнаты. Она посмотрела на всё это, помолчала и сказала: «Ну попробуем».

С декабря Алиса живёт у меня каждые выходные.

Вот так это выглядит, если рассказывать снаружи. Мужик выбрался. Долги закрыл, квартиру снял, ребёнка вернул наполовину.

Я и рассказывал так. Рите, когда она спрашивала, и матери Наташиной, которая однажды позвонила извиниться за пять лет.

И ни разу не рассказал главного.

...

Главное было в том, что я не мог перестать оценивать.

Оценщик не выключается. Я это понял ещё весной, но тогда думал, что привыкну и перестану замечать, как перестаёшь замечать шум холодильника.

Не перестал.

Я иду по улице, и надо мной висит город.

Женщина на остановке: «Дорожит: внуком». Парень в куртке: «Дорожит: ничем». Мужик у ларька: «Дорожит: сестрой (в Кемерове)». Продавщица в «Магните»: «Остаточная привязанность (объекты носителя): 4 позиции».

Четыре позиции. Значит, у неё дома лежат четыре вещи, в которые вложено столько, что Конвертер их возьмёт.

Я не хочу этого знать. Я это знаю.

К январю в тетради у меня было четыреста двенадцать адресов.

Я вёл её не для дела. Я вёл её потому, что информация, которая приходит и не записывается, начинает крутиться в голове по ночам, а записанная лежит спокойно.

Четыреста двенадцать строк. Фамилия, адрес, что дорого, сколько единиц, где предположительно лежит.

Восемнадцать человек с позициями выше тридцати.

Один с позицией восемьдесят один: старик с Победы, у которого в серванте стоит гармонь. Я мимо него хожу каждый вторник.

...

А у меня самого ноль.

Это тоже надо объяснить, потому что снаружи выглядит как ерунда, а изнутри оказалось главным.

В моей описи ноль позиций с апреля. Всё, что было, я скормил Конвертеру: игрушку из чужой машины, мамины часы, фотографию Алисы в панаме, её рисунок с холодильника.

И вот я живу дальше, в новой квартире, с новой кроватью, с деньгами, и ни к чему не привязан.

Знаете, как это ощущается?

Легко.

Вот честное слово: легко. Я перестал бояться потерять вещи. Я не переживаю, если поцарапаю машину. В ноябре купил «Ларгус», семилетний, в первую неделю притёрся о столб на парковке, и мне было ровно всё равно. Я не жалею денег. Я не храню ничего.

Мне даже спать стало легче.

Один раз, в январе, я поймал себя на том, что смотрю на новую квартиру и понимаю: если она завтра сгорит, я не расстроюсь. Ни капли. Куплю другую.

Тогда я и достал тетрадь и написал на последней странице, ниже той записи, что сделал в апреле:

«Проверять этот лист каждый день».

И проверяю.

Каждое утро, пока чайник греется, открываю нижний ящик, достаю тетрадь, читаю четыре слова.

«Ничего не брать у дочери. Никогда.»

Закрываю, убираю, иду на работу.

Двести с чем-то дней подряд.

...

Алиса приезжает в пятницу вечером и уезжает в воскресенье после обеда.

В эту пятницу она приехала с новым рюкзаком и сразу побежала смотреть, не переставил ли я что-нибудь в её комнате.

— Пап, а где Гав?

— На подоконнике сидит.

Гав, это собака. Мягкая, драная, с оторванным ухом, которое Наташина мать пришила три раза. Алисе её подарили в четыре года, и с тех пор она с ней спит, и берёт с собой везде, и в прошлом году устроила скандал в саду, когда воспитательница предложила оставить игрушку дома, потому что «ты уже большая».

Я захожу в комнату следом.

Алиса сидит на кровати и трясёт собаку за лапы, и над собакой висит строчка.

Остаточная привязанность: 33,8 ед.Выход: 44 ед.

Сорок четыре единицы.

Я знаю эту цифру наизусть с августа. Она не меняется. Она даже подросла на две единицы с тех пор, потому что Алиса стала старше и держится за собаку крепче, чем раньше, ровно тем упрямством, с каким дети держатся за то, что у них хотят отобрать.

И вторая, на запястье:

Браслет (бисер): 19 ед.

Браслет ей сплела Наташина мать позапрошлым летом, на даче. Алиса его не снимает, и он уже растрёпан и держится на честном слове.

Шестьдесят три единицы на одном ребёнке.

Я стою в дверях и говорю:

— Ужинать будешь?

— Буду. А что?

— Макароны.

— С сосисками?

— С сосисками.

— Ура.

Она бежит на кухню, и Гав летит на подушку.

Я стою ещё несколько секунд, потом иду следом.

Так это выглядит каждую пятницу. Ничего особенного. Просто отец видит над дочерью два ценника и идёт варить макароны.

...

Рита сняла квартиру в ноябре, на Свердлова, однокомнатную, восемнадцать тысяч.

Это было не по её деньгам, курьером она зарабатывала тридцать пять в лучший месяц. Но с деньгами вопрос решился сам собой в тот момент, когда Аркадий Львович поставил её на довольствие.

Он назвал это компенсацией за содержание штата. Пятьдесят тысяч ежемесячно, наличными, из кассы комбината через фиктивную ставку уборщицы.

Рита сначала отказывалась.

Потом посчитала, сколько стоит еда для сорока штатных единиц, и взяла.

Едят они, как выяснилось, редко и мало, но едят: раз в трое суток каждому нужно что-то простое, крупа или хлеб, и еду они берут сами, аккуратно, оставляя пакет свёрнутым, как было. Первый месяц Рита думала, что сходит с ума от того, что продукты кончаются вдвое быстрее.

Квартиру они заполнили за неделю.

Не по-хамски. Они не занимали её вещи и не мешали. Просто они везде: двое учётчиков сидят на кухонном подоконнике и что-то сверяют, уборщик третий месяц полирует один и тот же участок паркета в коридоре, регистратор устроился в прихожей на тумбочке и ведёт журнал входящих, куда записывает всех, кто звонит в дверь, включая почтальона и женщину из «Ситилинка».

Секретарь-делопроизводитель стоит у неё в комнате, у стола, и переписывает набело то, что пишут учётчики.

Восемь наблюдателей-стажёров разошлись по квартире и наблюдают.

Друг за другом.

К декабрю Рита научилась их не видеть, как перестают видеть обои.

А в декабре они начали меняться.

...

Первым это заметил не она, а секретарь.

Рита пришла с работы (курьерство она не бросила, хотя могла: без работы она через две недели полезла на стену) и обнаружила, что секретарь стоит на её столе и держит перед собой лист.

Он никогда не показывал ей документы. Только стажёры показывали, и то один.

Рита взяла лист.

Штатное расписание.Носитель: Демьяненко М. И. Комплект 4471-Э/301.Штатных единиц: 40.

Дальше шёл список должностей. Рита пробежала его глазами и остановилась.

Раньше там было написано: «Наблюдатель-стажёр, 8 ед.»

Теперь: «Наблюдатель-стажёр, 6 ед. Наблюдатель (штатный), 2 ед.»

Двое из восьми перестали быть стажёрами.

Рита подняла голову и посмотрела в комнату.

Они стояли у окна, все восемь, и шестеро были такими же, как всегда: помятые пиджаки на два размера больше, планшеты, лица, которые не дорисовали.

А двое стали чуть выше. Сантиметров на пять, не больше. Но на пять сантиметров выше остальных, и пиджаки на них сидели ровно, и лица у них были.

Не выразительные. Просто законченные.

Один из них посмотрел на неё и кивнул. Не вежливо, как кивают в очереди.

Оценивающе.

...

Своего стажёра, того самого, первого, который остался с ней после инвентаризации, Рита нашла на балконе.

Он стоял в углу, между сушилкой и ящиком с картошкой, и держал планшет.

Планшет был пустой. Совсем: ни бумаги, ни зажима, просто доска.

С августа он ничего не писал. Форму Н-4 аннулировали, должность упразднили, из штата он выбыл и остался при ней как есть, вне списка, вне расписания, вне всего.

— Слушай, — сказала Рита, садясь перед ним на корточки. — Двое подросли. Ты видел?

Он кивнул.

— Это плохо?

Он подумал и сделал жест, которого она за ним не помнила: покачал ладонью. Мол, как посмотреть.

— А если я тебя обратно оформлю? — сказала Рита. — Ты же был наблюдатель. Я сейчас в расписание внесу, у меня право есть, я штат веду.

Стажёр помотал головой.

— Почему?

Он показал на планшет. Потом на неё. Потом развёл руками.

Рита сидела на холодном балконе и смотрела на маленькую серую фигурку в слишком большом пиджаке.

— Ты боишься стать как они, — сказала она.

Он не кивнул и не помотал головой. Просто отвернулся к окну.

Дальше уговаривать она не стала.

Потом, когда всё началось, Рита не раз вспоминала этот вечер и думала, что стажёр знал уже тогда. Не будущее, конечно, он не пророк. Просто он тридцать пять лет или сколько там просидел в этой конторе и понимал, что бывает, когда штат начинает расти.

...

Наряд пришёл двенадцатого февраля, в четверг, в четыре двадцать утра.

У всех четверых одновременно.

Меня разбудило то, что в тёмной комнате стало светло: панель развернулась сама, без запроса, впервые с августа, и висела в метре от кровати, заливая всё серым.

Я сел.

НАРЯД № 1.Исполнитель: комплект 4471-Э/218 (Шумилов К. С.) в составе группы.Состав группы: 4471-Э/218, /301, /077, /194.

Содержание работ: обеспечить поступление сырья.Объём: 400 (четыреста) ед.Срок исполнения: 30 сут.**Источники сырья определяются исполнителем самостоятельно.**

Оплата по факту приёмки: 120 ед. в распоряжение группы, расширение доступа по узлам (перечень, приложение 1).

Отказ от наряда допускается. При отказе статус активов подлежит пересмотру.

Я прочитал это шесть раз, потом встал, дошёл до кухни и выпил воды из-под крана, чего не делаю.

Четыреста единиц.

По моему курсу это очень много. Мягкая собака Алисы стоит сорок четыре, и это одна из самых дорогих вещей, какие я вообще видел. Обычная позиция: восемь, двенадцать, пятнадцать.

Четыреста единиц, если брать по-хорошему, это штук тридцать или сорок вещей, в которые люди вложились по-настоящему.

Тридцать или сорок человек.

За тридцать суток.

Я стоял на кухне и слушал, как за стеной у соседей играет будильник, и думал не о том, соглашаться или нет.

Я думал о том, что у меня в тетради четыреста двенадцать адресов и что восемнадцать из них с позициями выше тридцати.

Вот такая у меня была первая мысль.

Не «нет». А «хватит ли».

...

Собрались мы в тот же день, вечером, в кабинете Аркадия Львовича.

Кабинет с сентября изменился: появился нормальный стол для совещаний, четыре кресла, кофемашина. На стене висел план развития комбината на два года, который Аркадий Львович нарисовал сам и повесил, потому что ему нравится, когда на стене что-то висит.

Марина приехала прямо из рейса, в спецовке «Транскома», с термосом.

Рита пришла со стажёром.

Аркадий Львович налил всем кофе и сел во главе.

Ему шестьдесят два. За полгода он помолодел лет на пять, не фигурально, а буквально: выпрямился, набрал вес, поменял очки. Люди, у которых ничего не болит внутри, хорошо выглядят.

— Итак, — сказал он. — Все получили?

Все получили.

— Тогда сразу к делу. Я посчитал.

Он открыл ежедневник, тот самый, в клетку, только новый, потому что старый кончился.

— Четыреста единиц за тридцать суток. Оплата сто двадцать плюс расширение. Приложение один я изучил: там разблокировка третьего уровня по Конвертеру, увеличение штата до ста двадцати, расширение инвентаря до сорока восьми ячеек и, самое интересное, снятие лимита по залогу для Магазина.

— Что значит «снятие лимита»? — спросила Рита.

— Значит, я смогу покупать без ограничения по категории изымаемого. — Аркадий Львович снял очки и протёр. — Сейчас у меня потолок: система не берёт залог сверх определённого веса. Всё, что дороже, недоступно.

— И вы хотите, чтобы стало доступно?

— Я хочу, чтобы у меня был выбор, — сказал он. — Это разные вещи, Маргарита.

Марина отхлебнула из термоса.

— А если отказаться?

— «Пересмотр статуса активов», — процитировал Аркадий Львович. — Формулировка мягкая, но означает она ровно одно: нас снова поставят в очередь на возврат. Мы полгода назад из неё вылезли ценой, которую все здесь помнят.

Он посмотрел на меня.

Я помнил.

— Я не пойму, — сказала Марина. — А чего они сами не соберут? Им-то зачем мы?

Ответил не Аркадий Львович.

Ответил стажёр.

Он поднял руку, впервые за всё время, что я его знаю, сделав что-то по своей инициативе при чужих. Когда все повернулись, он показал на себя. Потом обвёл рукой нас четверых. Потом сложил ладони вместе.

Потом показал вверх и развёл руками.

— Он говорит, — медленно перевела Рита, — что мы теперь такие же, как он. Штат. А те, наверху, штатом не работают.

Стажёр кивнул.

— Они распределяют, — сказал Аркадий Львович.

...

Дальше был спор на два часа, и я перескажу его коротко, потому что каждый в нём сказал ровно то, что от него ждали.

Аркадий Львович был за. Он даже не скрывал: ему нужно снятие лимита, и это единственное, что ему нужно.

Марина была за, потому что сорок восемь ячеек это вдвое больше груза, а у неё сын в девятом классе и вопрос с репетиторами.

Рита была против.

Она сказала одну фразу, после которой в кабинете стало тихо на полминуты.

— Вы понимаете, что «сырьё» это чьи-то мамы?

Аркадий Львович поставил чашку.

— Маргарита, — сказал он мягко. — А чем мы полгода назад доказывали, что нас невыгодно списывать? Тем, что мы полезны. Мы сами попросились в оборот. Оборот, это когда работают.

— Я не про это.

— А я про это. — Он подался вперёд. — Вы хотите обратно в накладную? Я нет. Мне шестьдесят два года и я не хочу проходить по описи как тара.

— Я не хочу забирать у людей то, что им дорого.

— А что вы хотите?

Рита молчала.

— Вот и я о том же, — сказал Аркадий Львович и откинулся.

Потом все посмотрели на меня.

Потому что решать было мне: сырьё принимает Конвертер, а Конвертер один, и он у меня.

— Я согласен, — сказал я.

Рита посмотрела на меня так, как смотрела в мае у бытовки.

— Ты хоть подумал?

— Подумал.

— Сколько?

— Всю ночь.

Это была правда. Я думал всю ночь и придумал условие, которое проговорил вслух прямо там, чтобы потом нельзя было отыграть.

— Три правила, — сказал я. — Первое: только у взрослых. Ни одного ребёнка, ни одной вещи из детской, ни при каких обстоятельствах.

Аркадий Львович кивнул.

— Второе: только по добровольному согласию. Я не беру у людей за спиной. Второй уровень позволяет, я знаю. Я не буду.

— А как вы получите согласие? — спросил Аркадий Львович с интересом.

— Куплю.

В кабинете стало очень тихо.

— За деньги, — сказал я. — Живыми, наличными. У нас есть касса, у вас есть комбинат. Человек приносит вещь, я называю цену, он соглашается или уходит. Всё честно.

Марина медленно поставила термос.

— Ломбард, — сказала она.

— Скупка, — поправил Аркадий Львович, и по глазам его было видно, что он уже считает.

— И третье правило, — сказал я.

Я достал тетрадь из внутреннего кармана. Не ту, толстую, с адресами, а тонкую, в которой одна запись.

Положил на стол и открыл на последней странице.

«Ничего не брать у дочери. Никогда.»

«Проверять этот лист каждый день.»

— Это не обсуждается, — сказал я. — Никем. Никогда. Если кто-то из вас однажды предложит, я выхожу из группы в ту же минуту, и Конвертер уходит со мной.

Аркадий Львович посмотрел на страницу поверх очков.

— Разумно, — сказал он. — Записываю в протокол.

И записал.

...

Первый заход я сделал на следующий день, один, никому не сказав.

Не по адресу из тетради. К Женьку.

Он вернулся из Кочкарей в январе, снял комнату на Северной и устроился на автомойку: с ожогом на плече и правой кисти его в цех не взяли, а мойка взяла.

Я приехал в субботу, привёз бутылку и колбасу.

Мы сидели у него в комнате, пили, и он рассказывал, как в Кочкарях зимой, и как мать его пилила, и как он теперь моет по двадцать машин в смену.

Я слушал и смотрел на строчку у него над головой.

Дорожит: мотоциклом (в кредите).Остаточная привязанность (объекты носителя): 1 позиция.

«Бандит» стоял у подъезда под чехлом. Женёк не продал его даже тогда, когда лежал в ожоговом и нечем было платить. Занял у брата, но не продал.

Я открыл Оценщик и посмотрел на мотоцикл через окно.

Остаточная привязанность: 21,4 ед.Выход: 28 ед.

Двадцать восемь.

Одна четырнадцатая наряда за один вечер.

Женёк налил по третьей.

— Костян, — сказал он. — Я тебе, знаешь, спасибо не сказал ни разу. За то, что вытащил.

— Да ладно.

— Не ладно. — Он смотрел в стол. — Я ж тогда полз не туда. Я вообще не помню ничего, только как ты меня за шкирку.

— Жень.

— Дай скажу. — Он поднял стакан. — Я тебя всю жизнь буду должен. Скажешь чего, я сделаю. Любое.

Мы выпили.

Я сидел напротив человека, который сказал мне «любое», и держал в голове цифру двадцать восемь, и знал, что он согласится, если я попрошу. Не за деньги, а так. Потому что должен.

И знал, что после этого над ним будет ноль позиций, и он будет ходить лёгкий, как хожу я.

Я поставил стакан и сказал:

— Жень, у меня к тебе дело.

Он поднял голову.

— Только сразу говорю: подумай сутки. Не отвечай сегодня.

— Да чё думать-то.

— Сутки, — сказал я.

И начал объяснять.

Это заняло сорок минут, и объяснял я честно: и что заберёт, и что он этого не почувствует сразу, и что байк останется стоять, а вот то, чем он для Женька был, уйдёт. И что деньгами я закрою кредит целиком, сто девяносто тысяч, и сверху дам сто.

Женёк слушал, и лицо у него становилось всё более трезвым.

Когда я закончил, он долго молчал.

— То есть он будет стоять, — сказал он наконец, — а мне будет всё равно.

— Да.

— И я даже не пойму, что мне всё равно.

— Скорее всего, нет.

Женёк посмотрел в окно, где под чехлом стоял его «Бандит», за который он платил четвёртый год из пятидесяти двух тысяч зарплаты.

— Костян, — сказал он. — А тебе это зачем?

И вот тут я впервые за весь вечер не нашёл, что ответить.

Потому что честный ответ был такой: затем, что иначе нас пересмотрят как активы.

А это, если произнести вслух в комнате на Северной, где живёт мужик с ожогом на кисти, звучит примерно никак.

— Мне надо, — сказал я. — Много надо. И я решил начать со своих, потому что своим я хотя бы объясняю.

Женёк подумал.

— Ну, — сказал он, — раз надо.

— Сутки.

— Да пошёл ты со своими сутками.

Он встал, вышел в коридор и вернулся с ключами.

Положил их на стол между бутылкой и колбасой.

— Забирай, — сказал он. — Я ж тебе сказал: любое.

Наряд № 1. Исполнено: 0 из 400 ед.Осталось: 29 сут.

Глава 2. Скупка

Ключи Женька я не взял.

Сказал: полежат у меня, пока ты не подумаешь. Он махнул рукой и сказал, что думать не будет, но ключи оставил, и на том мы разошлись.

Я ехал домой в такси и понимал, что если начну с Женька, то на этом и кончусь. Потому что «я тебе жизнью должен» это не согласие. Это долг, а долг я умею брать, я одиннадцать месяцев сам ходил под таким же.

«Доверие» я, кстати, выплатил не сразу. С мая по сентябрь, частями по восемь, как договорился тогда с парнем на «Солярисе»: он приезжал каждые две недели, я отдавал, он писал в отчёте, что должник платит. Последний взнос закрыл в сентябре, и там оставалось совсем немного, я добрал единицами через Аркадия Львовича.

Про то, что бывает, когда человек тебе должен, я знаю с той стороны прилавка.

Поэтому я решил делать так, чтобы никто мне ничего не был должен.

Только деньги.

...

Помещение нашёл Аркадий Львович за четыре дня.

Бывший филиал ритуальных услуг на Кирова, сорок восемь квадратов, закрылся в прошлом году, когда комбинат укрупнил точки. Своя дверь с улицы, решётки на окнах, комната для приёма и подсобка. Даже прилавок остался, старый, со стеклянной витриной, в которой раньше лежали образцы фурнитуры.

Арендную плату комбинат сам себе не платит, так что расходов не было никаких, кроме вывески.

Вывеску я заказал в среду.

ОЦЕНКА И ВЫКУП

Без уточнений, чего именно. Буквы жёлтые на синем, стандартный шаблон из каталога, две тысячи восемьсот рублей.

Аркадий Львович оформил всё за неделю. Комиссионная торговля, отдельное ИП на подставного человека из Кочкарей, договор купли-продажи по форме, кассовый аппарат, журнал приёма. Он это умеет так, как я умею мерить потолки.

— Юридически, Константин Сергеевич, мы скупаем бывшие в употреблении предметы личного обихода, — объяснял он, раскладывая на прилавке бланки. — Это законно, это лицензируется в уведомительном порядке, и нас никто ни о чём не спросит, потому что мы платим налоги.

— А что мы потом делаем с предметами?

— Утилизируем как непригодные к реализации. С актом. — Он поправил очки. — Который подпишете вы. Вы же у нас оценщик.

Прейскурант я установил сам, и это был единственный вопрос, в котором я с ним спорил.

Аркадий Львович предлагал тысячу за единицу выхода. Он посчитал: при тысяче мы закрываем наряд за сто двадцать тысяч живых денег, это ничто для комбината.

Я поставил три.

— Почему?

— Потому что за тысячу человек торгуется, — сказал я. — А за три соглашается сразу и уходит быстро. Мне не нужны очереди из тех, кто сомневается.

Это была правда.

Вторая часть правды, которую я вслух не сказал, была в том, что три тысячи за единицу означают: обручальное кольцо стоит сорок тысяч, а не тринадцать. И человек, который отдаёт кольцо за сорок, может себе потом объяснить, зачем он это сделал.

За тринадцать не объяснишь.

Я хотел, чтобы они уходили с суммой, которую можно оправдать.

...

Рита приехала в пятницу, накануне открытия.

Я как раз расставлял стулья вдоль стены, потому что Аркадий Львович сказал, что люди должны сидеть, а не стоять.

Она вошла, не поздоровавшись, обошла помещение по периметру и остановилась у прилавка.

Посмотрела на витрину, где я уже положил табличку с прейскурантом.

— Три тысячи, — сказала она.

— Да.

— За что?

— За единицу выхода.

— Костя. — Она посмотрела на меня. — Я спрашиваю: за что три тысячи.

Я поставил стул.

— За то, что человек перестаёт держаться за вещь, — сказал я. — Вещь остаётся. Просто она становится обычной.

— Ты сам это слышишь?

— Слышу.

— И нормально?

— Рит, — сказал я, — наряд четыреста единиц. Тридцать суток. Альтернатива написана в той же бумажке: пересмотр статуса активов. Ты помнишь, что было в августе. Ты тогда стояла посреди двора и держала руль.

— Помню, — сказала она. — Я тогда думала, мы вместе.

Она пошла к двери, у двери остановилась.

— Я на работу вышла, — сказала она. — Обратно в «Шустрик». Самокат взяла в аренду, у них теперь можно.

— У тебя пятьдесят тысяч от Аркадия.

— Я отказалась.

— На что ты будешь кормить шестьдесят человек?

— Сорок, — поправила Рита. — Придумаю.

И вышла.

Через стекло я видел, как она отстёгивает самокат от перил, надевает шлем и уезжает.

Сорок серых фигур в плохих костюмах, которые никто, кроме нас, не видит, остались у неё дома, и кормить их надо крупой и хлебом раз в трое суток, а курьер в феврале зарабатывает тысяч двадцать пять, потому что зимой заказов меньше.

Она это знала, когда отказывалась.

...

Открылись в субботу, в восемь утра.

Первые сорок минут не было никого.

Я сидел за прилавком, смотрел в окно на пустую Кирова и думал, что мы идиоты: никакой рекламы, кроме объявлений в двух городских пабликах и десяти бумажек на подъездах, никто не знает, что это вообще такое, и вывеска «Оценка и выкуп» в этом городе читается как ломбард, а ломбардов на Кирова три штуки.

В восемь сорок вошла первая.

Женщина лет пятидесяти пяти, в пуховике, с пакетом. Остановилась у порога.

— Здравствуйте. А вы что принимаете?

— Здравствуйте. Личные вещи.

— Какие?

— Любые, — сказал я. — Которые вам дороги.

Она стояла и смотрела на меня.

— В объявлении написано, что платите много.

— Платим по оценке.

Она подошла к прилавку и достала из пакета коробочку. Обычную, из-под чая, обмотанную резинкой.

Внутри было обручальное кольцо. Мужское, широкое, потёртое, золото пятьсот восемьдесят третьей пробы, тех советских времён, когда делали толстые.

Остаточная привязанность: 11,2 ед.Выход: 14 ед.

— Четырнадцать единиц, — сказал я. — Сорок две тысячи.

Она моргнула.

— Сколько?

— Сорок две тысячи рублей.

— Это же… — Она взяла кольцо, взвесила на ладони. — Это же грамма четыре. Мне в ломбарде за него двадцать две давали.

— Мы платим не за золото.

— А за что?

И вот тут я первый раз произнёс вслух то, что потом говорил, наверное, тысячу раз.

— Мы платим за то, что вы его храните.

Женщина стояла и смотрела на кольцо.

— Муж умер в двадцать первом, — сказала она.

Я молчал.

— Я его четыре года в коробке держу. Достаю иногда. — Она положила кольцо на стекло. — Вы его переплавите?

— Утилизируем.

— И что дальше будет?

— Дальше, Людмила Сергеевна, — я прочитал имя в паспорте, который она уже положила рядом, — оно будет просто кольцо. Оно у вас останется в памяти, всё останется. Просто вы перестанете его доставать.

Я говорил это ровно, как объясняю коэффициент износа.

Она оформляла бумаги восемь минут, и три раза останавливалась.

Потом взяла деньги, пересчитала, убрала в кошелёк и вышла.

Через две минуты вернулась.

— А обратно выкупить можно?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Она постояла в дверях, кивнула и ушла.

...

Дальше пошло.

К одиннадцати в зале сидело шесть человек, к часу стульев не хватало.

Паблики сработали: кто-то выложил скрин объявления с подписью «в Верхнекамске платят по сорок косарей за бабушкино кольцо, не понял что за развод», и под ним набралось двести комментариев, из которых половина была «это органы» и «на органы записывают», а вторая половина адрес и время работы.

Я принял в тот день тридцать одного человека.

Расскажу про пятерых, потому что остальные были похожи на этих.

Парень девятнадцати лет. Принёс гитару. Хорошую, акустическую, тысяч на двадцать пять.

Выход: 2 ед.

— Шесть тысяч.

— Чего? — Он аж отступил. — Она двадцать пять стоит.

— Вы её когда купили?

— В январе.

— Сколько играете?

Он замялся.

— Ну… учусь.

— Вот поэтому две единицы, — сказал я. — Мы платим не за вещь. Через три года вернётесь, будет тридцать.

Он ушёл с гитарой, обиженный, и я подумал, что это хорошо: пусть в городе ходит слух, что тут не всё берут и не всё дорого.

Мужчина лет сорока. Принёс наградной нож в футляре, отцовский, с гравировкой.

Выход: 19 ед. Пятьдесят семь тысяч.

Он не торговался и не думал. Сказал: «Давай». Подписал, взял, ушёл за четыре минуты.

Я посмотрел ему вслед и открыл Оценщик.

Остаточная привязанность (объекты носителя): 0 позиций.

Ноль.

Нож был последним. Он пришёл, отдал последнее и ушёл лёгкий.

Вот тогда мне первый раз стало неуютно по-настоящему, потому что я знаю, как это ощущается изнутри.

Женщина с детскими вещами. Принесла коробку: распашонки, первые ботиночки, бирку из роддома.

Выход: 38 ед.

Сто четырнадцать тысяч.

Я посмотрел на неё. Лет тридцати пяти, спокойная, в очках.

— Ребёнок ваш?

— Мой.

— Он сейчас где?

— В школе, — сказала она. — Второй класс.

И вот тут я нарушил бы своё же первое правило, если бы читал его буквально: ни одной вещи из детской.

Я его читал буквально.

— Не возьму, — сказал я.

— Почему?

— Правило такое. Детские вещи не берём.

— Это мои вещи, — сказала она. — Я их храню, не он. Ему восемь лет, он про эту коробку не знает.

Она была права.

Привязанность в бирке из роддома была её, материнская, и ребёнок тут вообще ни при чём. Формально это была её собственная позиция, точно такая же, как кольцо у Людмилы Сергеевны.

Я всё равно не взял.

— Извините, — сказал я. — Правило.

Она пожала плечами и ушла с коробкой, и я до сих пор считаю, что тогда поступил правильно по одной-единственной причине: потому что не смог бы потом объяснить себе разницу.

...

Четвёртый был Соловьёв.

Не директор комбината, однофамилец, мужик лет сорока пяти, в рабочей куртке, водитель автобуса.

Он принёс сумку, и в сумке было много: фотоальбом, две шкатулки, вязаная шаль, пачка открыток, брошка.

Я разложил всё на прилавке и стал считать.

Фотоальбом: 9 ед.Шкатулка (деревянная): 4 ед.Шкатулка (жестяная, с пуговицами): 6 ед.Шаль: 5 ед.**Открытки (пачка, 31 шт.): 2 ед.**

Общий выход двадцать шесть единиц. Семьдесят восемь тысяч.

Он стоял и ждал.

— Чьё это? — спросил я.

— Матери.

— Она в курсе?

Соловьёв посмотрел на меня.

— А это важно?

Я открыл рот и понял, что не знаю, что ответить.

Потому что по механике неважно совсем. Привязанность лежит в вещи, а не в том, кто её принёс. Я это выяснил ещё в апреле, когда сдал в Конвертер чужую лягушку из разбитой «Приоры» и получил одиннадцать единиц безо всяких побочных эффектов.

Вещь заплатит одинаково, кто бы её ни принёс.

А второе моё правило звучало так: только по добровольному согласию.

Согласие тут было. Соловьёв соглашался совершенно добровольно, он сам пришёл, сам принёс и сам просил.

Просто он был не тот, у кого забирают.

— Она жива? — спросил я.

— Жива. В Северном живёт, отдельно. — Он поправил сумку. — Слушайте, мне это всё в наследство отойдёт через два-три года, врачи сказали. Оно у неё в шкафу лежит, она его не достаёт даже. А у меня сын в этом году поступает, и там платное.

Всё, что он сказал, было правдой.

И я взял.

Отсчитал семьдесят восемь тысяч, оформил договор на его паспорт, поставил галочку в журнале.

Он ушёл, а я стоял за прилавком и складывал шаль, и думал, что где-то в Северном сидит старая женщина, у которой сегодня стало на пять позиций меньше, и она об этом узнает только тогда, когда в следующий раз откроет шкаф и обнаружит, что ей не хочется в него заглядывать.

Правило не нарушено.

Оба правила целы.

Я эту мысль от себя отогнал и позвал следующего.

...

Пятая была бабка.

Лет восьмидесяти, маленькая, в платке, с сумкой-тележкой. Села на стул, отдышалась и только потом подошла.

Достала из сумки пачку писем, перевязанную бечёвкой. Пачка была толстая, писем сорок.

Остаточная привязанность: 24,1 ед.Выход: 31 ед.

Девяносто три тысячи.

Самое дорогое, что я видел за день.

— Тридцать одна единица, — сказал я. — Девяносто три тысячи рублей.

Бабка кивнула, будто я сказал что-то ожидаемое.

— Это Витины, — сказала она. — Из армии. Он в шестьдесят восьмом служил, в Чехословакии, там как раз всё это было. Писал каждую неделю.

— Он…

— Умер в девяносто четвёртом.

Она положила ладонь на пачку.

— Я, милок, не продавать пришла, — сказала она. — Я цену узнать.

Я не сразу понял.

— В смысле?

— В прямом. — Она смотрела на меня спокойно, снизу вверх. — Мне соседка сказала, тут оценивают. Я и пришла узнать, сколько стоит.

— Зачем?

Бабка пожала плечами.

— А просто, — сказала она. — Я ж не знала.

Она сидела и смотрела на письма, и мне показалось, что она улыбается.

— Девяносто три тысячи, — повторила она. — Надо же.

Потом завязала бечёвку потуже, убрала пачку в сумку-тележку и пошла к выходу.

У двери обернулась.

— Спасибо вам.

— За что?

— Ну как, — сказала бабка. — Я теперь знаю, что у меня дома лежит.

И ушла.

Я сидел за прилавком минут пять и ничего не делал.

За весь день она была единственная, кто вышел отсюда богаче, чем вошёл.

...

Последним пришёл Женёк.

В седьмом часу, когда в зале уже никого не было и я считал.

Он вошёл, постоял у двери, оглядел помещение, стулья, вывеску изнутри.

— Ништяк, — сказал он. — Серьёзно всё.

— Садись.

— Не, я на минуту.

Он подошёл к прилавку и положил на стекло ключи. Те самые, от «Бандита».

— Костян, я подумал.

— И?

— Я подумал, что ты мне ничего не должен, а я тебе должен, — сказал Женёк. — И вот пока так, я ничего продавать не буду.

Я поднял на него глаза.

— В смысле?

— В прямом. — Он потёр шею. — Я ночь думал. Ты мне тогда всё честно рассказал, и деньги предлагал честные, и кредит закрыть. И я бы согласился. Вчера соглашался.

— А сегодня?

— А сегодня я утром пошёл в гараж и посидел на нём, — сказал Женёк. — Просто посидел, он всё равно не заводится зимой. И понял, что я не хочу перестать его любить.

Он смотрел в сторону.

— Знаешь, у меня чего есть-то? Комната на Северной и байк в гараже. Всё. Я в тридцать четыре года с ожогом на руке машины мою. Если я перестану его любить, то у меня вообще ничего не будет. Не по деньгам, а вот так.

Он постучал костяшками по стеклу витрины.

— Ты пойми, я не против тебя. Скажешь помочь с чем другим, я помогу. Хоть грузить, хоть охранять.

— Жень.

— Чего?

— Правильно решил, — сказал я.

Он посветлел.

— Ну и ладно тогда.

Забрал ключи, сунул в карман и пошёл.

У двери обернулся.

— А ты тут чего, каждый день сидеть будешь?

— Месяц точно.

— Ну заходи ко мне, — сказал Женёк. — В воскресенье. Я пельменей наделаю.

И ушёл.

...

Кассу я закрыл в половине восьмого.

Итог дня. Принято: 24 сделки. Выплачено: 741 000 руб. Получено сырья: 247 ед.

Двести сорок семь единиц за один день.

Наряд был четыреста за тридцать суток. Я закрывал его больше чем наполовину за одну субботу.

Я сидел за прилавком с журналом и калькулятором, и вокруг меня на стекле лежало то, что осталось после сделок: кольцо в коробочке из-под чая, наградной нож в футляре, фотоальбом Соловьёвой из Северного, вязаная шаль, две шкатулки, брошка, стопка открыток.

Всё это надо было прогнать через Конвертер и оформить акт утилизации.

Я начал с кольца.

Открыл рамку, положил, дождался.

Принято. Начислено: 14 ед.Побочный эффект отсутствует. Сырьё не принадлежало носителю.

Кольцо не исчезло и не сгорело. Оно осталось лежать в рамке, и я его вынул и положил обратно в коробочку, и оно было точно такое же, как двенадцать часов назад.

Просто теперь над ним висело:

Остаточная привязанность: 0,00 ед.

Ровно то же самое, что над обрезком трубы на пункте приёма.

Я прогнал всё за сорок минут.

Потом сложил вещи в коробку, отнёс в подсобку и поставил на полку, потому что выбрасывать их у меня рука не поднялась, а в акте я написал «утилизировано».

Первая ложь в документе за восемнадцать лет.

Ну, в смысле, за то время, что я вообще пишу документы.

...

Домой я приехал в девять.

Алисы в эти выходные не было: Наташа увезла её к своей матери на два дня, ещё в четверг предупредила.

Я поел, помылся, сел на кухне.

И тут поймал себя.

Я сидел, смотрел в тёмное окно и считал.

Двести сорок семь единиц за день. Если так пойдёт, наряд закроется за трое суток. Потом ещё двадцать семь дней, и если держать темп, то это семь тысяч единиц, а по прейскуранту это двадцать один миллион выплат, чего комбинат не потянет, значит, придётся снижать цену до полутора, а при полутора люди начнут торговаться, значит, надо…

Я остановился.

Потому что следующая мысль в этом ряду пришла сама и звучала так.

Сорок четыре единицы это сто тридцать две тысячи.

Я её не звал.

Она просто встала в очередь вместе с остальными цифрами, как встаёт любая цифра, когда ты весь день считаешь: спокойно, по порядку, без всякого выражения. Мягкая собака с оторванным ухом, которая сейчас лежит у Наташиной матери на диване рядом с моей дочерью.

Сто тридцать две тысячи.

Я встал, открыл нижний ящик, достал тетрадь и прочитал четыре слова, хотя утром уже читал.

Потом сел обратно и написал на той же странице, ниже:

«Не считать её в рублях.»

Посмотрел на это.

Зачеркнул.

Написал заново:

«Считать. Всё равно будешь. Просто никогда не произносить вслух.»

Потому что первый вариант был враньём, а я себе за этот год наврал достаточно.

Наряд № 1. Исполнено: 247 из 400 ед.Осталось: 28 сут.