Упырь

Глава 1

Клив был голоден. В животе бурчало, что не удивительно — он не ел со вчерашнего вечера, а вечер сегодняшний уже не за горами — меньше чем через час солнце начнёт опускаться за горизонт.

Мысли о еде затмевали всё, но денег на еду, даже на ломоть чёрствого хлеба или кусок заплесневелого сыра, не было. Молодой мужчина с задумчивостью начинал поглядывать на придорожные заросли — вдруг на дорогу выскочит очумелый заяц, или вспорхнёт с ветки упитанная птица. Сбить их на лету не проблема, дома его неплохо научили метать ножи и стрелять из лука, но, увы, дорога была пуста, только ветер шуршал кронами деревьев, да время от времени раздавался дробный стук дятла, ищущего себе пропитание.

— Проклятье! — выдохнул Клив и потёр ладонью забурчавший живот. Ещё немного и он сам будет готов подобно дятлу стучать носом по коре дерева, выискивая жучков.

Упитанный серый жеребец с коротко обрезанной гривой недовольно всхрапнул и мотнул головой, попытавшись в очередной раз вырвать поводья из рук седока. Клив, уставший бороться с упрямой скотиной, в раздражении бросил поводья. Жеребец довольно задрал голову и, словно насмехаясь над всадником, заржал. И тут же свернул к обочине, к запыленным зеленым кустам, — пришлось вновь взять поводья в руки и путём нехитрых манипуляций заставить коня вернуться на середину дороги.

Не будь необходимости выглядеть респектабельно, молодой мужчина давно бы спешился и пошёл пешком. И с удовольствием обменял вредную скотину на приличный ужин.

Иногда в такие моменты он начинал жалеть, что поругался с отцом и вместо того, чтобы продолжить «семейный бизнес», занялся тем, что было интересно ему. Пусть у них с отцом не было родового поместья, или даже крошечного домика в забытой всеми богами и демонами деревеньке, зато был добротный фургон, пара гнедых меринов-тяжеловесов и, что немало важно, всегда была еда. Бродячие артисты никогда не оставались голодными.

Клив тяжко вздохнул, обернулся в седле и сунул руку в прилаженную с левой стороны седла потертую кожаную сумку. Выудил флягу с водой и сделал два долгих глотка, пытаясь хоть на время заглушить голод.

Тёплая вода неприятным комком провалилась в пустой желудок, оставив после себя щемящее чувство обмана. Клив снова вздохнул и приподнялся в стременах, пытаясь высмотреть просвет в подступившем к дороге лесу.

Просвета не было, казалось лес тянется бесконечно до самого тёплого и ласкового южного моря, и он единственный на этой дороге без начала и конца.

Клив поёжился и утвердился в седле. Одиночество он не любил. Вернее сказать, чисто по-детски наивно побаивался.

Он не боялся темноты и страшных деревенских баек о рыщущих в ночи зубастых монстрах, не боялся выйти в круг против заведомо более сильного бойца, не боялся проиграть и давно привык получать синяки, а вот одиночество — страх остаться одному в этом большом злом мире, — набрасывалось на парня настоящей паникой.

«Хорошо, что я не один», — решил Клив. Улыбнулся, тут же помрачнел, вновь погладив ноющий от голода живот, и пришпорил коня.

Творог — такую кличку дала жеребцу его хозяйка, и которого Клив звал не иначе как Тварь, недовольно вскинулся, но чуть прибавил ход.

Пусть в его положение «респектабельного» человека спешить не положено, но, если вдруг респектабельный человек будет при всех громко урчать голодным желудком — пожалуй, вся его респектабельность быстро улетучится.

В большую — дворов на сто пятьдесят деревню, в которую вела колея, накатанная толстыми колёсами телег, — Клив въезжал мрачнее грозовой тучи: брови нахмурены, губы сурово поджаты, спина прямая, словно он проглотил копьё. Под таким, излучающим уверенность и силу всадником, присмирел даже его своенравный конь.

Клив испросил у первого встретившегося крестьянина — тощего дедка в тёплой вязаной безрукавке, сидящего на завалинке крайней от дороги избы, — дорогу до таверны и направил коня в центр деревни, на свободное от застройки пространство, горделиво именуемое крестьянами главной площадью.

Не проехав и половины пути, Клив расслышал громкий голос, призывающий людей взяться за вилы и топоры. Голосу вторил монотонный гул толпы с редкими нервными или чересчур смелыми выкриками.

Покачав головой, Клив пришпорил коня и тот неохотно, высоко задрав голову и прядя ушами, порысил в сторону голосящей толпы.

Повезло, что не пришлось проталкиваться через сборище крестьян — таверна стояла на ближней стороне небольшой круглой площади, так что Клив аккуратно объехал толпу по самому краю и остановился у крыльца длинного двухэтажного здания, над дверью которого красовалась плохо намалёванная картинка с кружкой пива и тарелкой с непонятного вида бурдой.

Клив тайком сглотнул, — сейчас он был готов слопать и такую бурду.

На крыльце, облокотившись о рассохшиеся перила, стоял высокий лысый, как коленка мужик с перевешивающим через сильно затянутый ремень пузом. Выглядел мужик по-деревенски солидно, поэтому Клив решил, что это и есть хозяин таверны.

— Уважаемый, — остановившись рядом, позвал он, — комнаты свободные есть?

— Есть. Как не быть? — лениво окинув приезжего взглядом, отозвался хозяин. — И банька есть и ужин скоро подоспеет.

Клив мысленно поморщился. Да, выглядел он респектабельно. Вон, этот лысый хмырь даже не усомнился в платёжеспособности клиента. А такие мелкие деревенские купчишки тонко умеют определять: есть у тебя в кармане звонкая монетка или шаром покати.

А зря. Все, что было у молодого мужчины — его меч и не совсем его конь. Ещё был арбалет с десятком болтов — штука весьма дорогая и ладная, но Клив ни за что бы не согласился с ним расстаться.

Ах да, так же имелся добротный пояс с пряжкой из настоящего серебра и удобные перчатки из толстой кожи с острыми серебряными же заклёпками.

Пряжку Клив собственноручно вчера начистил до блеска. Перчатки, словно драгоценность хранились в застёгнутом внутреннем кармане куртки, что была надета на мужчине поверх старой, но ладно скроенной чёрной рубахи. Поздняя весна хоть была тёплой, но порой порывы холодного ветра, словно юркие змейки, забираясь под одежду, пронзали до костей. В такие моменты Клив жалел, что приходится придерживаться образа «респектабельного» человека и никак нельзя влезть в старый поеденный молью, зато мягкий и удобный, а главное тёплый свитер.

— Что за балаган? — не спеша выбираться из седла, спросил Клив, указав подбородком на гомонящую толпу и главного заводилу, забравшегося на здоровенный пивной бочонок, который кто-то выволок чуть ли не на центр небольшой деревенской площади. Заводила вещал громко и по большей части непонятно.

Любой заезжий человек, такой как Клив, вряд ли бы понял что-то из его слов, но Клив понимал, и оттого хмурился ещё сильнее.

Хозяин таверны ещё раз внимательно, чуть прищурившись, осмотрел приезжего, и ответил:

— Так мил человек, упырь у нас завёлся, вот старик Сайрус и разголяется. Всё подбивает народ устроить на него охоту.

— И что, настоящий упырь? — с сомнением уточнил Клив.

Лысый пожал плечами.

— Да кто ж его знает? Но бабьё сразу вой подняло. Сайрус — вон, — хозяин таверны указал рукой на площадь и сплюнул в пыль у крыльца, — как углядел у себя в огороде, завёлся похлещи любой бабы. Чуть ли не конец света предрекает.

Клив долгим пристальным взглядом посмотрел на скачущего по бочке старика с вздыбленной седой бородой и залысиной на полголовы, которую тот прятал под постоянно сползающей на затылок драной шапкой, потом пробежался взглядом по толпе, и тяжко, словно устал от нелегкой ноши, опустил плечи и вздохнул.

— Трупы есть?

Хозяин таверны сразу встрепенулся и вновь смерил приезжего взглядом, на этот раз подозрительным.

— Ты, мил человек, с какой целью интересуешься, а?

— Была бы моя воля… — едва различимо, произнёс Клив, но хозяин услышал и ещё сильнее навострил уши — в деревне, в этом глухом котле, где каждый друг другу если не брат, то сват, забав не так много, так что и упырь, и разговор с заезжим гостем само по себе развлечение. Клив это знал, знал так же хорошо, как свою работу, поэтому никуда не спешил, можно сказать, тоже развлекался, если бы эта драная работа не сидела у мужчины в печенках.

— По рабочим, уважаемый, — наконец собрался с мыслями Клив. — Считай за вашим упырём.

— Да ты что?! — искренне удивился хозяин таверны и, плюнув на балаган на площади, целиком развернулся к приезжему. — Ну-ка, ну-ка.

Клив снова вздохнул, показывая, как ему надоело повторять одно и то же в сотый раз, и по-военному кратко пояснил:

— За прошлый месяц совершена дюжина нападений упырей на деревни. Вот и мотаемся по графству, выслеживая тварей.

— Вот оно как… — недоверчиво протянул хозяин таверны. — И что, многих упыри загубили?

— Десятка два, — задумавшись на мгновение, ответил Клив.

— Вот оно как, — повторил лысый. — А бумажка какая у тебя, парень, есть?

Клив без слов повернулся в седле, вытащил из притороченной к седлу сумки продолговатый футляр, одним уже привычным движением снял с него крышку и выбил наружу свёрнутую трубочкой бумагу.

Крестьяне, они, конечно, народ дремучий, но ты не смотри, что в лесах живут, поумнее некоторых графьёв будут, особенно такие вот хозяева трактиров да старосты — те и читать умеют, и писать, и счёт денежкам знают.

Лысый осторожно принял из рук приезжего свиток, развернул чуть помятую по углам, с редкими жирными пятнами плотную жёлтую бумагу и вчитался в ровные строки документа.

— Так что, трупы есть? — уточнил в это время Клив.

— Нет, трупов, — нахмурился хозяин таверны и, оторвавшись на мгновение от текста, спросил: — Служивый выходит?

— Не, — мотнул головой Клив. — Наёмник. Служивые в столице графства пасутся, а нас на передовую бросили. Нас не жалко. Мне бы вашего старосту увидеть.

— Уже видишь, — буркнул враз помрачневший лысый. — Давай, парень, спешивайся и пойдём внутрь, поговорим. Эй, Душка, прими жеребчика!

Клив спешился, снял с коня перемётную суму, повесил к себе на плечо, бросил поводья подбежавшему парнишке лет десяти и пошёл внутрь таверны за ушедшим вперед лысым старостой.

— Откуда твари приползли-то? — спросил Ваилет — так представился староста, — у жующего заячью ногу наёмника.

Клив старался не торопиться, не показывать насколько он голоден, не выходить, так сказать, из образа «респектабельного» человека, нанятого местным графом, чтобы извести напасть под названием «упыри», постигшую пограничное графство Фролинчер.

— Говорят, откуда-то с гор вылезли. Граф там шахту начал разрабатывать, видать, спугнул гнездо, — прожевав исходящий сладким соком кусок зайчатины, ответил Клив и потянулся к общей миске за добавкой. На полпути рука наёмника застыла, Клив поморщился и вместо мяса подложил себе немного овощей. Налегать на еду не стоит, вечером его ждёт охота на упыря, за череп и зубы которого староста деревни должен будет заплатить наёмнику целых три золотых — так распорядился в приданной Кливу грамоте местный граф. А затраты деревни после учтут и спишут в счёт налогов.

Староста, конечно, был недоволен таким поворотом — три золотых монеты не заоблачная сумма для зажиточных крестьян, лишь одна десятая от обычного налога, но всё равно неприятно.

Слух о том, что в деревню приехал охотник на упырей распространился едва ли не быстрее лесного пожара. Крестьяне сначала поодиночке потянулись в таверну, вскоре чуть ли не вся деревня набилась в широкий и светлый зал и теперь, навострив уши, слушала о чём говорят присланный графом охотник и староста.

Лысый хозяин таверны даже не пытался навести порядок, так, прикрикнул пару раз, да махнул рукой. Не мешают и ладно.

— С гор… это да, это могли, — староста неуклюже почесал в затылке и вздохнул не менее тяжко, чем недавно вздыхал Клив. — Ты это, парень, с упырями-то уже сталкивался?

Клив кивнул, неспешно пережевал жареную картошку, и пояснил:

— Вы, уважаемый, не волнуйтесь. Упыри не так страшны, как о них рассказывают. Да и на людей бросаются только, когда совсем оголодают. Были бы голодными, ещё в первую ночь кого-нибудь утащили.

Дверь таверны внезапно распахнулась с грохотом ударив по стене и в помещение вихрем ворвался старик с всклокоченной бородой.

— Где он? Где? — возопил старик Сайрус, оглядывая таверну безумным взглядом.

— Начинается… — сквозь зубы прошипел староста. Старик тем временем высмотрел того, кто его интересовал и странной подпрыгивающей походкой устремился прямо к Кливу.

Наёмник отреагировал спокойно — это не первый человек на его пути, кто увидел упыря и немого двинулся умом. Бабы сразу поднимают вой, попробуй их успокой или выспроси подробности, мужики — те попрочнее будут, а вот такие буйные старички отдельная тема, с такими труднее всего. С другой стороны, с такими свидетелями и удобнее всего, они сами додумают увиденное, сами испугаются и сами переполошат всех соседей.

Старик Сайрус вороном накинулся на приезжего, маша руками и клекоча что-то малоразборчивое. Клив дождался, пока старик умолкнет, чтобы перевести дыхание, и ловко влез в монолог главного «свидетеля».

— Уважаемый, вы присядьте, выпейте. Пиво у старосты отменное.

Говорил наёмник спокойно и уверено, сбив старика с толку — тот привык общаться на повышенных тонах, да и сейчас был на взводе, готовый идти на упыря хоть с голыми руками.

Старик замер, выпучив глаза и открыв рот, потом рывком опустился на лавку, подхватил полупустой глиняный кувшин, из которого староста подливал наёмнику пиво, и залпом влил в себя всё до капли. Громко хлопнул дном кувшина о столешницу, рыгнул, вытер засаленным, испачканным в земле рукавом рот и одобрительно цокнул языком. Взгляд старика стразу поплыл, и Клив понял — это не первый его кувшин пива за сегодня.

Старик воинственно выставил бороду, перегнулся через стол, обдав наёмника облаком перегара, и заговорщическим полушёпотом поведал:

— Я его видел.

— И как? — подыграл старику Клив.

— Упырица это была! Копалась у меня на огороде: клыкыща во! — старик откинулся на спинку лавки и, словно хвастался пойманной рыбиной, развёл руки в стороны на пару десятков сантиметров. Староста рядом громко хмыкнул, Клив лишь вздохнул — ему и не такое умудрялись рассказывать и показывать.

— Глазища во! Краснющие! На пол-лица! — воодушевлённый пивом, продолжал старик Сайрус. — Скрючилась на грядке с репкой и пялится на меня своими буркалами. Потом как завопит и прыгнет! Хорошо под рукой вилы нашлись, еле отмахался. Сбежала тварюга!

Клив внешне остался спокойным как скала, но внутри у наёмника всё обомлело. Вот этого он и боялся больше всего…

— Прыткая попалась. Я в неё вилы метнул, а она — раз! — и исчезла, как не было. Ни следочка! А то бы я её выследил, подлюку!

Старик всё говорил и говорил, потом резко умолк, запихнул руку в карман штанов, вытащил обратно сжатый кулак, сунув его Кливу под нос, и разжал пальцы. На грязной ладони лежала прядь светлых волос, свалявшихся, испачканных землёй.

— Во! На сарае нашёл! — гордо провозгласил старик Сайрус.

— Можно? — спросил Клив и, дождавшись кивка старика, чуть дрогнувшей рукой взял прядку себе. Хорошо, никто не заметил этой дрожи.

— Ты, парень, зови, если помощь нужна. От этих деревенских чё? Разве помощи дождёшься? А я помогу. Я теперь эту тварь — ууу! — старик сжал пустой кулак и погрозил потолку.

— Сайрус, утихни, а то в ухо дам! — пригрозил староста, чьё лицо от злости сравнялось цветом со спелым помидором.

— Ещё один кровопийца по мою душу! — не испугался старик и сплюнул на пол: — Тьфу! Одни упыри кругом.

Обозлённый староста едва сдержался, чтобы не исполнить свою угрозу. Сдержался только из уважения к старику и заезжему наёмнику. Клив тоже сдержался — не поймут, если он сейчас ни за что ни про что двинет старика в ухо.

Мужчина сжал в кулаке прядку волос и скороговоркой про себя прочитал короткую молитву.

Никто не заметил заминки наёмника, а тот встряхнулся, расправил было поникшие плечи и поднялся из-за стола.

— Спасибо за гостеприимство и информацию, — поблагодарил Клив. — В какой стороне у вас тут кладбище?

— За упырём собрался? — нахмурился староста. — Не опасно ли на ночь глядя?

— Не пропаду. Не в первый раз.

— Я с тобой! — резво подскочил старик Сайрус. — Я эту упырицу…

Клив шагнул вперед, положил ладонь на плечо старика и усадил его обратно на лавку.

— Спасибо, отец. Я сам. Выпей лучше ещё пива.

Клив оставил лошадь в конюшне при таверне хозяйственного старосты. Взял лишь арбалет с единственным болтом, разумеется посеребрённым, — если помазать, времени перезарядиться всё равно не будет. На боку висел верный клинок, ладони и запястья до предплечья защищены драгоценными перчатками с острыми серебряными заклёпками — такими в случае крайней нужны можно попробовать задушить упыря. Не любят они серебро.

Деревенский погост располагался в трёх километрах западнее, на невысоком холме, зажатым со всех сторон лесом. Дорога к кладбищу, вернее узкая тропка — одна лошадь с телегой еле-еле протиснется, — виляла между вековыми деревьями, нижние ветки которых были небрежно посечены топором.

Пока Клив ужинал, солнце успело скрыться за лесом, на чистое до того небо набежала лёгкая облачность, на улице похолодало — после тёплого нутра таверны воздух казался ледяным.

Наёмника никто не провожал, только староста выдал старую масляную лампу и указал в сторону нужной тропки, после чего быстро вернулся под крышу таверны.

Сквозь закопченные стёкла лампы свет пробивался неохотно, Клив выкрутил колёсико на максимум и поспешил в сторону кладбища.

Наёмник шёл быстро, иногда запинаясь за незамеченные под ногами корни, сдержано ругался, и спешил дальше. Однозначно это была плохая идея. С самого начала плохая.

Погост появился как это всегда бывает неожиданно. Вот Клив быстрым шагом идёт под кронами деревьев: шаг, другой и над головой оказывается пасмурное небо, а впереди маячат кресты с надгробиями.

С небес, то прячась за быстро проплывающие облака, то вновь выныривая, светила бледным светом луна, напоминающая надкушенный пирог. Здесь было тихо холодно и одиноко.

Кладбище не место для живых, особенно ночной порой. Зато самое место для упырей.

Клив поежился, передёрнул плечами, сбрасывая неприятное чувство одиночества и, подняв лампу повыше, пошёл налево вдоль хлипких местами поломанных жердей, призванных изображать ограду и сторожить покой живых от зова мёртвых.

— Деревенщины, — полушёпотом хмыкнул наёмник и негромко позвал: — Анна!

Тишина… Лишь ветер шелестит кронами деревьев, иногда царапая ветки друг о друга, да под ногами хрустят сухие веточки. Где-то под кронами глухо ухнул филин, и всё вновь стихло.

— Анна?! — чуть громче позвал наёмник.

И вновь никто не откликнулся на его зов.

— Анна! Это не смешно! — в голосе Клива прорезалась паника. Только боялся он не за себя или своё одиночество. Всё-таки ночь, кладбище, старик этот с вилами… Вдруг задел?

— Анна! — уже в полный голос окрикнул наёмник и резко, словно перед ним внезапно выросла прозрачная стена, остановился.

Секунду назад впереди торчал лишь старый покосившийся крест, а теперь рядом с крестом, будто из ниоткуда встал упырь. Упырица.

Серое вытянутое чем-то похожее на лошадиное лицо, вымазанные в грязи и торчащие в разные стороны когда-то светлые волосы, огромные клыки (старик Сайрус почти не преувеличил их размер), горящие багрянцем глаза на половину лица. На упырице надето какое-то рваньё, из пасти капает голодная слюна, глаза, не моргая внимательно следят за посмевшим зайти на её территорию, а из горла доносится низкий жадный до живой плоти рык.

Клив рефлекторно ухватил арбалет и прицелился в ночную тварь.

— Значит в таком виде я тебе не нравлюсь? — с притворной обидой спросила упырица. Клив выругался и опустил арбалет.

— Анна, следующая такая шутка…

— Ой, да ладно! — отмахнулась «упырица», поднимаясь в полный рост. — Как будто ты не знал, что это я.

— Тебя старик не задел? — подходя ближе, спросил Клив. В голосе наёмника слышались беспокойство и забота, теплота и одновременно раздражение на поведение подруги.

— Нет. А он тебе рассказал, как гонял меня вилами по всей деревне? — хихикнула «упырица», у которой оказался неожиданно приятный голос.

— Вроде того, — нахмурился Клив и достал из кармана прядь волос, которую забрал у старика. — Твоё?

— Исключительно для большей достоверности, — облокотившись о торчащий рядом крест, пожала плечами «упырица».

— Сними, — попросил Клив. Тонкий и звонкий голосок девушки никак не вязался у наёмника с образом упыря, который, надо признать, у Анны в этот раз получился выше всяких похвал. Вроде простенькая иллюзия, но переполоху навела знатного, даже у Клива на секунду ёкнуло в груди. В прошлых деревнях Анна ограничивалась лишь клыками и светящимися в темноте глазами.

— Сначала скажи! — потребовала «упырица». — Нравится ведь? Да?

— Нравится, — буркнул мужчина. — А теперь сними. Пожалуйста.

— Да, пожалуйста! — всё-таки обиделась Анна и в следующий момент личина упыря сползла с девушки, как сползает по весне снег с крестьянских полей. «Упырица» «растаяла», оставляя после себя прекрасное создание: тонкую, как ивовый стебелек девушку с чистым лицом и длинными волосами цвета пшеницы, заплетенными в тугие косы, спускающиеся на два пальца ниже груди. Несмотря на обиду серые глаза смотрели на парня озорно, с хитринкой. Клив же взглянул на бывшую «упырицу» с щенячьим обожанием.

Анна могла крутить своим другом как угодно, втягивая в любые безумные авантюры, а Клив преданно шёл следом, не в силах спорить с юной волшебницей. Юной, неопытной и почти ничего не умеющей волшебницей.

Анна с трудом разжигала огонёк, чтобы запалить костёр, зато иллюзии с каждым месяцем у девушки получались всё лучше и лучше. К сожалению, с такими крохами волшебства в Академию магии не поступить даже за деньги и с протекцией. У Анны не было ни того, ни того.

Необученная волшебница-самоучка и сын бродячего циркача… Два мошенника, два одиночества, которые однажды попались страже в одном из городов на той стороне кряжа, и с тех пор не разлучались дольше чем на пару дней. Клив глупо, как мальчишка с первого взгляда влюбился в жизнерадостную девчонку, умеющую вывернуться из любой ситуации, а Анна… возможно она тоже любила Клива. По-своему, конечно.

Анна и придумала эту историю с упырями — всё равно надо было чем-то заняться в дороге до столицы. Денег после перехода гор почти не осталось, а кушать хотелось. Дома они сильно засветились, поэтому решили расширить горизонты и скататься на «гастроли» в соседнюю страну.

Официальная граница была для них закрыта. А вот договориться с контрабандистами, чтобы провели горными тропами удалось без проблем, однако такое путешествие опустошило кошелек молодых людей. Надо было это срочно менять, Анна не привыкла бедствовать, а Клив во всём потакал девушке.

И тут Анне как всегда неожиданно пришла в голову простая, но гениальная мысль. Вернее, в одной из таверн девушка банально подслушала крестьянскую байку и это подтолкнуло её к новой авантюре.

Клив попытался отговорить подругу, сопротивлялся почти два дня, но в итоге сдался и согласился.

Где и как она достала подписанную рукой и печатью графа грамоту, девушка ему так и не рассказала. Но Клив и так догадывался. Небось выкрала подорожную у того наглого купца, пристававшего к ней в таверне на их пятой ночной стоянке. С иллюзиями Анны провернуть это проще простого.

Свести чернила и подделать подчерк, написав нужный текст для Анны тоже не было проблемой — недаром её отец был писарем при мэре в довольно крупном городе. Тот мэр любил подворовывать у народа и писарю частенько приходилось стряпать поддельные документы, по которым золото шло не на нужды города, а в карман его главы. Отец научил грамоте единственную дочь, потом, когда малышка подросла, стал давать ей документы на переписку — у Анны был на загляденье хороший почерк. Там же девушка научилась подделывать документы и подписи. Крохи магии так же помогали ей в этом.

После «грамоты» дело оставалось за малым — создать упыря. Долго ломать голову не пришлось, образ взяли из той же крестьянской байки, что Анна услышала в таверне. Клив стал бравым наёмником, якобы нанятым графом, Анна играла роль упыря.

Жеребец достался Анне в наследство от умершего отца и Клив уже сто раз проклял упрямую скотину, — именно за него пришлось отвалить контрабандистам большую часть денег за пересечение кряжа. Анна ни в какую не соглашалась расставаться с конём. Тем более отличный породистый конь прекрасно сочетался с ролью наёмника — те на чём попало ездить не будут.

Меч купили за гроши в старой кузне, арбалет был у Клива всегда, ему его подарил отец, когда парню исполнилось двенадцать.

Серебряные болты… только на словах были серебряными, поэтому Клив старался не светить на людях простыми железными наконечниками.

Ах да, пряжка и перчатки… настоящего серебра там было чуть, но пришлось потратить на них последние деньги. Для респектабельности.

И вскоре вложения окупились с лихвой. Крестьяне верили «грамотке» графа и платили за принесенные Кливом череп и клыки упыря золотом. А также давали смелому охотнику продуктов в дорогу.

Оставалось лишь отыскать на первом подвернувшимся кладбище пару старых черепушек и слегка обработать их зубилом и напильником, плюс пара дюжин волчих клыком, что продавались горстью за медяк на любой ярмарке.

Эта деревья была уже третьей в череде обманутых и, если бы Анна не привыкла жить на широкую ногу и не тратила деньги направо и налево, Кливу не приходилось бы временами голодать.

Утром чуть потрёпанный, но довольный наемник вернулся в деревню и предъявил старосте и жителям свои трофеи: отливающий желтизной закопчённый череп с огромными глазницами и торчащими из верхней челюсти здоровенными клыками, чуть ли не в ладонь взрослого человека. В этот раз Анна раскошелилась на клыки дикой кошки, что водится в горах по другую сторону кряжа. Стоили такие не меньше пары серебряных, но девушка решила, что для образа упыря они подходят как нельзя лучше. Клив, как всегда, не спорил.

Упырь по байкам крестьян обязан был сгореть при первых лучах солнца — упырь и сгорел, оттого череп закопчён.

Старик Сайрус как увидел, что осталось от упырицы, выхватил череп из рук Клива, одним прыжком, словно горный козёл вознёсся на бочку, стоящую посреди деревенской площади и затряс черепушкой над головой соседей.

— Всё, Сайрус окончательно спятил, — прикрыв глаза рукой, покачал головой староста. Сам он мужик с виду крепкий, но брать в руки череп упыря категорически отказался. И теперь, когда его забрал Сайрус, про себя вздохнул с облегчением.

— Не забудьте потом показать его собирателю податей, — напомнил Клив. — А то не отбрешетесь.

— Помню, — проворчал Ваилет. — Одно разорение с этими упырями…

Наёмника накормили завтраком и уложили спать в лучшей комнате таверны, потом накормили обедом, и щедрой рукой собрали припасов в дорогу. Староста, ворча и причитая, выдал Кливу положенную плату в три золотых и пожелал наёмнику удачи.

Коню Клива тоже досталась доля внимания: жеребца почистили, накормили, проверили подковы, и кто-то даже расчесал вредной скотине вечно спутанный хвост. Клив лишь хмыкнул, принял повод у служки и одним лихим движением вскочил в седло.

Анна, словно лесной разбойник, поджидала друга дальше по дороге. Накинула на себя иллюзию запыленного куста и в очередной раз попыталась напугать Клива. Если бы не Творог, почуявший хозяйку и упрямо потянувшийся мордой к кусту, Клив с перепугу точно бы вывалился из седла. А так парень уже знал, что будет дальше — не в первый раз юная волшебница шутила таким образом.

Для закрепления успеха Анна решила без перерыва наведаться ещё в пару деревень. Клив вяло сопротивлялся, боясь, что в этот раз с вилами на подругу может наброситься уже не старичок, а здоровый мужик или вообще против упыря поднимется толпа, но Анна лишь отмахнулась. Где получилось трижды, получится и в четвёртый раз.

Выбранная юной волшебницей деревня по мнению Клива выглядела странно. Да, она ничем не уступала размером остальным деревням, в которых побывали молодые люди, наверное, была даже больше. Крестьяне, как и раньше веселы и приветливы, дома сложены добротно, скотина мычит, собаки лают, под копытами Творога крутятся веселые босоногие чумазые дети… Но перед Кливом всё равно упрямо вставала картина чего-то неправильного.

В этот раз решили действовать нахрапом и пустить «упыря» в день появления в деревне наёмника. Точнее, той же ночью. Какой смысл терять сутки с тем же результатом?

Первым делом Клив заехал в таверну. У местных была странная особенность избирать старостой хозяев деревенских таверн. Уже в третьей деревне так. Эта не стала исключением.

Клив тоже не стал тянуть и сразу завёл с местным главой разговор о необычных происшествиях в округе.

Пухлый невысокий мужчина с залысиной и шикарными завитыми усами лишь пожал плечами — ничего необычно в здешней глуши не случалось уже многие годы. Тогда Клив вновь пересказал придуманную Анной историю, для большей правдоподобности дополнив её «грамотой» от графа.

Хозяин почему-то разозлился и неприлично быстро скомкал разговор. Хорошо хоть заселил в номер. Кливу показалось, что его сейчас вовсе погонят взашей с такими историями. Сложно поверить в старые байки, даже если тебе об этом рассказывает человек графа, пока сам посреди ночи не столкнёшься лицом к лицу с упырём.

Поужинав, парень направился к себе в комнату и приготовился подремать пару часов, всё равно пока не стемнеет, упырь не покажется.

Клива разбудил громкий полный боли и страха вопль. Кричала женщина. Кажется, прямо под его окном.

Крик оборвался так же неожиданно, как секундой назад пронзил ранее тихую ночь. Резко, скомкано, словно кто-то зажал крикунье рот.

В первый момент Кливу показалось, что кричала Анна. Голова после короткого сна соображала плохо, так же добавились надуманные страхи за девушку, вот он и подскочил, как ужаленный, буквально слетев с койки. Ругнулся, влезая в сапоги, затянул на себе пояс с мечом, подхватил арбалет, потратив десяток секунд на его зарядку, и выскочил из комнаты.

Как бы наёмник не спешил, на улице он оказался отнюдь не первым. Здесь были, и служки из таверны, и сам хозяин, и ещё несколько заросших бородами мужиков, засидевшихся за кружкой пива. Кроме Клива приезжих в деревне больше не было.

Люди столпились с торца таверны, действительно почти под самым окном комнаты парня и тихо переговаривались между собой.

— Что случилось? — спросил подбежавший Клив, сжимая в руках заряженный арбалет — надо же соответствовать своей роли. Спросил и оторопело замер, увидев в неровном свете принесённых служками масляных ламп, лежащее на земле тело.

Крестьянка, молоденькая, не старше Анны. Длинные светлые косы девушки были растрёпаны, начавшие стекленеть глаза — удивлённо распахнуты и отражают блики ламповых огоньков, рот открыт в застывшем на веке немом крике о помощи…

Но не это поразило парня. Левая сторона шеи девушки была разворочена, словно её рвали зубами, кровь залила тронутую загаром кожу, склеила волосы, и пропитала лиф бывшего прежде светлого платья крестьянки.

Клив смотрел во все глаза, пялился на мёртвую девушку, и никак не мог сообразить, как такое может быть. Не Анна же, войдя в образ упыря, загрызла девушку. Не могло такого быть! Вот никак не могло! Одичавшая собака — это да, могла напасть. Или волк. Почему бы волку не забежать из леса в деревню? Леса же вокруг.

Всё это пронеслось в голове парня за долю секунды. Клив сморгнул, отводя взгляд от окровавленной шеи девушки, и растеряно посмотрел на хозяина таверны.

— Чего застыл охотничек? — с откровенной злостью, чуть ли не выплёвывая слова, набросился на него мужчина: — Искал упыря — вот тебе упырь! Иди, убивай!

— Я… — начал было Клив, но так и не смог ничего сказать. Лишь сглотнул, на секунду представив, что на месте несчастной деревенской девушки могла оказаться Анна. Спина фальшивого наёмника враз взмокла, перед глазами помутилось.

— Эй! Слышишь меня? — тряхнул его за плечо пухлый хозяин таверны.

Клив вздрогнул и отшатнулся, сердце в груди билось испугано и часто, виски и грудь сдавили липкие объятия страха. Страха за подругу.

Парень тряхнул головой, приходя в себя, и крепче сжал в руках арбалет. В последний раз посмотрел на мёртвую девушку, заскрежетал зубами и требовательно глянул на хозяина таверны.

— Где кладбище? — сипло, словно ему пережали горло, спросил Клив.

Ему молча указали направление. Клив тут же сорвался на бег, не зная, что хозяин таверны смотрит вслед со злой усмешкой.

Всего секунда, потом мужчина вздрогнул и воровато огляделся. Матным словом раздал команды своим подчинённым, требуя унести тело, и поспешил спрятаться в доме, за прочной дверью, обитой металлическими полосами.

— Анна! АННА!

Клив начал звать девушку даже не покинув пределы деревни. Какая тут маскировка, когда такие дела? Собаки во дворах брехали ему вслед, рвясь с привязей. Несколько деревенских в приступе любопытства высунулись из окон, с удивлением смотря в след орущему среди ночи человеку.

Света луны едва хватало, чтобы рассмотреть дорогу. Клив несколько раз записался и только чудом не упал, однако ни на мгновение не прекращал звать подругу. Наверное, уже всю деревню перебудил своими воплями. Анна просто не могла не услышать.

Или не могла ответить на его зов? Вдруг упырь… или кто бы ни напал на селянку — сейчас терзает его подругу?

Клив бежал быстро, тяжело дыша и практически не смотря под ноги, туда, в сторону кладбища, куда указала толстая рука хозяина таверны. Страх за девушку подгонял лучше любой бешеной твари за спиной.

Деревня кончилась неожиданно быстро. Клив в растерянности замер, не зная, куда бежать дальше.

— Анна! — крикнул он. — Анна! Пожалуйста, отзовись!

Парень уже собирался бежать дальше, — вдруг там, впереди, найдётся ведущая к кладбищу тропинка, — когда орешник, что рос по правую сторону от дороги, зашевелился, словно живой, захрустел ветвями.

Клив рывком отпрыгнул в сторону и навёл арбалет на куст. Жало арбалетного болта матово отсвечивало в свете луны и безбожно дрожало, вторя дрожи передавшейся арбалету от рук молодого мужчины. Парень шумно глотал воздух и неосознанно пятился назад, подальше от куста, в котором могла затаиться неведомая опасность.

Из орешника раздалось проклятие, ветви дернулись в последний раз, и на дорогу перед Кливом вывалился «упырь».

Вернее, «упырица» в изодранной одежде, растрёпанная, с пугающими до икоты длинными «кошачьими» клыками и светящимися глазами на пол-лица.

— Анна! — едва слышно, пересохшим от страха голосом выдохнул парень, в два длинных шага подскочил к девушке и крепко обнял её левой рукой. В правой парень так же крепко сжимал арбалет, не желая расставаться с оружием.

— Хэй, полегче! Раздавишь, медведь! — возмутилась юная волшебница, пытаясь высвободиться из рук друга. — Клив, аккуратнее! Отпусти! Да что на тебя нашло?

— Анна… Анна… Живая… — как заведённый бубнил парень, зарывшись носом в спрятанные под безобразной иллюзией волосы подруги.

— Да что б тебя! Клив! — Анна стукнула друга кулачком в бок и с огромным трудом вывернулась из «медвежьих» объятий. — Ты чего орал? Крестьяне же…

— Плевать! — оборвал её Клив. — Мы немедленно уходим. Снимай иллюзию и идём в деревню!

— Спятил? — «упырица» ошарашено выпучила глаза, став похожей на восставшую из мёртвых сову.

— В деревне настоящий упырь. Он убил девушку. Я видел… Это… Ей… — попытался рассказать Клив, сбившись к концу короткой речи и буквально отпрыгнул от девушки, чуть оттолкнув ей в сторону.

Ухватил арбалет двумя руками и навёл его на уходящую в темноту дорогу — Кливу внезапно показалось, что там кто-то есть. Таится во тьме, смотрит на них и… выжидает.

— Ты чего? — покачнувшись от толчка, удивилась девушка.

— Анна, не спорь! Мы уходим. Немедленно! — проигнорировав вопрос, заявил парень, не желая больше ни секунды оставаться, ни на этой дороге, ни в этой деревне. Бежать! Бежать как можно дальше и быстрее, так далеко, чтобы никогда больше…

Над головами молодых людей неожиданно хлопнули крылья. Упруго и сильно, прокатившись в ночной тишине подобно раскату грома. Клив вскинул арбалет к небу и выстрелил. Палец сам, помимо воли владельца, надавил тугую спусковую скобу, выпуская на свободу острое жало железного болта.

Клив бил вслепую. Даже не бил, попросту испугался: у мошенника, привыкшего обманывать людей, а не видеть их кровь так близко от себя, сдали нервы, вот и пальнул. Но, как ни странно, выпущенный дрогнувшей рукой болт, попал в цель. В небе что-то взвыло, вновь ударили крылья, дёргано, сбившись с привычного ритма, и спустя секунду на дорогу с мокрым шлепком рухнул тёмный комок.

Анна взвизгнула, отскакивая за спину друга, но тут же с истинно женским граничащим с глупостью любопытством, выглянула из-за его плеча.

— Что это? — шёпотом спросила девушка, всё ещё изображающая «упырицу». Со стороны могло показаться, что та напала на молодого человека и теперь готовится вонзить свои ужасающие клыки ему в шею.

Клив даже не вздрогнул, Анна ничем не могла навредить ему. В отличие от упыря. Или непонятного существа, которое случайно сбил выпущенный из арбалета болт.

— Не знаю, — так же шепотом ответил парень. — И знать не хочу. Идём отсюда.

— Но…

— Идём, — настоял Клив, ухватил подругу за руку и уже собирался потащить за собой обратно в деревню, но тут комок вздрогнул, засвистел, защёлкал, как будто кто-то давит тяжёлым ботинком хрупкие птичьи косточки.

Молодые люди застыли, наблюдая в тусклом свете луны за странными метаморфозами, Анна даже дышать перестала от напряжения, а Клив очень пожалел, что у него был только один болт и он его уже потратил.

Крестьянские байки об упырях рассказывали, что эти кровососущие твари умеют превращаться в летучих мышей, а потом кружат ночами высоко в небе, высматривая зоркими глазами жертву. Клив подозревал, что это именно такой случай из баек и упырь следил за ним с самой деревни, почему-то только теперь решив высунуться и напасть.

— Беги в деревню, — приказал девушке Клив, всовывая ей в руки разряженный арбалет. Взамен вытащил из ножен купленный за гроши меч и направил остриё на непонятную тварь.

Любой стражник или кузнец сразу углядели бы в железке дешёвый кусок металла, который не единожды перековывали, таким оружием только людей смешить. Зато рукоять была сделана на совесть — самое то для поддержки образа респектабельного наёмника. А что там в ножнах — никто же не видит.

В любом случае другого оружия у Клива не было. И даже если бы был… не умел он биться на мечах, не учили его бою, чай отец не военный или наёмник, а простой циркач. Вот подраться на кулачках — всегда пожалуйста, или стрельнуть из лука или того же арбалета, метнуть нож — это Клив умел.

— Беги! — подтолкнув Анну, прикрикнул на подругу парень.

— А как же ты? — не сдвинувшись с места, пискнула юная волшебница. Её взгляд метался от бледного лица Клива к хрустящему и вздрагивающему комку на дороге и обратно.

А через секунду Анна уже со всех ног неслась по дороге, забыв о своём желании остаться с напарником, испуганная до печёнок внезапным воплем ночной твари. Та вскрикнула так резко и пронзительно, что у девушки душа ушла в пятки.

Клив едва не выронил меч, когда тварь завопила. Он бы сам с большим удовольствием рванул следом за подругой, но вдруг тварь только этого и ждёт? Нужно дать Анне хоть немного форы.

— Иллюзию сними! — крикнул он вслед девушке, перехватил меч двумя руками, выдохнул сквозь зубы проклятие и безрассудно шагнул вперед. Если это действительно упырь, лучше всего убить его сейчас, пока он беспомощен.

Меч с чавканьем вонзился в судорожно дёргающийся, вытянувшийся в длину и увеличившийся в размерах комок. Раз, второй, третий… нет, третьего удара у Клива не получилось — меч наткнулся на что-то твердое в теле неведомой твари, и сломался, словно был не из металла, а из хрупкого льда.

Существо не сопротивлялось, лишь свистело громче и рывками сжималось после каждого удара, снова превращаясь в непонятный комок. Кажется, Клив видел крыло и лапу, но не был уверен, что они настоящие, а не плод его испуганного разума или ночные тени в неясном свете луны.

Парень удивлённо посмотрел на обломок лезвия, перевёл взгляд на чудовище, упавшее с небес, побледнел и моментально растеряв всю храбрость, припустил к деревне. Из начавшего вновь удлиняться комка на Клива смотрело человеческое лицо с двумя торчащими из пасти острыми клыками и ярко горящими алым глазами.

Клив пробежал обратный путь на одном дыхании, взлетел на крыльцо, врезался плечом в дверь таверны и… ничего не произошло. Дверь оказалась заперта. И вряд ли кто-то поспешит её открыть в такое время. Окна тоже темны, безжизненны, ни огонёчка во всей деревне, как вымерли.

Парень зашипел от пронзившей плечо боли, тут же закашлялся, хватая ртом воздух, которого, оказывается, так не хватало во время бега, и только сейчас с удивлением обнаружил, что до сих пор сжимает в руке рукоять меча с обломанным лезвием.

Хотел отбросить. Передумал. Плевать, что обломок, другого оружия у него не было.

Шумно дыша, Клив быстро осмотрелся — на улице темно и безлюдно, тихо, только его дыхание рвёт спокойствие ночи. Никто не спешит высовываться на шум, даже собаки не брешут. Луна и та, будто испугалась скрывающихся в ночи чудовищ, спряталась за облаками. Тишина стояла просто мёртвая.

По спине парня пробежал ледяной ужас, волосы на голове встали дыбом, дыхание перехватило. Не бывает такой тишины. Нигде и никогда.

Внезапно ночь прорезал голос Анны.

Там, за углом, где стояла конюшня, юная волшебница с кем-то заговорила.

О чём велась беседа Клив не понял, почему-то не мог разобрать слов, но как завороженный пошёл на голос подруги.

Идти в темноте было сложно, Клив боялся запнуться за какой-нибудь хлам по недосмотру хозяина, оставленный служкой во дворе, поэтому предпочёл держаться рукой за стену таверны. В другой сжимал выставленный перед собой обломок меча.

Парень хотел окликнуть Анну, позвать, убедиться, что с подругой всё в порядке, но что-то мешало. Внутренний голос, какое-то чутьё, древнее, поднявшее из глубин памяти, требовало сохранять тишину. Идти осторожно, не спеша, даже дышать через раз.

Клив старался, честно старался, но казалось, бухающее о рёбра сердце, выдаёт его с головой.

Парень глубоко вздохнул, стараясь успокоить сердцебиение, и аккуратно выглянул из-за угла.

Темно, таверна создавала тень, в которой укрывала конюшню, и Клив с трудом, напрягая глаза, смог рассмотреть, что одна из створок ворот приоткрыта. Голоса, сопровождаемые тихим пофыркиванием лошадей, доносились изнутри.

Клив подумал, что, если бы упырь забрался в конюшню, лошади обязательно бы подняли шум, а значит беспокоится не о чем, и Анна, скорее всего, разговаривает с конюхом или хозяином таверны. Видимо, тот не желает отдавать незнакомке коня постояльца, пусть даже этот самый постоялец ему не нравится.

Странный он. И деревня странная. Кливу не понравилось здесь с самого начала, а после случившегося он был готов бежать отсюда без оглядки. Надо только забрать Анну.

— Нечего бояться, — тихо подбодрил себя парень. — Упырей не существует. Это всего лишь крестьянские байки…

Клив обернулся, всматриваясь в темноту улицы — та тварь на дороге была слишком реальной для байки. Но кто сказал, что это упырь? Он сам так решил. Мало ли зверей водится в горах, вон, контрабандисты, которые провели их с Анной через кряж, такие истории рассказывали, что кровь стыла в жилах.

Тоже, небось брехали.

А может и не брехали.

Парень сжал зубы, злясь на себя, мотнул головой и смело шагнул за угол. Пересёк двор, протиснулся в приоткрытую створку ворот и замер, пытаясь сориентироваться в темноте. Окон в конюшне не было, внутри хоть глаз выколи, и как назло стихли голоса.

— Анна! — позвал Клив. — Анна, ты здесь?

— Анна! Это уже совсем не смешно! — так и не дождавшись ответа, зло бросил парень. — Эй!

Слева фыркнула лошадь. Клив вздрогнул и тихо выругался. Внутри двигалась тёмная тень, недовольно фырча и стуча копытами. Клив пошёл дальше, к следующему стойлу. Светлую шкуру Творога было легко различить даже в полной темноте, царившей в конюшне, но парень не знал, куда конюх поставил жеребца. Стоило найти нужный закуток хотя бы для того, чтобы проверить, не спряталась ли там юная волшебница.

Ехать в ночь, когда по улице бродят непонятные твари с горящими огнём глазами, Кливу не хотелось, но оставаться в деревне хотелось ещё меньше. Он хотел, как можно быстрее найти Анну, прижать к себе, убедиться, что с ней всё хорошо, а потом забраться в седло и гнать жеребца, пока тот не падёт загнанный.

Или хотя бы найти надёжное укрытие до утра. В таверну-то их вряд ли пустят.

Клив ещё пару раз звал подругу, но та так и не откликнулась. Зато он нашёл Творога — проклятая скотина, которую конюх, как будто специально поставил в самое дальнее стойло, унюхав, а может, почувствовав парня, мерзко заржала.

Клив в надежде снова позвал девушку, но юная волшебница вновь не откликнулась.

— Да какого здесь происходит?! Анна! АННА! — потеряв терпение, во всё горло заорал парень.

Над головой в тот же миг зашуршало, из-под крыши посыпалась солома. Клив успел задрать голову и увидеть два алых огонька, падающих сверху. Потом его сбило с ног, парень ударился затылком об утоптанный до состояния камня пол и потерял сознание.

Просыпаться было тяжело. Кливу показалось, что он всю ночь держал на своих плечах небо — ныли плечи, болела спина и шея, в затылке пульсировала тупая боль, усиливающаяся при каждом даже крохотном движении. В груди поселился колючий комок, ломило кости, саднили ступни, словно его долго тащили за ноги. В уши, будто ваты напихали, перед глазами плавают разноцветные круги на чёрном фоне, к языку намертво прилип вкус сырой земли.

Клив собрался с мыслями и здраво рассудил, что, если бы умер, так хреново ему бы не было — у покойников нет чувств, они не дышат, и точно не рассуждают. А раз так, стоит поскорее прийти в себя и узнать, где он и что тут в конце-то концов происходит.

Открыть глаза не получилось, веки налились свинцом, а ресницы слиплись. Клив пошевелился, желая провести по коже ладонью, убедиться, что с лицом всё в порядке, но лишь болезненно застонал. Боль тысячью иголочек пронзила всё тело, кости заломило сильнее, будто на него накинулась лихорадка. Внезапно на лоб легло что-то холодное и мокрое, по щекам и носу потекли ледяные капельки, и боль на мгновение отступила.

— Анна… — прошептали непослушные губы. Так тихо, что Клив сам себя не расслышал, казалось, что и не говорил вовсе, только подумал, но кто-то, кто сейчас был рядом понял его.

— Всё хорошо, — раздался приятный женский голос.

— Анна… — вновь выдохнул парень. В голове была такая каша, Клив почти ничего не соображал в тот момент.

А вот боль он чувствовал прекрасно. Колючий «ёж» в груди вздыбливал иголки при каждом вдохе и выдохе. Хоть вообще не дыши.

Но судя по спокойному голосу девушки всё действительно было хорошо: за ними не гнались, ни разгневанные попыткой обмана крестьяне, ни страшные твари с алыми угольками вместо глаз. Клив всегда верил Анне, поверил и на этот раз.

— Выпей, — попросил ласковый девичий голос и в губы ткнулась посудина с тёплым питьём.

То, что это не вода, Клив понял сразу: чуть солоноватая и горькая, почему-то отдающая болотом и железом жидкость, но послушно глотал пересохшим горлом, и с каждым глотком колючий комок в груди уменьшался. Клив мысленно поблагодарил подругу, решив, что та поит его лекарством.

— Всё, хватит! Пусть дальше отсыпается, — приказал непонятно откуда взявшийся грубый мужской голос, от которого у Клива перехватило дыхание, но внезапно навалившийся сон оказался сильнее воли парня.

Клив проснулся рывком. Так же рывком сел, вернее, попытался сесть, но тут же повалился обратно, шипя от боли. Лоб встретился с чем-то твёрдым и прочным, да так смачно, что аж искры брызнули из глаз.

— А-аа, демон его… — выругался Клив, потирая лоб. Больше вскакивать он не спешил. Вначале вытянул руку, проверяя во что врезался. На ощупь поверхность была шершавой, как плохо строганное дерево.

Слева и справа тоже самое. Он что в каком-то ящике?

А под ним…

Клив сжал в руке… комок земли? Какого? А это…

Парень вскрикнул, поняв, что нащупал и тут же отбросил кость. Та глухо стукнула о стенку ящика. Или гроба?

Да, он реально лежал на слегка влажной земле в ящике, напоминающем гром. Вместе с кем-то…

Неужто он не первый такой?

Что здесь вообще происходит?!

— Эй! — позвал Клив дрогнувшим голосом, ударив кулаком в крышку. — Кто-нибудь?!

Тишина стала ему ответом. Только на грани слышимости где-то испуганно запищала крыса.

Парень похолодел от ужаса, запаниковал. Начал колотить кулаками в крышку и орать, в надежде, что его услышат.

Выдохся он довольно быстро и теперь тишину нарушало только его шумное сбившееся дыхание и громкий стук сердца. Тело била дрожь, рубашка прилипла к промокшей от пота спине. И, кажется, ему начало не хватать кислорода.

Глаза судорожно метались по стенкам ящика, пытаясь отыскать хоть что-то, хоть намёк на выход.

Как ни странно, несмотря на отсутствие света, видел он неплохо, можно сказать, каждую неровность пропила в дереве. Мир был серым, тусклым, сумрачным, как будто из него разом исчезли все краски, но зато Клив видел, а не тыкался на ощупь, словно новорождённый щенок, как недавно в конюшне.

Древесина в темноте казалась пепельной, с редкими более светлыми пятнами. Очень ровными пятнами. Он не сразу понял, что это. Дырки!

Клив тут же приник к ближайшей дыре. Её размер как раз позволял заглянуть одним глазком. Или не задохнуться.

Тот, кто его здесь похоронил явно не хотел, чтобы он умер от нехватки кислорода.

Снаружи ящика было чуть светлее и Клив смог рассмотреть высокие до потолка стеллажи, забитые всевозможными соленьями и бутылками, в углу громоздились здоровые бочки, под потолком висели связки чеснока и прочие сухие травы.

— ЭЙ! — парень вновь предпринял попытку привлечь внимание.

Бесполезно.

Где он находится, Клив сообразил быстро — подвал таверны. Кому ещё есть надобность хранить столько продуктов?

Хозяин таверны ему сразу не понравился, и теперь стало окончательно ясно, что предчувствие не обмануло парня. Не стоило заезжать сюда. Но что уж? Теперь поздно думать об этом. Теперь нужно выбираться.

И найти Анну!

Что с ней сейчас? Действительно ли до того, как он отключился, она обхаживала его, или это снова чья-то злая шутка? И те глаза — два алых уголька, которые Клив теперь не забудет никогда, — они тоже были?

Парень, как остервенелый начал бить ногами в боковую стенку ящика. Боковина вздрагивала, но сдаваться не желала.

Хруст раздался на четвёртом десятке ударов, дальше дело пошло веселее, и вскоре Клив выбрался из ящика. Грязный, как только что выкопавшийся из могилы упырь и такой же злой.

Парень перевёл дух и осмотрелся. Нужно было найти оружие. Лучше всего дерево. Должна же в подвале таверны быть метла или лопата?

Клив нашёл лучше — топорик, которым рубили мясо с ледника. Небольшой, но увесистый. Такой головы должен сносить на раз.

Клив взвесил его в руке и улыбнулся.

Любой, кто увидел бы его в эту минуту, назвал бы такую улыбку — хищным оскалом, осенил себя святым знаком, отпугивающим зло, и поспешил удрать.

Но никто не видел.

Клив нашёл лестницу и поднялся наверх. Выход из подвала преграждала добротно сколоченная дверь, обитая металлическими полосами — такую плечом сходу не выбьешь. Клив и не стал.

Толкнул дверь, потом потянул за массивную ручку на себя, и дверь, не издав ни звука, легко, словно её каждый день смазывают, открылась. Хозяева явно не опасались гостей из подвала.

Парень крепче сжал рукоять топора и шагнул в кухню.

Здесь никого не оказалось, лишь огромная печь подмигивала прогоревшими угольками. Пахло мясом, квашенной капустой, специями и выпечкой — Клив машинально сглотнул набежавшую в рот слюну и понял, что безумно голоден.

Сам от себя не ожидая, он в два шага оказался у разделочного стола, на котором лежало несколько толстых ломтей хлеба, схватил первый кусок и жадно впился в него зубами.

Ел быстро, почти не жуя, и не замечая ничего вокруг, и только когда утолил голод, услышал доносившиеся из зала звуки. Казалось кто-то устроил в главном зале таверны знатную пирушку — Клив ощутил это так отчётливо, словно был там вместе с гостями: пил горькое пиво, закусывая истекающими жиром кусками мяса.

Видение было таким ярким, что только что съеденный хлеб встал колом. Клив закашлялся. Ухватился за рукоятку ковшика, торчащую из ведра рядом со столом, и напился чуть тёплой водой.

Помогло. Вода смыла ком, но в животе появилась неприятная тяжесть.

Парень ухватил топорик, который сам не заметил, как отложил, пока ел, и ещё раз осмотрелся. В дальней стене кухни виднелась дверь сестра-близняшка той, что вела в подвал.

На улицу, — решил Клив, но направился к двери в противоположной стене, из-за которой доносились звуки веселья.

Шёл он быстро и уверенно, желая, как можно быстрее найти Анну и убраться отсюда. Даже если для этого потребуется снести парочку голов.

Распахнув дверь, Клив вышел в зал и поначалу замер, прикрыв привыкшие к темноте глаза, а после удивлённо их распахнул.

Света в зале хватало — вдоль стен висели масляные светильники, не освещенным оставался только дальний угол, под лестницей, ведущей на второй этаж. Звуки веселья так же никуда не делись, но, вот незадача… людей в таверне не было. Ни одного. Пустота.

— Ну как, охотничек, поймал упыря? — перебивая все звуки, спросили сбоку.

Клив вздрогнул, резко повернулся влево и выставил перед собой топор. Он был готов поклясться, что за миг до этого там никого не было, а теперь за стойкой одиноко стоял хозяин таверны и протирал чистеньким полотенцем глиняные кружки.

— Где Анна? — требовательно спросил парень и снова вздрогнул: тени в дальнем углу зашевелились, медленно собираясь в мужские и женские фигуры. Клив, как завороженный смотрел на них и понимал, что сходит с ума. Не бывает такого. Не существует в реальном мире. И упырей не существует. А он, кажется, бредит.

Теперь таверна не казалась пустой, наоборот, Кливу стало тесно и душно. Люди-тени веселились, смеялись, чокались кружками, чья-то эфемерная фигура задорно отплясывала на столе.

— Не стой столбом, проходи, садись. Мы оставили тебе местечко, — словно старому знакомому приветливо предложил хозяин таверны, внезапно оказавшись рядом с парнем.

Клив отшатнулся назад, угрожающе взмахнув топором. И он готов был поклясться, что попал по трактирщику, однако тот стоял рядом, как ни в чём не бывало. И даже не разозлился, наоборот широко и по-доброму улыбался.

— Пойдём, тебя все ждут!

— Где Анна?! — практически зарычал Клив.

— Вот заладил: «Где, да где?», — устало вздохнул хозяин, обернулся и указал на дальний, полный веселящихся теней угол. — За столом, конечно. И ты садись.

Клив резко обернулся, устремив взгляд на резвящиеся в углу тени, и снова не поверил глазам.

Не было теней. Люди, самые простые люди, человек двадцать пять-тридцать сидели за длинным столом под ярко горящими масляными лампами, ели, пили, вели разговоры, смеялись.

И да, Клив действительно увидел среди них Анну. Бледную, словно приведение.

Девушка, выпрямив спину, словно проглотила кол, сидела между двух бородатых мужиков и, кажется, старалась даже не дышать, чтобы ненароком не привлечь ни чьё внимание.

— Анна! — воскликнул Клив, но юная волшебница, будто и не услышала его.

Клив бросился вперёд и тут же замер, буквально врос в деревянный пол. Слева от Анны, сразу за бородачом сидела ещё одна девушка: её светлые волосы были стянуты в тугие косы, крестьянское платье блистало чистотой, глаза озорно заблестели, когда она, перегнувшись через стол, заговорила с молодым пареньком не старше самого Клива.

Только такого не могло быть. Клив сам, своими глазами видел её, лежащую во дворе таверны в луже крови с разодранным горлом.

— Как же так… — растерянно пробормотал парень.

— Понимаешь, — рядом с ним возник хозяин таверны, — мы очень не любим, когда нас тревожат. Вот и решили проучить… — словно извиняясь развёл руками толстяк. — Так-то мы мирно живём, никого не трогаем. Так, пошалим иногда. А тут ты… с наказом графа. Мы ж не знали, что вы с подругой… тоже любите пошалить.

Клив с ужасом смотрел на хозяина таверны, слушал его слова, и не верил. Не могло такого быть. Не может же существовать целая деревня упырей. Вот это точно бред.

Будто поняв, что Клив не верит, толстяк состроил печальное лицо, и развёл руками:

— Вот так вот, парень. Что поделаешь? Мы тоже хотим хорошо жить. Ладно, — внезапно повеселев, махнул рукой хозяин таверны. — Пошли, что ли, к столу, а то нас уже заждались. Семья теперь, как-никак.

Клив отскочил от него, как от чумного и вновь взмахнул топором, на этот раз неожиданно попав хозяину таверны обухом прямо по лбу. Тот аж присел от силы удара и начал очумело трясти башкой.

— Вот это ты меня…

Парень испуганно попятился, через несколько шагов развернулся и побежал к столу, пытаясь докричаться до подруги:

— Анна! Анна, что б тебя!

Сидящие за столом крестьяне… нет, упыри и упырицы — мысленно поправил себя Клив, — утихли и разом обернулись на его крик.

Клив отчаянно трусил, но уже не мог остановиться, тем более вместе со всеми его, наконец, услышала Анна.

Юная волшебница вздрогнула, уставилась на него круглыми от страха глазами, губы девушки задрожали, словно она собирается расплакаться, зашептали что-то, то ли молитву, то ли просьбу о помощи.

— Что ж ты, шельмец, творишь? — вскинулся из-за стола сидящий слева от Анны бородач, и Клив в нерешительности остановился в нескольких шагах от сидящих за столом упырей. Он один, а их много. Как бы не зашибли Анну, одно неловкое движение и…

— Да ладно тебе, Нильт, — донесся из-за спины Клива голос хозяина таверны. Казалось, тот совершенно не обиделся на удар парня. — Забыл, что ли, как себя вёл, когда пропала твоя Марьянка?

— Ну… — бородач задумчиво почесал здоровенной пятернёй бороду, потом посмотрел налево, на ту самую девушку-«покойницу» и вздохнул. — Было дело. Но я ж тогда…

— Ну, вот и он сейчас, — усмехнулся подошедший сзади толстяк, с наливающейся на лбу шишкой, и положил руку на плечо Клива.

Парень даже не вздрогнул, он судорожно пытался понять, как выбраться из этого ожившего кошмара.

Марьянка же в это время смущённо покраснела и потупила взор. Бородач тоже смешался и тихонько сел на место, обняв девушку за плечи широкой рукой.

Клив смотрел на упырей и понимал. Всё. Это предел. Кажется, только что он окончательно помутился рассудком.

— Ты не тушуйся, парень. Тебя здесь никто не тронет. И подругу твою. Подумаешь, перепугалась девка, ей даже полезно будет! — озорно хохотнул хозяин таверны и подтолкнул Клива к столу. — Садись, праздновать будем! Не каждый день у нас появляются родственники!

Клив ничего не понял, но знал одно — за стол с упырями он не сядет, ни за что.

Однако толстяк был настойчив и всё-таки усадил его за стол, на длинную лавку прямо напротив перепуганной Анны, между потеснившимися упырём и упырицей: молодым плечистым парнем с лохматой соломенной шевелюрой и девахой с пышной грудью и длинной русой косой. Парень улыбался Кливу, как старому другу, даже потряс его руку в приветствие, девица хитро улыбнулась и чмокнула его в щёку.

Клив взглянул на Анну, и с удивлением понял, что девушка не только перестала бояться, но и начинает злиться. Может быть, она и любила Клива по-своему, не так, как любят того самого — единственного, но сейчас ревность читалась большими буквами на её лице.

Что-то внутри Клива удовлетворённо заурчало, и парень подумал, что общение с упырями, может быть, не так ужасно, как об этом рассказывают крестьянские байки. Даже если вокруг него этим вечером собрались одни упыри и упырицы, то ведут они себя мирно, перегрызть горло не пытаются, щедро накрыли на стол, улыбаются и шутят. А то, что попугали малёк, так… с кем не бывает…

Упыри веселились до самого рассвета: шумно, весело, по-домашнему, словно к ним приехали дорогие гости или давно званые родственники, пересказывая Анне и Кливу забавные истории из их, упыринной жизни.

Клив старался не налегать на пиво, потом как-то незаметно втянулся, и перестал считать кружки. Пиво было отменное: горьковатое, пенное, холодное, под истекающее соком мясо только-только снятое с вертела — самое то.

В какой-то момент Клив с удивлением обнаружил, что, сколько бы он не пил, хмель на него не действует. Ощущение было странное, но приятное. Про то, что вокруг упыри он, словно позабыл.

Анна же сидела, как на иголках, почти не ела и тем более не пила.

С наступлением рассвета упыри начали расползаться по домам, Анне и Кливу хозяин таверны, ставший неожиданно добродушным, выделил для отдыха лучшую комнату. Та коморка, что хозяин ранее сдал Кливу и в подмётки не годилась новому номеру.

Клив ввалился в номер, как медведь и, не снимая грязных ботинок и испачканной в земле одежды, со стоном повалился на широкую постель — спать хотелось зверски. Анна же наоборот сбросила сонливость, которую изображала последние полчаса, подскочила к окну, распахнула створку и выглянула во двор.

Из окна открывался вид на аккуратные ряды грядок, тянущиеся от заднего двора таверны до самого леса. Конюшня как на зло располагалась с другой стороны таверны.

— Вот же! — выдохнула девушка. — Не мог поселить нас над конюшней!

— Это лучший номер, — вяло отозвался Клив.

— Клив? — удивилась Анна. — Ты чего? Ты спать собрался? В этом логове упырей? Да они нас передушат, как котят!

— Они ушли спать, — уткнувшись носом в мягкую, пахнущую сеном и полевыми травами подушку, слабо отозвался парень и захрапел.

— Клив! Да Клив! — попыталась растормошить его Анна, но у девушки ничего не получилось. Клив ни на что не реагировал, не проснулся даже, когда юная волшебница вылила на своего друга кувшин с водой для умывания.

Анна выругалась почище любого сапожника и решила взять побег в свои руки.

Накинула на себя иллюзию одной из сельчанки, той, на которую Клив пялился половину вечера и, словно вражеский шпион выскользнула из комнаты.

Клив оказался прав — упыри разбрелись по кроватям и до них с другом им не было никакого дела: никто не сторожил комнату и, никто не кинулся ловить сбежавшую добычу.

Зал таверны был тих, но ещё сохранял следы ночного гулянья, видимо, у хозяина и служек не осталось сил, чтобы сразу навести порядок. Под столом кто-то спал, Анна поначалу испуганно замерла, но быстро взяла себя в руки и прошмыгнула на улицу.

В конюшне тоже не возникло проблем. Осёдланный Творог послушно вышел вслед за хозяйкой и столь же послушно остался ждать её у крыльца таверны.

Анна так же тихо пробралась наверх и начала тормошить друга. Клив выглядел бледным и туго соображал. Когда девушке, наконец, удалось его разбудить, парень больше походил на глупого младенца, или растущий в огороде овощ. Анна буквально за ручку свела ничего не понимающего друга вниз, с трудом заставила забраться в седло, следом забралась сама, и ударила пятками бока Творога.

Конь недовольно заржал под весом двух человек, но честно понёс всадников вперед по дороге.

Клив проснулся ближе к вечеру, когда уставший Творог уже еле переставлял ноги, унося из деревни упырей двух молодых мошенников.

— Ну, слаба богам! — воскликнула Анна, последние два часа ведущая коня в поводу. Клив всё это время крепко спал, уткнувшись в конскую гриву. Как только не свалился ни разу? — Я уже и не знала, что думать. Висишь как мешок с репой, бе-ме, двух слов связать не можешь. Вдруг тебя упыри отравили? А я даже не знаю, как тебе помочь. Знаешь, как было страшно?

Клив лишь дёрнул плечами, не понимая, почему злится подруга. Широко зевнул, потёр глаза и бодро спрыгнул на землю. Немного размялся, похрустев косточками, и заявил, что хочет есть.

— Есть? Ты смеёшься? Мне теперь кусок в гор… — эмоционально заговорила девушка, оборачиваясь к другу, и испуганно замерла на полуслове: блестя алыми угольками глаз, с длинными клыками во рту перед ней стоял упырь.

Клив был голоден.