Урок истории

Глава 1

УРОК ИСТОРИИ

Пять двадцать. Улицу за окном освещают два тусклых фонаря. Из-за густо падающего снега тяжело что-либо разобрать: всё сливается в монотонно-серую простыню, не пропускающую свет.

Валерий Александрович не часто встречал такое раннее утро. Точнее, это было впервые — из-за нововведений на работе. Вчера директор школы сказал, что учебная программа меняет курс.

— Детей надо учить по-новому. Всё меняется, Валерий. Стране нужны умные люди. Да, я знаю, у нас было по-другому. Возможно, более правдиво. Но зачем им правда? Всё и так очень сложно. — сказал Михаил Дмитриевич и протянул новый учебник.

Книга была серой. Обложку не украшали картинки — только полоски, светло- и тёмно-серые. «ИСТОРИЯ. ПО ГИНУ». Издательство — ГОСУДАРСТВО. Больше ничего. Ни печатного двора, ни имён авторов, только обобщённое название страны, в которой он родился.

Кто же такой Гин? Историк нашего времени. Хотя какой он историк... Скорее философ. Чтобы быть настоящим хронистом, нужен огромный кладезь знаний: теории происхождения государств, войн, правовых учений. Валерий считал таких мыслителей псевдоинтеллектуалами. В особенности автора этой книги. Неизвестно, почему его удостоили обложки учебника по истории… Хотя нет, известно.

История ушла на второй план, когда начали меняться ориентиры страны. Молодым умам не обязательно знать правду. Её не обязательно изучать. Важно не то, что было, а как они к этому относятся.

Именно новый курс и помешал учителю выспаться. Нужно было освоить материал, но вчера не осталось сил, и дело перенеслось на утро. Читая первый раздел — относительно недавнюю двухсотлетнюю историю, — Валера впадал в шок. Личности, которых ещё вчера публично осуждали, ненавидели и боялись вспоминать, теперь становились примерами. Некоторых называли героями. О них говорили как о стратегах, полководцах, гениях и патриотах, замалчивая бесчисленные преступления.

От чтения оторвала сирена, уже привычная для района. После переселения по профессиональной принадлежности Валера стал жить в «Бюджетническом» районе. Помимо учителей, здесь жили врачи, клерки, средние специалисты, а ещё библиотекарь, с которым он был в дружеских отношениях, и два работника музея.

Спустя два часа чтения, в семь двадцать, по району ездили «Шелухи» — так теперь называли прежнюю полицию. В отличие от «Абсолюта», они имели более вменяемый вид, были чуть ниже ростом и умели разговаривать. Примитивно, глупо, пуская слюни, но разговаривать.

Утренние поездки были нужны для подъёма среднего класса — гаджеты находились под запретом. После «Слияния» из техники в квартирах остались только холодильники и телевизоры. По ним шёл один-единственный канал, и после каждого просмотра нужно было убирать кислотную лужу под экраном.

Странности начали происходить внезапно. В моменте, который все пропустили. Имбецилы, патрулирующие улицы и избивающие людей. Жидкость органического происхождения, окутывающая всё, чего касается новый мир. Абсолютное отупение людей, с которыми Валера когда-то общался. Будто что-то новое и страшное пыталось проникнуть в реальность. И, к сожалению, у него получалось.

Валера вышел из дома и пошёл на остановку. Логистика в районе была хорошей. У каждого имелось расписание, по которому он выходил и возвращался. В автобус вместе с ним садилось ещё двадцать четыре человека, и почти всем хватало места.

Библиотекарь, Дмитрий Константинович, — мужчина лет шестидесяти, ростом чуть ниже среднего, с добрыми глазами и ещё не до конца поседевшими усами — ехал в это же время. С учителем они были знакомы несколько лет, ещё до переселения и «Слияния». Валерий любил заходить к нему и брать книги, не рекомендованные для его класса: старые учебники по истории, классическую литературу, биографии, даже кое-что фэнтезийное — то, что любил и сам старик. На этом и сошлись.

— Нездоровый у тебя вид — первым заговорил Дмитрий Константинович.

— Поручили по новому учебнику преподавать. Сидел учил эту брехню.

— Да, Валер. Что только не придумают, чтобы жить хорошо стало — с насмешкой отозвался старик.

— Полный бред. Будто с ума сошли. Дети, наверное, хохотать будут, когда услышат, что там написано.

— Дай бог. Сегодня за книжкой зайдёшь? А то давно тебя не было.

— Постараюсь. В семь надо быть дома, край — в девять, до комендантского часа. А работы навалилось, не знаю, разгребу ли к вечеру.

— Ну, хорошо. Буду ждать. Как раз обсудим.

Дмитрий Константинович вышел на своей остановке — через две от пункта посадки.

До школы оставалось ещё двадцать минут езды. Валера упёрся лбом в окно, напевая обрывки старых мелодий, которые остались только в голове. Музыки больше не было.

В школе воняло. Запах чего-то кислого доносился ещё со двора. Когда учитель зашёл, он стал ярче. Напоминал рвоту вперемешку с гниющими овощами и чуть не вызвал у Валеры рвотные позывы, но он сдержался. Немного постояв и привыкнув к запаху, он пошёл в учительскую. Охранника на входе не было, и поинтересоваться, что за вонь, не представлялось возможным. Впрочем, охранником был шелухой, и неизвестно, чувствует ли он запахи вообще.

В учительской находились трое. Учитель закона Антонина Игоревна, завуч по новому госстандарту Никита Анатольевич и уборщица Зина, почти глухая. Как только зашёл Валера, стало тихо. Эти двое перестали ворковать. «Ну и слава богу» — подумал про себя учитель.

Вообще он считал их неприятными ещё до того, как всё началось. Антонина была огромной женщиной с обезьяньим телосложением. Голова и тело наклонены чуть вперёд, а остальная часть, в которой и содержался почти весь вес, оттопырена назад. Ей было за пятьдесят. Женщина умная, но противная, язвительная и трусливая. Выразить недовольство старшим коллегам боялась и плакалась то уборщицам, то учителям помоложе.

Никита, или Никитос, как его тихо называли школьники, был не менее противным. Как только стал завучем, его начали ненавидеть и учителя. Раньше он слова боялся сказать, отыгрывался на учениках. Выглядел несуразно. Если у исторички было обезьянье тело, то у него — лицо. Массивная надбровная дуга, большой череп, большой рот, но при этом длинное и тощее тело. Ему было тридцать два. Может, из-за этого сходства они так любили друг друга.

— Валерий Александрович, здравствуйте. Как ваши дела? — с огромной улыбкой, обнажая жёлтые зубы, спросил завуч.

— Здравствуйте. Всё хорошо. А что за запах по школе? — после небольшой паузы спросил учитель.

— Какой запах? — вмешалась Антонина.

— Это Валерий, наверное, про новопривезённую технику. Не знаю, почему вам не нравится. Небольшое амбре есть, но напоминает запах моторного масла, не более.

— Резковат. А что за техника? — спросил Валера, желая узнать, от чего смрад.

— В школу привезли новые рупоры, компьютеры и плазменный телевизор. Его повесят напротив входа. Лидер района позаботился — с гордостью сказал Никита.

— Отлично — сухо проговорил учитель и сел заваривать чай.

Продолжать разговор с ним, судя по всему, не хотели. Ну и хорошо. Ещё Валере показалось странным, что они по-другому ощущают запах. Ладно Антонина, её можно списать на возраст. Но Никита Анатольевич... Хотя, может, тоже чувствует, просто обеляет новую технику, от которой не будет особого толка.

Рупоры будут каждую перемену еле слышно для уха трактовать основные законы государства. Во время уроков уборщицы будут бегать и убирать жижу, которая лужами расплывается под ними и издаёт гнилостный запах. По телевизору будут крутить марши, показывать солдат, вербовать сегодняшних школьников. «ЭТО ГОРДОСТЬ!» — кричат из телевизора. Но молчат о двух путях развития солдата. Либо могила, либо отупение до уровня цепной собаки. Так меняет людей война.

За почти десять лет Валера видел столько этих военных. Мальчишки уходили из школы туда, а через несколько месяцев возвращались невероятно изменившимися. Некоторые вырастали до двух метров. А так — все как один. Лысые, пустые, огромные, немые.

В таких размышлениях прошло почти двадцать минут. Нос начал адаптироваться к режущему рецепторы запаху. Для Валеры было непонятно, хорошо это или плохо. Он знал, что между запахом, жижей, этой новой органикой и массовым отупением есть связь. Был страх, что, вдыхая эту кислоту, клетки мозга неминуемо сгорают и с каждой секундой он всё больше становится похож на тех, кто патрулирует улицы. Но, стараясь об этом не думать, Валера пошёл к своему классу. Урок начнётся через семь минут.

Зайдя в кабинет, он увидел, что всё как обычно. Даже лучше. Дети вели себя спокойно. Даже заводилы класса, которые любили навести шума, сидели и слушали. Это пугало. Все до единого смотрели на учителя заинтересованными глазами и даже задавали вопросы. Причём вопросы неправильные. Дети не спрашивали: «А почему месяц назад вы рассказывали другое? Почему месяц назад люди, которых убивали, над которыми издевались и мучили, были жертвами, а сейчас они провокаторы и террористы? Почему тех, кого мы вчера называли палачами, сегодня объявили святыми?» Ученикам было не это интересно. Они спрашивали, какие ещё подвиги совершали «новые герои». Осуждали жертв репрессий, массовых убийств и искренне считали, что те заслужили свою участь.

Валера начал думать, что он во сне. Дети, которые ещё недавно спорили буквально обо всём, хотели докопаться до истины и даже строили фантастические теории, теперь послушно сидели и впитывали информацию без капли сомнения.

Начала кружиться голова. Непонятно от чего. Возможно, от запаха, а возможно, и от происходящего сюра, в который трудно было поверить. Валера сел и поручил детям писать конспект по новому учебнику. Сам начал сканировать детей глазами. Смотрел, боясь увидеть что-то новое. И увидел.

За последней партой сидел Коля. Он ничем не выделялся: ни громкий, ни тихий. Обычный ученик. Иногда получал четвёрки, чаще тройки. Истерик не закатывал, задирой не был. В общем, самый обычный школьник. Но сейчас он отличился. Единственный, кто не писал. Сидел и смотрел в сторону доски, где сидел учитель. Было непонятно, куда именно он смотрит. Глаза у него помутнели и приобрели неудивительный для этого мира оттенок — зелёный.

Учитель ничего не стал говорить. Было не по себе. Он просто молча рассматривал ученика со странной уверенностью, что тот его не видит. Помимо глаз, внимание привлекли уши. Из слухового прохода текла густая капля, небольшая, но заметная. На самом ухе выросли прыщи. Они облепили всё ухо и будто пульсировали. Их были десятки, даже сотни. Ухо походило на кусок теста, который от жары пошёл пузырями.

Валера попытался проморгаться. Он не мог поверить. И страшнее всего было то, что никто, кроме него, будто не видел этого.

Остаток урока прошёл в тишине. Ему молча отдали тетради, и учитель побрёл с ними в кабинет. Остаток рабочего дня прошёл спокойно. Только запах не давал покоя. Рупоры и телевизор уже поставили. Валера не увидел, кто этим занимался. Скорее всего, поручили рабочему или охраннику. Рабочий был единственным человеком в школе, который абсолютно плевал на все расписания и появлялся, когда хотел. Постоянно пил. И был единственным в своей должности. Никто другой заступать на неё не хотел. Привычную зарплату больше не платили. Выдавали пайки и льготы. Его кормили консервами и хлебом, из льгот — только тёплая вода и проезд на автобусе, который он игнорировал. Ещё всем было непонятно, откуда он брал алкоголь. Последние полгода тот был под строгим запретом. Распитие наказывалось по всей строгости: могли уволить или вообще упечь в диспансер для зависимых. Но, понимая, что никто не придёт на его место, работники школы старались закрывать глаза на перегар и опоздания.

Просидел Валера в школе до пяти часов. Работы, которой он боялся, оказалось не так много, и он быстро всё завершил. Собрался и пошёл в библиотеку.

Добираться пришлось пешком, так как до проезда по талону был ещё час. Валера шёл, осматривая, что стало с городом, в котором он родился и вырос. Дороги были в хорошем, почти идеальном состоянии. Неудивительно: по ним почти не ездили машины. Только служебные — пожарная, скорая, микроавтобусы Шелухов. Изредка появлялись чиновничьи машины. Такая была у директора и людей, занимавших не последние должности в администрации.

Скверы и парки пустовали. Иногда там можно было выловить детей или школьников постарше, занимающихся чем-то запрещённым: распивающих или курящих. Но такую картину Валера видел последний раз полгода назад, когда ещё не было такой строгости в комендантском часе. Не было постоянных пеших патрулей, да и в принципе этих вертухаев было меньше, чем сейчас.

Он шёл вдоль дороги по полностью пустой улице. Магазины были закрыты — нечем расплачиваться. Большие магазины национализировали, теперь они служили пунктами хранения и выдачи продуктов по талонам. Таких на пути у учителя было двое, но нужды заходить не было.

Валера заметил ещё одно изменение: на каждом четвёртом столбе висели мегафоны. Оголовки столбов были ржавыми и выглядели ненадёжно. Складывалось ощущение, что через несколько недель или месяцев они обломаются. «Если эта жижа так воздействует на металл, как же она по здоровью лупит», — злобно проговорил про себя Валера.

Раздался свист тормозов. Он повернулся. Служебка. Красные символы на чёрном фоне — КРЮ009 — заставили сердце биться чаще. Дыхание участилось, руки начали нервно хватать внутренние стороны карманов дублёнки. Это были силовики. Если и была мельчайшая надежда, что это просто белый автобус, то номера её рассеяли. КРЮ — специальный служебный номер, да и цвет номеров не гражданский.

Вышло двое. Огромные, под два метра. Одетые в синие комбинезоны, украшенные бирками на груди: КРЮ и восемь цифр. У каждого свой номер. Головы лысые. Лица изорваны морщинами. Морды походили на бульдожьи. Кожи на черепе было будто слишком много, и она складывалась гармошкой. Собственно, она и мешала говорить.

— Зрасстуйте — вырвалось вместе с жидкостью изо рта у громилы.

— Здравствуйте — чуть заикаясь, выдал учитель.

— Документ пжжалст — сказал полицай, и морщины разъехались, оголяя несколько острых и редких зубов. Он улыбался.

Валера достал рабочую корочку, бумагу о месте жительства и БИН — бумажный идентификационный номер. Громилы осмотрели документы.

— Коро менясь — непонятным шипением донеслось из самой широкой дырки. Документы протянули обратно.

— Спасибо — было непонятно, что ему хотели донести, но переспрашивать было страшно. Документы отдали, да и чёрт с ними.

Они развернулись, ловко запрыгнули в машину. Несмотря на габариты, они были очень юркими и быстрыми. Валера не раз видел, как они гонялись за нарушителями. Завелись и очень быстро скрылись за первым же поворотом. Пропали так же быстро, как и возникли.

Тремор не до конца отпустил, но надо было двигаться дальше. Такие встречи очень пугали. Было страшно от непонимания и невозможности предсказать, что будет дальше. Эти создания, людьми их было тяжело назвать, были обделены умом. И знать, что в их голове, мог только их создатель.

Библиотека в новом мире вообще перестала пользоваться спросом. Если раньше сюда изредка заглядывала интеллигенция или школьники со студентами, то сейчас уже два месяца в ней появлялись лишь двое. Объём книг сократился на семьдесят процентов. Забрали всю иностранную литературу, почти всю художественную. Остались старые учебники по биологии, химии, физике, математике. Всё, что касалось точных наук, осталось неизменно лежать на полках. А вот там, где была фантазия, история или философия, было нещадно пережёвано новой системой. Без следов.

Зайдя в библиотеку, Валера услышал суетливый топот и хлопок дверцей шкафа. Он сразу понял, что прячет старик. Робко выйдя из-за угла, Дмитрий увидел друга и выдохнул.

— Напугал ты меня. Не думал, что так рано придёшь — сказал старик.

— Что спрятал? — улыбнувшись, спросил Валера.

Библиотекарь молча пропустил гостя в холл и закрыл на шпингалет дверь, которая до его прихода была открыта. Библиотека была небольшой. Вдоль стен стояли полупустые стеллажи вперемешку со шкафами. На полках — книги нового образца. От современных авторов, безвкусные и до стыда пропагандистские. Но старик запрятал на одной из полок шкафа, между новыми учебниками права, настоящую литературу.

На стол упали две книги с названием «Пропаганда», одна обшарпанная «Убить пересмешника», нетронутый «Мартин Иден» и необычная, которую учитель доселе не видел, — «НОВЫЙ МИР».

Старик с неё и начал. Сказал, что только недавно её обнаружил, и ему кажется, что она оказалась здесь случайно. С партией книг по новому праву привезли и её. Это была партийная книжка для верхушки, и вообще непонятно, как она оказалась в этой библиотеке. Старик уже прочёл её. Там рассказано о «Слиянии», изменении людей, новой биологии и всём том, что интересовало Валерия.

— Дашь мне её? — спросил учитель.

— Нет. Я не могу её никому доверить, даже тебе. Я знаю, где её спрятать, до лучших времён. Если хочешь, можешь читать, но только здесь — ответил старик.

— Пожалуйста. Мне хватит одной ночи, и я отдам.

— Нет. Я продержу её здесь неделю для тебя и увезу. Это всё, что я могу сделать.

Валера понял, что Дмитрий Константинович не уступит, и согласился на его условия. У него было два часа на освоение книги, которая была довольно толстой. Выглядела она внушительно. Толстая обложка сочного яблочно-зелёного цвета так и манила к прочтению. Внутренний трепет не давал спокойно начать: руки тряслись, а сердце колотилось, как после сегодняшней встречи. Но Валера начал.

Он раскрыл книгу. Страницы были плотными, будто не бумажными, а из какого-то нового материала — гладкого, холодноватого на ощупь. Пахло типографской краской, но под ней угадывался другой запах, слабый и неприятный, как от мокрой земли. На титульном листе значилось: «НОВЫЙ МИР. Основы устройства». Ни автора, ни года. Только зелёная эмблема внизу — спираль, уходящая внутрь себя.

Два часа пролетели незаметно. Библиотекарь уже суетливо собирался домой и торопил читателя. Через пять минут библиотека опустела. Книги были перепрятаны в подпол, потому что закон запрещал оставлять входные двери запертыми. Шелухи имели право посещать любые здания в любое время. Это не очень пугало старика: они появлялись у него только при поставках литературы. Проверок не было уже года два, после последней утилизированной запрещённой книги. За исключением тех, что библиотекарь смог спрятать.

Уже сидя дома, Валера записывал, что запомнил. Это казалось ужасным, хоть он прочёл едва ли одну пятую всей книги.

Страна закончила войну около года назад. Выход из неё не был ни победным, ни пораженческим — его просто не существовало в привычном смысле. Условием мира стало сильнейшее биологическое оружие, разработанное ещё до «Слияния» в закрытых институтах. В книге его называли «Яд Гина», хотя сам Гин, судя по сухому примечанию, был не создателем, а лишь систематизатором. Настоящих авторов не указывали. Только номера лабораторий, стёртые и заменённые аббревиатурами.

Правительство поставило мир перед выбором. Либо страна в течение недели наносит по противнику удары атомными боеголовками, начинёнными аэрозольной формой вещества. Либо Всемирное сообщество стран подписывает документ бессрочного действия о полной неприкосновенности. Никаких боевых действий и вмешательств, никаких санкций и информационного давления на народ. Полная изоляция.

Подписали.

Внешние проявления начались позже, после так называемой «полномасштабной вакцинации» солдат. Валера несколько раз перечитал этот термин, но в книге он повторялся без пояснений. Вакцинация. Будто речь шла о защите от болезни, а не о её внедрении.

Яд воздействует на центральную нервную систему. В тексте упоминался «белковый каскад», разрушающий связи между лобными долями и лимбической системой. Простыми словами — человек утрачивает способность самостоятельно мыслить. Не тупеет, а именно перестаёт быть. Эмоции не исчезают, но становятся рудиментарными, как аппендикс: злость есть, страх есть, а осознания нет. Остаётся только подчинение.

Валера откинул ручку, будто только сейчас осознав всю трагедию и безвыходность маленького мира, в котором его заперли. В эту ночь он не спал.

На следующий день Валера начал превращаться в мертвеца. Он ходил с утра по квартире и был убеждён, что скоро сойдёт с ума. Лишится воли и умения мыслить.

В автобусе старика не было. Сердце ёкнуло, и учитель сразу догадался, в чём дело: убили. Эта мысль сжирала, но хотелось верить, что он не прав.

В школе всё шло своим чередом. Вонь, зелёные лужи, безвольные ученики, бродящие по коридорам без былых криков и веселья. Урок Валера кое-как отвёл. Монотонно рассказывал то, что написано в новых учебниках, пока не начал вслушиваться в свои слова. Из его рта уже минут пять рвалось то, что он вычитал из запретной книги. Впервые за день он почувствовал эмоцию — страх. Пелена спала, и он пришёл в себя.

Смотря на детей, он увидел удивление. Широко открытые глаза, у кого-то даже рты. Вопросительный взгляд и злость. По глазам, сжирающим учителя, было понятно, что злятся они не на правду, а на него.

Его спас звонок, после которого он немедленно собрал вещи и ушёл в учительскую. В комнате никого не было. Он сел и попытался имитировать обычную работу. Но по голове молотом била пульсация. Животный ужас вселяла мысль, что они расскажут. Мозг рисовал картины врывающихся громил при каждом звуке шагов в коридоре. Но Валера понимал: уходить сейчас нельзя. Если есть маленький шанс, что дети ничего не рассказали, то, уйдя, он точно привлечёт к себе внимание.

Послышался стук. Кто-то из детей. Валера открыл дверь. Перед ним стоял Толя. Один. Как только дверь открылась, он сразу зашёл. Увидев, что никого нет, тихо спросил:

— Это правда?

— Ты про что? — с абсолютным пониманием переспросил учитель.

— Про то, что вы говорили на уроке. Это правда?

— Я не в себе. Не спал ночь. Сам не знаю, что мелю. Иди обратно к ребятам — попытался отделаться Валера.

Ребёнок с обидой и недоверием посмотрел на него и выдал:

— Вас все сумасшедшим теперь называют. Но не я.

— Иди, я сказал! — прикрикнул учитель.

Толя медленно вышел из учительской. Выглядел он нормально: уши чистые, глаза не пустые. Но всё равно было страшно. А вдруг его подослали другие учителя? Вдруг это проверка, после которой его заберут?

Остаток дня прошёл спокойно. Но тревога не отпускала до самого дома.

После школы Валера свернул не к остановке, а к библиотеке. Ему нужно было запастись едой и проверить догадку. Хотелось увидеть Дмитрия, услышать его голос, хоть ненадолго перестать чувствовать себя загнанным.

Дверь была приоткрыта. Внутри горел тусклый свет. За столом сидел не старик. А тот самый алкаш из школы. Мятый пиджак, серое лицо, запах перегара. Он лениво листал журнал и даже не сразу поднял глаза.

Валера замер. Внутри всё оборвалось. Рабочий буркнул что-то неразборчивое, но по взгляду было ясно: никакого Дмитрия здесь нет и не будет. Его поставили сюда. Просто поставили, без объяснений. Как вещь — на место другой вещи.

Учитель ещё раз обвёл взглядом полупустые стеллажи, мёртвый зал и вышел. На улице зашумело в ушах. Библиотека без старика больше не была библиотекой. Как и город. Как и вся жизнь.

Абсолютно мёртвый внутри, он рефлекторно поплёлся в сторону продуктового. Аппетита не было, но Валера понимал, что нужно перекусить. Эти два дня он практически ничего не ел. Болей в животе не было, но помутнение рассудка и слабость давали о себе знать.

Зайдя в бывший супермаркет, он пошёл в сторону с выпечкой и полуфабрикатами. Ему, как учителю, было положено двадцать талонов в месяц. На один можно взять два готовых обеда и коробку чая или буханку хлеба, на выбор. Подойдя и взяв два контейнера не глядя, он пошёл за булкой.

Во время пребывания на пункте выдачи он заметил, что люди, которые тут работают, с подозрением на него поглядывают. Учитель всегда брал провизию в этом магазине, и все его уже знали. Он никогда не выделялся и тем более не воровал, и то, что они пялились, было странно.

Испуганный и измотанный мозг начал связывать это со школьным инцидентом. Все знают о его тайне. Ученик подставной. Дмитрий Константинович всё про него рассказал. Про него, про книгу, про осознанность. Его же убили, увезли, спрятали или упекли куда-нибудь. Сейчас пытают, всё больше и больше. А может, он ещё не рассказал. Может, сейчас, через минуту, через пять, за ним ворвутся в магазин или схватят за шкирку на улице и швырнут в машину.

Мысли оборвались при звуке тяжёлых шагов. Комплексный обед выпал из рук.

— Ну всё, они узнали — процедил сквозь зубы Валера.

К нему двигались охранник с администратором. Глядя на него, они быстро перебирали ногами, чуть ли не бегом. Магазин был полон посетителей, но он был уверен, что эти двое идут к нему. Администратор не подвергся сильным изменениям. Маленький, толстый, с носом, напоминающим свиной пятак, и красными от лопнувших капилляров глазами.

Как только между ними осталось расстояние вытянутой руки, учитель зажмурился. Через пару секунд шаги остановились. Громкий хрустящий звук и последующий визг разорвали веки.

Прямо за ним лежал молодой работник музея. У него был пробит череп. Над ним нависали эти двое. У охранника была изувечена рука. Удар был такой силы, что сломал кисть двухметровому идиоту.

Молодой парень лет тридцати лежал на кафеле, выпуская лужу крови из затылка. На лбу была вмятина, способная вместить целое яблоко.

Валера выдохнул, но всё ещё не понимал, что происходит.

— Имбецил! — орал администратор. — Какого хрена ты творишь?

— Он воруу.— с непонимающим взглядом таращился охранник.

— Его надо было на склад вести. Оттуда бы забрали. Вот и убирай теперь тут, идиот ! — закончил свинтус и косолапым шагом быстро пошёл в кабинет.

Валера ещё раз опустил взгляд на парня и увидел, что по карманам расходятся жидкие лужи, а возле лежит скорлупа. Он просто украл яйца— пульсировала мысль в голове.

Люди в магазине будто сошли с ума. Никто не бежал, не кричал. Некоторые даже не смотрели в эту сторону. Вели себя так, будто кто-то бутылку кефира уронил. Не страшнее. Самым ужасным была мысль, что теперь нужно соответствовать этому равнодушию.

Послышался треск рупора. Валера поднял голову и увидел, как со словами «Продовольственный закрыт, всем немедленно покинуть здание!» из динамика струёй потекла едкая густая, как мёд, жижа.

Идя к выходу, он уже увидел знакомый автобус. В магазин забежали двое. Это были те же, что останавливали учителя. К счастью, на пути у них он не стоял.

Уже сидя дома Валера сидел у окна. Раздался хриплый голос. Он принадлежал старому другу и звучал как-то слишком пафосно. И эхом отдавался по маленькой квартирке.

— Что будешь делать?

— Выкину книги, сожгу записи и забуду всё к черту — не повернувшись, ответил учитель.

— Меня уже нет.

— Я уже понял.

— Меня тоже забудешь?

— Не знаю — уже со слезами, жалко отвечал Валера.

— С ума же так сойдёшь. Один не протянешь. Я больше не приду к тебе. Как бы ты ни прятался от них, как бы ни сливался с ними, всё равно поймут. Сам себя выдашь. Будешь держать в себе человека, и он рано или поздно покажется всем. Найди своего среди чудовищ.

— Нашёл… Страшно. Вдруг он тоже чудовище.

— Ты сам вправе решать, что будет дальше. Будешь дальше сходить с ума и говорить с духами либо хотя бы попробуешь рискнуть. Разве это жизнь? Тайна, что ты знаешь, убьёт тебя. Одну душу она разорвёт. Но если разделишь её… кто знает, что будет.

— Убьют меня!

Страшный хохот распространился по всей квартире. Учитель смеялся и не мог остановиться. Он не верил в духов, в бога и дьявола и в другую мистику. Хоть от здравого смысла оставалась лишь капля, он понимал — это галлюцинации. Несмотря на это, он всё же задумался над словами своего же больного мозга. И вправду, нельзя же вытерпеть такое. Если вконец свихнётся — его утилизируют. Если расскажет кому-то, хоть шанс есть.

Проведя остаток вечера лёжа на кровати, он уснул.

Последующую неделю он вёл себя как обычно. Точнее, старался быть обычным. Слова старика не отпускали, и невольно Валера присматривался к Толику. Тот не менялся. Его одноклассники почти все претерпели физические изменения: грязные уши, мутные глаза. Но не он. Он смотрел на учителя с надеждой и всем видом пытался показать, что он свой. Что хочет знать правду.

Тем временем состояние учителя оставляло желать лучшего. Бессонница, отсутствие аппетита, паранойя и галлюцинации не давали покоя. Смотря в окно, он мог видеть силуэты забегающих в подъезд людей. Это за мной — мелькала единственная мысль в больной голове.

Телевизор сам включался, и из него на Валеру смотрел тот морщинистый болван, улыбаясь и шепча, что всё знает. В дверь стучали по ночам. По рупорам с улицы доносились звуки брани и обвинений, обещания убить и угрозы.

Спасение было понятно. Нужно было поделиться. Поделиться тайной, которую один его мозг не выдерживал.

На следующий день в школе он подошёл к Толику, чтобы поговорить и убедиться, что тот не последний живой человек в школе.

— Толя, задержись.

Мальчик поднял голову. Глаза у него были чуть влажные, взгляд плыл, но в глубине ещё теплилось что-то живое.

— Ты как? — спросил учитель тихо.

— Норм. Голова только гудит.

Валера сглотнул.

— Ты несколько дней назад подходил ко мне. Помнишь?

Толик кивнул, но как-то неуверенно.

— Я тебе верю. — Мальчик замялся и посмотрел в сторону. — Тут все как неродные. Иногда и сам себе не веришь.

Валера хотел ответить, но в коридоре послышались шаги. Он сжал плечо мальчика.

— Будь осторожен. И никому про наш разговор.

Толик снова кивнул. Уходя, он пару раз обернулся.

Учитель стоял у окна и смотрел ему вслед. В груди что-то дрожало. Он уже решил. Завтра принесёт книгу и записку. Положит в рюкзак. Один шанс.

Ещё не темнело. Снег осыпал козырёк подъезда. Валера сидел за столом и выписывал всё, что его так убивало. Он будто хотел полностью избавиться от знаний, разделить проклятие с мальчишкой. Трясущиеся руки выводили слова, строящие предложения. Страх больше не был таким мучительным. Начало уходить ощущение безысходности. С каждым выпущенным словом становилось легче, и голова приятно пустела. Это зарождающееся умиротворение не вязалось с картиной за окном.

Особо ничего не изменилось, но очки равнодушия слетели. Теперь Валера видел болотного цвета небо, которое давило на город. Пятиэтажки, набитые людьми, как муравейники. Стены этих домов блестели на свету. Мутная плёнка, спрятавшая родной бетонный цвет, держала в своих оковах район. На улице никого не было. Мороз ни при чём — так было последний год. Люди не выходили на улицу, не гуляли, не веселились.

Валера взглянул на календарь. Вчера был новый год. Ни салютов, ни шампанского, ни единого снеговика на улице. Мир остановился. Точнее, полз, скорее как механизм, чем как что-то живое. Люди потеряли былой вид, былой характер. Они потеряли душу.

Ещё одним открытием стал огромный завод, образовавшийся из ниоткуда. Его трубы гнали через себя голубой яд и образовывали химически синее облако на фоне болотного неба. Картина походила на разводы бензина на воде.

Валера закончил. Книгу долго не выбирал. Она не имела значения. Закончив сборы, он лёг спать.

Впервые сон был спокойный . Но чем дальше он уходил от дома, тем тяжелее становилась записка. Учуяв уже родной школьный запах началась паника. Чувство животного страха и эйфории вперемешку. Цель была близка, и уже осознавая риски, он был готов ко всему. Валера чувствовал себя немым, которому дали возможность выговориться, и он не мог пропустить этот момент, несмотря ни на что.

Когда Толя был на физкультуре, учитель быстро закинул «Убить пересмешника» в рюкзак. Между титульной и второй страницей сделал закладку, которая зажимала письмо. В нём он выдал всё. Устройство страны, биологическое оружие, сошедших с ума людей, случай в магазине, даже про старика рассказал.

Кусая ногти, он сидел в коридоре и ждал Толю после последнего урока, но его всё не было и не было. Тот вышел позже всех, с перевязанной рукой и в сопровождении медсестры. Рюкзак был у него на плече, и это радовало… первые мгновения.

За ним приехали родители, и поговорить не удалось. Хотя Валера понял, что разговаривать уже поздно. Толя изменился. Уши его были изрешечены прыщами, глаза потеряли былой цвет и медленно плавали по направлению головы. Его поступок потерял свой смысл и учитель несмотря на работу поплёлся домой. Ему было плевать, на школу, на вакцинированных гигантов, убивающих людей за украденные яйца, на друга, на тайну и на себя. Его история закончилась. Маленький человек победил страх и совершил подвиг, а вот последствия подвига победили его.

На следующий день квартира учителя была пустой. Осталась лишь мебель и телевизор. Ночью за Валерой приехали. Соседи слышали щелчок замка, недолгий крик, грохот вещей, летящих из окна, и рёв машины, несущейся в сторону «Утиль центра». Это был огромный чан размером с футбольное поле неподалёку от города. Он был заполнен белой кислотой, служащей для утилизации любого мусора.

Через пару дней в эту квартирку заселили Гришу, который уже две недели работал в библиотеке. Район забыл об учителе и библиотекаре. Все забыли, кроме Григория, открывающего бутыль водки и пьющего за их упокой.