Творя свободу

Глава 1

Слишком много света. Тот, кто это придумал, сам бы здесь постоял.

Вот мы, два десятка счастливчиков, в колбе с зеркальными стенами. Душно. От дешёвых комбинезонов несёт химической дрянью. Счастливчики? Лабораторные крысы в оранжевых костюмчиках, вот мы кто. Безымянные, под номерками. Прикажут делать трюки — выполним. Шанс есть шанс. Упускать нельзя.

— Не закрывайте лица! Не закрывайте лица! Зрители должны вас видеть!

Ах ты! Морщась, отвожу ладонь от глаз. Долго ещё терпеть? В плечо толкают. Кто-то дёргает за рукав.

— Микки! Обалдеть, вот так встреча!

Обалдеть, вот уж точно. Айзек. Всё такой же тощий и суетливый. Обниматься полез.

— Отвали, Айзек, — говорю я.

— Эй, Микки, ты чего?

Он обижен. Удивлён. Может, даже по-настоящему.

— Пожалуйста, не выходите из кругов, в которых указаны ваши порядковые номера. Номер седьмой, вернитесь на место! Номер седьмой...

— Поговорим ещё! — бросает Айзек и исчезает.

Пытка светом не кончается. Я чувствую, как эти уроды за зеркальным стеклом пялятся на нас. Им наверняка скучно. Показать бы средний палец...

Играет музыка. Ужасное старьё, что-то из того, что любила слушать Вайолет. Провалиться бы им в ад — Вайолет, Айзеку, осветителю и этой певичке. И зрителям. И тому, кто придумал это шоу. Подумать только, ещё утром я верил, что вытянул счастливый билет. Я уже в аду.

Свет меркнет. Над нами загорается экран, и все поднимают головы, как дрессированные крыски. Я тоже поднимаю.

Детали, микросхемы, антенны и лампочки — куча хлама движется, будто невидимка затеял игру, и превращается в надпись: «Творя свободу». Усики антенн шевелятся, проводки искрят, огоньки мелькают. Безвкусица. Им никто не сказал? Тра-ля-ля, тра-ля-ля... «Не жалей ни о чём, скажет птичка за плечом»... А вот и рожа ведущего. Им придётся вырубить чёртову песню, чтобы мы его услышали.

Рано я радовался, что притушили лампы. От его костюма у любого глаза вытекут. Неоновая дрянь. А сам-то прилизан, ни к чему не подкопаться — волосок к волоску, зубы аж светятся, и кажется, их больше, чем положено, или у него рожа треснула. Голограмма? Биобот? Вайолет любит шоу. Дома экран фоном, а стоит выйти, то и дело что-то включит в очках. «Как прошёл день, Вайолет?», «Закажешь салат, Вайолет?». «Может быть, нам развестись, Вайолет?». А она сидит, вроде ещё здесь, но это только видимость. Стёкла тёмные, значит, опять на что-то пялится. «Одну минутку, милый». Вот она бы сказала, кто этот тип, живой человек или нет. А хотя, какая разница?

— Добрый день, добрый день, дорогие мои! — говорит Прилизанный. — С вами Ник Голдрим!

И это всё с улыбочкой. Честное слово, губы не смыкаются. Точно не человек. Сбоку от него ещё четверо — им там что, доплачивают за самую широкую улыбку? И попугай, серый, как моя жизнь. Он-то здесь зачем?

— А также Алиса, Боб, Том, Дик и Гарри! Приветствуем вас на шоу «Творя свободу»!

Они всё ещё включают запись аплодисментов. Видно, чтобы не казалось, что ты единственный придурок, который это смотрит.

— Да, это не шутка — перед вами два десятка счастливчиков...

Нужно улыбаться. Нас инструктировали, нужно улыбаться. Понравишься зрителям — шансы выше. Вчера я пробовал, даже получалось, а теперь... Какого чёрта здесь Айзек?

— Порой красота и опасность ходят бок о бок, а в гениальных умах рождаются смертоносные идеи. Вы спросите меня, так кто же эти двадцать? О, в своё время их имена были известны каждому, кто хоть немного знаком с миром искусства...

Чёртов балабол.

— Увы, и лучшие из нас дают слабину. Только посмотрите, куда заводит жажда наживы и неумение обуздать страсти! Пожизненное заключение — как вам, а? Они разрушили собственные жизни, а теперь мы посмотрим, что у них получается лучше, разрушать или творить. Потому что они будут творить, они будут соперничать, и лучший обретёт свободу!

Чему тут хлопать, хочу я знать? Идиоты.

— Всё по-честному: решать будут мастерство и голосование. Но мне очень хотелось бы, чтобы и вы помогли, мои дорогие. Ведь согласитесь, есть люди, которых не хочется выпускать на волю, будь у них хоть трижды золотые руки. Кое-кто душил этими руками детей!

Прилизанный шевелит пальцами перед лицом и строит мрачную рожу. «О-о-о!» — раздаётся потрясённый гул. Врубили бы аплодисменты, чего уж тут. Луч бьёт в толпу. Все невольно оборачиваются: это кто там душил детей? Вот этот, серьёзно? А с виду такой душка.

— Каждый получит стандартный набор деталей и инструментов. Но если кто-то нравится вам больше прочих, не стесняйтесь увеличить его шансы на победу! Отправляйте переводы по каналу ТС-20 и обязательно укажите порядковый номер участника. А сейчас, мои дорогие, я расскажу вам о них больше. У них была слава, признание, они не бедствовали, так чего же им не хватало?

Опять играет музыка. Чертовски обидно, но похоже, я вылечу на этом этапе. Башка сейчас взорвётся. Ох, да неужто вырубили.

— Участница под номером один — Джоанна Делл! Полюбуйтесь только, что за красоту она создавала.

Угу, можете не показывать, я и так помню. Механические цветы. Как живые, не требуют полива, подзарядка от солнечного света, голограммы бабочек — семьдесят пять видов с возможностью переключения. Уродство. Спасибо Вайолет, дома такие стояли. Занимают место, собирают пыль, и любимым свитером за них лучше не цепляться.

— Пусть вас не обманывает её милое личико и карие глаза. Джоанна так хотела получить дядин особняк, что подарила дорогому родственнику особый букет. Это был дельфиниум, да?

Прилизанный оборачивается к четырём своим напарникам, пока довольно бесполезным, и они кивают. И попугай, сидящий на ручке кресла, кивает тоже.

— Днём чудесные цветы радовали глаз, но с приходом темноты...

Голос делается зловещим.

— Выпустили газ!

Как будто мало отвратительных песен, они собираются мучить нас ещё и плохими стихами.

— В доме все умер-р-ли! — добавляет попугай.

— Спасибо, Гарри, мой маленький помощник!.. Ты хорошо всё рассчитала, да, Джо? Почти удалось обвести правосудие вокруг пальца. Ну что ты, улыбнись, улыбнись — может, именно ты понравишься зрителям больше всех!

Я стою, слушаю и улыбаюсь. Слушаю и улыбаюсь. Угол рта дёргается. Вот Энрике Ниньос, он давал ученикам своей творческой студии чуть больше знаний, чем они рассчитывали. А Мартин Бласт устроил серию взрывов на выставке.

«Это был несчастный случай!» — вопит долговязый тип с макаронами на башке, но голос с потолка велит ему заткнуться.

Фил Хартман попался на взломе систем и краже со счетов. Скучно, Фил. Скучно. А вот Руби Дафф напала на полицейского. Эффектные кадры. Под чем она была? Дошли и до нас с Айзеком.

— Протокол А-16! — шепчет Прилизанный, округляя глаза.

— О-о-о! — гудит хор.

Что «о-о-о», ослы? Хоть один из тех безголовых, которые пялятся в экран, в курсе, что такое А-16? Даже паршивый стишок про это не смогли сочинить. Переключились на других.

Я всё ещё улыбаюсь. Мне плевать, кто там что умел. Плевать, кого поддержат зрители. Я выберусь, я должен выбраться. Чувствую, эта идиотская улыбка останется на лице на веки вечные. Плевать. Пойду в ведущие. Если я ещё что-то значу для тебя, Вайолет, поможешь ли ты мне?..

Глава 2

— «Кто здесь я, кто здесь ты? Отчего глаза пусты?..»

— Ник, ты готов? У них сигнал к отбою. Вот-вот начнём.

На квадратах экранов, как на стекле микроскопа, не прекращалось движение. Участники расходились по камерам. Кто-то уже был там, возился с капсулой, кто-то спешно бросал работу и бежал. Если не повезло с мастерской, путь был неблизким.

А по коридорам, втекая сквозь решётки, уже полз тяжёлый зелёный туман.

— Само собой, готов, — широко улыбнулся ведущий. Сощурился, приглядываясь.

— Ну, опоздает кто-нибудь хоть раз? Скучно! Все такие правильные.

Голос Нэнси Дрю, густой и медленный, как туман, обволакивал. Песня подходила к концу, движение затихало. Вот и последние защёлкнули браслеты с датчиками, надели обручи-присоски. Плавно опустились крышки капсул. Зелёный туман добрался до камер и укрыл всё до утра.

Ник Голдрим вскинул голову и весь будто засиял — волосы, глаза, улыбка. Разбежались по костюму тысячи искр. Фиалковые, золотые. Неоново-голубых больше всего. Серый попугай на плече расправил крылья.

— Добрый день, добрый день, дорогие мои! С вами я...

Зелёные экраны моргнули и загорелись опять, как один большой. Во всю ширину — название шоу.

— Давайте посмотрим, что же сегодня интересного у наших участников. Боб, ну-ка скажи нам, кто лидирует? Всё так же Джоанна?

Темноволосый молодой человек поправил очки, вглядываясь в экран. Там на глазах росло дерево, невысокое и раскидистое, причудливо изогнутое, словно нарисованное тушью на мокрой бумаге. Лиловые кисти, полупрозрачные, изящные, как гроздья бисера, свисали с ветвей. Хмурясь, юноша коснулся уха.

— Вчера Джоанна Делл сообщила... ага... сообщила, что ей не хватает витражных красок, стекла и ювелирной проволоки, и уже сегодня всего в избытке. Кажется, это лучшее из её творений — видно, жажда свободы вдохновляет. Зрители с удовольствием шлют пожертвования для номера один и её глицинии.

Особой радости в его голосе не ощущалось.

— Да, Джо и вправду развернулась, — сказал Ник. — И всё на ваши средства, дорогие мои. Желаете ей победы?

Он переждал восторженные возгласы.

— Что ж, участнице под номером один не отказать в обаянии и таланте. Но скажите, дорогие мои — да, именно вы, те, кто болеет за Джо — вас не смущает, что она хладнокровно убила целую семью, причём свою же семью? Сколько там было детей, напомни, Боб.

— Четверо. Лори два года всего! Лауре шесть...

— Кажется, дождалась Рождества, чтобы двое приехали на каникулы, да? Била наверняка. Вот ты, Боб, скажи: тебе жаль такую? Ты бы помогал ей победить?

— Да я б сам эту стерву придушил. Почему ей дали шанс вообще? Ладно бы делала что-то стоящее, так нет же! Кому нужны эти...

Следующее слово Боб произнёс беззвучно — заглушила система, отвечающая за цензуру.

— ...цветочки?

Ник Голдрим рассмеялся.

— Ну что ж, дорогие мои, вы слышали мнение нашего Боба. Всё ещё не передумали? А эти...

Он поднял ладони и пошевелил пальцами.

— ...цветочки, по-вашему, бесполезная вещь, или в красоте есть смысл? Обязательно сообщите нам, что думаете! Помните, мы рады любому мнению. Ох, Джо, тебе наверняка было бы интересно узнать тоже. Жаль, ты не смотришь это шоу.

Ник широко улыбнулся, разводя руками. Зазвучал смех.

— Как видишь, Джо, даже среди нас тебя поддерживают не все. Алиса, милая, а что скажешь ты?

Девушка рядом с Бобом — белая головка, как цветок ландыша — оторвала взгляд от сплетённых пальцев, тонких, изящных. Подалась вперёд, и по волосам протекла волна света.

— Что?..

— Мы не очень-то успешны. Похоже, Алиса тоже не смотрит это шоу, — улыбнулся Ник и застыл, пережидая смех. — Эй, Алиса, ты с нами?

Он щёлкнул пальцами, и попугай на его плече закивал головой.

— Я... да, да. Простите, я отвлеклась.

— Что скажешь насчёт участницы номер один, Алиса? Бобу она не нравится. Ты слышала, что сказал Боб?

— Да, да. Я думаю... мне кажется... У Джоанны хорошо получается. Она добрая, улыбается так всегда...

Алиса попыталась улыбнуться.

— Наверное, потому она нравится людям. Она... знаете, она не кажется злой. Может быть, в той истории с цветами какая-то ошибка? Я... я правда не верю, что Джоанна могла хотеть кого-то убить.

Ник склонил голову, прищурившись.

— Вот как! — воскликнул он. — Наша маленькая Алиса сомневается в силе правосудия! Она полагает, Джоанна невиновна!

— Я... я не то чтобы...

— О да, да, Алиса буквально сказала нам, что кто-то облажался с расследованием! Как хорошо, что работа Алисы не связана с безопасностью. Иначе, боюсь, она отпускала бы на волю каждого обаятельного гада. О, во что бы тогда превратился мир! Алиса, милая, как думаешь, а Фил виноват? Сегодня для него прислали сумму — язык не поворачивается сказать вслух — сейчас вы увидите на экране!

Он щёлкнул пальцами.

— О-о-о, — изумлённо вздохнули динамики.

— О-о-о, — хрипло повторил попугай.

— Вот именно, дорогие мои! Как мы помним, Фил в прошлом взламывал счета так же мастерски, как и расписывал глиняные статуэтки. Не подозрительно ли, что он за один день обогнал Джо по донатам? Алиса?

— Э-эм, ну да... Да, это странно.

— Скажи, что ты думаешь о нём. Фил — какой он, по-твоему?

— Ну... очень скрытный. Ни с кем не говорит. Мне... мне не нравится его взгляд.

Ник молчал и смотрел выжидающе, потому девушка продолжила:

— Он неприятный. Неприятный тип. Знаете, из тех, кто способен на всё. От него хочется держаться подальше.

— Пода-альше, — передразнил попугай.

— Как думаешь, Алиса, а эти средства?..

— Ну, я не знаю... может быть. Да, я думаю, Фил что-то мог подстроить.

Ник Голдрим развернулся к камерам.

— Разделяете ли вы мнение Алисы, дорогие мои? Сотни переводов из разных уголков мира. На первый взгляд всё чисто, но всё-таки, честная ли это игра, или кто-то очень хочет вытащить на свободу участника номер шестнадцать? Мы обязательно разберёмся! А теперь — внимание на экран.

За столом возился, сгорбившись, человек — волосы тёмные, неопрятные, виски седые. То, что он собирал, напоминало куклу. К нему подошёл другой, очень худой, коротко стриженый, с семёркой на оранжевой спине. Наклонился и что-то сказал. Что — не слышно.

— Только посмотрите, что сейчас будет, — прошептал Ник. — Смотрите...

Темноволосый перегнулся через стол и вцепился в седьмого. Ударил и оттолкнул. Седьмой отлетел на пол, привстал на локте, ощупывая лицо. Камеры приблизили его, растянули на весь экран, недоумевающее, растерянное, с алым пятном на скуле.

— Звук отключили намеренно, — бодро пояснил Ник. — Номер девятнадцать наговорил такого, что цензура пропустила только слово «ты».

Когда отзвенел смех, он продолжил:

— А ведь эти двое были напарниками и — не побоюсь этого слова — друзьями, пока не разлучились на пять лет. Похоже, Айзек, наш номер седьмой, думал, что так оно и остаётся. А вот Мик думает иначе. Видно, там, где начинается соперничество, дружбе конец. Как думаете, мои дорогие, эти двое ещё сцепятся?

Он помолчал, как будто ждал ответа.

— Да, неприятный тип этот Мик. Знаете, всего четверым пока никто не захотел помочь, и Мик — один из них. Чтобы вы понимали, я расскажу, кто остальные: Кристофер, Энрике и Тадеуш. Напомню, жертвами двух последних были дети. А Кристофер убил жену. Наверняка вы помните тот нашумевший случай, давайте освежим его в памяти, но сперва — проверьте настройки блокировки нежелательного контента! Проверьте их сейчас, дорогие мои, прошу вас, и убедитесь, что те, кто не хочет видеть, не увидят. Остальные — внимание на экран!

Невидимый зал ахнул.

— О да, — покачал головой Ник. — Он сделал с ней вот это и спрятал среди инсталляций на собственной выставке. Точнее, не очень-то и прятал. «Любимая Милли». И ведь четыре дня никто не мог догадаться. Посетители, репортёры... Может, и среди вас, дорогие мои, есть те, кто был там и успел сделать снимки «Любимой Милли»? Снять видео?

Он поднял брови и помолчал.

— Настоящий псих, не так ли? Как думаете, не сотворит ли он и тут что-нибудь эдакое? Скажите, о ком бы вы не пожалели?

— Энрике — просто трус, — процедил сквозь зубы мужчина средних лет, над которым висела голограмма «Дик». — Была б у него хоть капля смелости, давно бы покончил со своим жалким существованием, а не позорился на шоу. Вот бы от этой дряни кто-то избавился!

— Грязный тип, — неуверенно сказала Алиса. — Но всё же, разве уместно так шутить? Мы же... мы же не допустим, чтобы с участниками что-то случилось?

— О, милая Алиса, — улыбнулся Ник. — Конечно же, ничего, что выходит за рамки! Пусть каждый творит собственную победу. Но что-то наш Том сегодня молчит. Ты слышишь нас, Том?

Тот, широкоплечий, бритый наголо, кивнул.

— Что скажешь о Кристофере? Как думаешь, он псих?

— Пси-их! — воскликнул попугай.

— А вы знали его жену? — мрачно спросил Том. — Может, она заслужила.

— А Энрике, по-твоему, заслуживает шанса на свободу или чего-то другого?

Здоровяк пожал плечами.

— Что скажешь, малыш Гарри?

— Пече-енье! Гарри хочет печенье!

Ник с улыбкой развёл руками, пережидая смех.

— Кажется, нам пора ненадолго прерваться. Вы тоже можете перекусить, мои дорогие — или оставайтесь с нами и послушайте о преимуществах новых электрокаров с системой «флай-хай». Именно такой доставит победителя с острова Грин Рок в большой мир. Представьте, один из этих двадцати сможет хвастать, что пользовался системой «флай-хай», а вы не сможете. Но разве вы допустите, чтобы они вас в этом обошли?..

Глава 3

Мы стоим, разинув рты, и пялимся на тело. Или как это назвать? Чёрт его знает.

— Охренеть, — повторяет Руби, как заводная кукла. — Охренеть. Охренеть!

Джо опять тошнит. О да, детка, это тебе не газом людей травить.

— Моя глициния! — жалобно стонет она.

Ах вот оно что, а я-то подумал, ей жаль этого... Кто это, кстати? Я сразу понял, точно не Айзек — хотя с чего мне о нём переживать? А красивая работа, ничего не скажешь. Дерево как будто растёт сквозь парня. Особенно мне нравятся рёбра и вот эти цветущие ветви из глаз. Чисто сделано, мастерски и быстро, если вспомнить, что вчера мы уходили по сигналу и вернулись тоже, разве что позавтракать успели. Ему бы ещё бабочек над башкой пустить по кругу, и я бы тут же купил эту штуку в подарок Вайолет.

За плечом кто-то свистит. Айзек. Ему тут мёдом намазано? Может, я плохо объяснил, что не хочу видеть его рожу?

— Необычный ход, Джо, — говорит он, не отрывая взгляда от дерева. — Думаешь, это повысит шансы на победу?

— Урод! Не ясно разве, это не я? Эй!

Она вопит, оглядываясь в поисках камер. Где они спрятаны, чёрт его знает.

— Эй, слышите меня, вы? Это что такое вообще? По-вашему, это нормально, да? Что мне делать теперь?

— Да чё ты, — говорит ей Руби. — Не парься, ну? Щас тот, кто это сделал, вылетит отсюда нафиг. Не, ну охренеть, конечно. Охренеть!

— Вылетит? — щурясь на мертвеца, спрашивает Айзек. — Думаешь, за нами не следят круглые сутки? Человека убили, разделали, украсили деревце, как рождественскую ель, и никто никого не остановил.

— Это чё? На чё ты намекаешь, а? Типа, мы тут в одной банке с психами, и они могут делать чё хотят? Да бред! Типа, кто-то может порешать всех остальных, и его выпустят?

— Эй! — не унимается Джоанна. — Вы слышите меня вообще? Нам помощь нужна! Помогите, эй!

Что-то щёлкает наверху, и дружелюбный голос сообщает:

— К сожалению, участник номер пятнадцать выбыл. Остальных просим не останавливать работу. Не забывайте: вы приближаете свою победу! Творите свободно, творите свободу!

Щелчок. Мы ждём. Ждём, прислушиваясь, но больше ни звука.

— А как... а что... Мне это самой убирать, что ли? — визжит Джоанна.

И смотрит на нас, а мы на неё. Как-то вышло, что она теперь стоит особняком.

— Руби... Поможешь?

Руби качает головой.

— Нафиг надо. Ты семерых убила. Если эти закрыли нас и не парятся, что любого тут пришить могут, то я к тебе и близко не подойду, подруга.

Джоанна плачет и кричит. Такой мы её и оставляем.

— Эй, парни, — говорит Руби, с опаской поглядывая назад. — Держимся вместе, о’кей? А как нас отправят хавать, перетрём с остальными. Вы помните, кто не за мокруху сел? Я только умника знаю, ну, который бабосы тырил. Я, блин, подписывалась на свободное творчество, а не на эту хрень!

— Если они правда не накажут того, кто убил пятнадцатого, ты сможешь доверять хоть кому-то? — улыбается Айзек.

Руби пятится к своему отсеку.

— Блин! — бормочет она. — Эй! Эй, меня слышно? Я сваливаю из вашего долбаного шоу! Заберите меня! Слышите, я сваливаю! Блин!..

Я иду к себе, и Айзек тащится следом.

— Микки, — окликает он.

— Я говорил, отвали. Ещё врезать?

— Мы могли бы работать вместе. Как раньше, помнишь? Смотри, тут у тебя не работает сустав, потому что...

— Положи. Или пожалеешь.

— За оболочки всегда отвечал я, Микки. А ты за начинку. Но откуда им знать? Ты не справишься без моей помощи.

— Я сказал...

— Мы же друзья, Микки? — то ли утверждает, то ли спрашивает он.

Я чувствую, как ярость захлёстывает меня. Друзья!.. Мне не нужны друзья, не нужна его помощь, а хуже всего, что Айзек прав. То, что я умею, не поможет мне выиграть. Ну, покажу схемы и проводки, и что?

— Ты, назойливый ублюдок!

Мой голос похож на рычание. Он кажется незнакомым, столько в нём злости.

— Проваливай! Проваливай, или следующим, чьи кишки найдут намотанными на что-нибудь, будешь ты!

— Микки, но почему? Что случилось, Микки? Скажи мне! Я же твой друг!

— Ты был моим другом, — говорю я, сжимая кулаки. — А потом ты подставил меня. Скажешь, нет? Кто ещё знал, над чем мы работаем?

Он округляет глаза и мотает головой. Я думаю, притворяется, и успешно. Обвёл же он меня вокруг пальца тогда, пять лет назад.

— Микки, это не я! Не знаю, от кого они узнали, но не от меня, клянусь! Чем хочешь поклянусь, я не предавал!

— А мне не нужны клятвы такого лживого ублюдка, понял? Знаешь же, я никак не проверю, где ты был все эти годы.

— За решёткой, как и ты!

— Ага. А может, на свободе. Может, тебя отправили сюда только потому, что им от меня что-то нужно. Что им нужно, а? Чего ты хочешь?

Айзек отступает, но расстояние между нами не сокращается.

— Мы должны выбраться, Микки. Выбраться! Поодиночке шансов мало, но вместе...

— Вместе? Победитель только один. Только один, и ты это знаешь! О каком «вместе» ты говоришь?

Он понижает голос до шёпота.

— Нам не обязательно играть по их правилам, Микки! Я уверен...

— А я вот скажу тебе, что думаю, — говорю я. — Думаю, Эшли Каннингем тебя купил, а ты продался с потрохами. И я сел, а сел ли ты, кто знает. Мне-то не проверить. А теперь им что-то нужно от меня, и ты хочешь это узнать... или, может, вы готовы даже вытащить меня, а? Готовы? Шоу — это прикрытие?

— Ты бредишь, — говорит Айзек. — Я не предавал тебя. Мы в одной лодке!

Я показываю ему на выход. Я готов отпустить его, но он совершает ошибку.

— Всё-таки давай вместе, а? — просит он. — Трезво посуди, ты же ничего не сможешь. Даже с поддержкой Вайолет.

— Повтори.

— Даже если Вайолет продаст всё, что у вас есть, и перечислит тебе...

Я не понимаю, как это происходит, но в следующую секунду меня держат за руки. Женский визг, крики, ругань — да заткнитесь вы все! Айзек с разбитой рожей на полу, я на нём, и отпустите меня, я прикончу его, я его прикончу! Руби и Джоанна оттаскивают меня. Айзек встаёт, пошатываясь. Смотрит, ощупывая зубы языком. Взгляд изменился. Вот теперь он понял, что ко мне не нужно лезть.

— Пошёл вон, — говорю я и дёргаю плечом, на котором висит Руби. — Вон! Всё, что я получил от Вайолет за эти годы, это уведомление о разводе. И ты знал! Я уверен, ты знал! У меня больше нет ничего. Её нет. И друга нет. Вали!

Я смотрю ему вслед. Стою, пока шаги не стихают, и только тогда эти дуры отпускают меня. Сколько времени он отнял? Что я успею? Что-то затирал про сустав, надо было выслушать. Мало того, что эта кукла уродлива, она ещё и сломана. Меня и правда всегда больше интересовало, что внутри, на их внешность я и не смотрел. Только женщин выбирал наоборот. И зря. А я ведь до последнего надеялся, Вайолет. Я знаю почти наверняка, ты смотришь это шоу. Я всё ещё... вот дурак! И эта кукла — как вышло, что она на тебя похожа?

Я слушаю, как ударопрочный самоотвердевающий пластик бьётся о серую плитку, тоже ударопрочную, и легче мне не становится.

— «Каждый здесь обречён, скажет птичка за плечом»...

Поганая Нэнси Дрю. Одна и та же песня — и побудка, и отбой, и перерыв на обед. Но это уже середина. Похоже, я так и просидел, как псих, пялясь в одну точку. Ну, пожрать, что ли? Хуже не будет.

В общем коридоре толкотня. Руби вышла первой и уже всем растрепала, в каком виде мы нашли пятнадцатого.

— Это Кристофер, больше некому! — машет руками очкастый коротышка. — Кристофер! Он же свою жену!.. «Любимая Милли», слышали? Видели? Это он, точно он!

Он ставит ударение на «о». Кристóфер.

Тот, о ком речь, стоит у стены, скрестив руки. Щёки впалые — не удивлюсь, если во рту соприкасаются. Глаза-провалы, зато нос торчит. Патлы болтаются, и весь он, длинный и тощий, страшно похож на ретро-швабру, которую я видел в кладовке у бабули, когда мне было десять. Швабру же? Дурацкое слово, может, и спутал.

— Я никого не трогал, — мрачно говорит он. — Вы знали мою жену? Вот и видно, что нет. А этого, пятнадцатого, зачем мне убивать? Зачем? Я даже не помню, как его звали.

Они кричат. Толкаются. Разбиваются на кучки. Айзек сверлит меня взглядом исподлобья, но не подходит.

— Дайте пройти, — говорю я. — Свалите с дороги! Вы как хотите, а я обедать.

Глава 4

— Добрый день, добрый день, дорогие мои! С вами Алиса, Боб, Том, Дик и Гарри, а также ваш бессменный ведущий — конечно же, это я, Ник Голдрим! Рады приветствовать вас на шоу «Творя свободу»!

Попугай на искрящемся неоново-голубом плече расправил крылья, несколько раз кивнул и хрипло вскрикнул.

— Малыш Гарри сегодня особенно рад. Что мы расскажем им, Гарри, с чего начнём? Ты говоришь, Фил? Кто я такой, чтобы спорить! Давай с Фила.

К экрану будто вплотную прижалось лицо — красное, взмокшее, ко лбу прилипли жидкие пряди. Круглые глаза за круглыми очками, рот полуоткрыт.

— Вот и он, наш красавчик. Как помните, дорогие мои, не так давно мы говорили о сумме, которую для него перевели. Были сомнения, всё ли там честно. Так вот, факт номер один: как бы не так! Наша служба безопасности установила, что все переводы шли от одного лица, хотя кто-то очень пытался это скрыть, разбил сумму и прописал разные адреса. Видно, из-за сбоя всё это отправилось в одно и то же время с точностью до секунды. Если ты нас слышишь — а я уверен, ты слышишь — я скажу так: чел, ты облажался!

Широко улыбаясь, Ник Голдрим переждал волну смеха.

— Поначалу мы думали придержать эти средства и не давать их Филу. Хотя мы рады поддержке участников, но мы за честную поддержку, а не за попытки купить первое место.

Лицо его посуровело.

— Но потом, знаете, мы передумали. А теперь — внимание на экран, и особую внимательность пусть проявит тот, кто сделал перевод.

Изображение дёрнулось. Фил завертел головой, но было видно, он во что-то упирается. Камера отъехала, и стала видна ручища, волосатая и широкая. Как ремень безопасности, она прижимала Фила к могучей груди. Камера поднялась и поймала лицо. Этого человека будто наспех лепили из глины и вдобавок повредили. Челюсть ушла вбок, искривился нос, левое ухо смялось в комок. Выступающие надбровные дуги и безволосую голову покрывали шрамы.

— Эй, слушайте сюда! — крикнул этот голем. — Вы ж видите нас, да? Видите меня? Ну, я надеюсь, что да. Мы тут хотим передать весточку дружкам Фила, да, Фил?

Тот заскулил, цепляясь за мощную ручищу, и здоровяк прижал его сильнее.

— Фил говорит, — крикнул он, пытаясь найти глазами камеры, — чтобы ему продолжали переводить и не останавливались. Ясно? Хотите, чтобы Фил дожил до финала, выкладывайтесь по полной! А то, знаете, неспокойно тут, а я уж за ним пригляжу. За это Фил готов со мной делиться.

Изображение застыло.

— Что ж, мои дорогие, это важное сообщение, и мы решили, что его стоит передать, — сказал Ник Голдрим. — Надеюсь, товарищ Фила не пропускает этот эфир. Правильно оцени ситуацию, дружок, и реши, стоит ли оно того. Большой Сэмми точно будет хорошей нянькой — или опасным врагом. Как думаешь, Боб, Сэмми сдержит слово?

Темноволосый юноша потёр щёку под очками.

— Отчего ж нет? — спросил он. — Сэмми честный парень. Если уж что сказал, так оно и будет.

— Всем бы нам твою уверенность! Что ж, будем надеяться на лучшее для Фила. А что скажет Том?

Том, бритый, крепкий — сильно приглаженная версия Большого Сэмми — дёрнулся и поднял плечи.

— А что? — спросил он. — Что надо сказать?

— Ну, что думаешь про всё это, — подбодрил его Ник. — Тебе жаль Фила?

Том перевёл взгляд на экран, где застыло взмокшее, перекошенное лицо, и поджал губы.

— Мне кажется... — сказал он наконец. — Это так неприятно. Он... он похож на слизняка. Такой жалкий. Он мог пнуть его в колено. Мог ударить затылком по лицу, мог укусить!.. У них там столько всего, каждый второй уже сделал оружие для защиты, а этот, посмотрите! Скулит и болтается, как мешок с мусором. Посмотрите, он же плачет!

— Хочешь сказать, ты не на стороне бедняги Фила?

— Ну а кто был бы на его стороне? По-моему... мне кажется, такие слабаки не заслуживают сочувствия. Нет, я... я никого не хочу обидеть! Дело не в его росте, не в телосложении. Ну, знаете, рядом с Большим Сэмми любой покажется карликом. Но просто... Если бы он хоть что-то сделал! Хоть что-то! Если бы он не сдался, его хотя бы можно было уважать, а так...

Ник поднял ладонь.

— Мы поняли тебя, Том, — сказал он. — А что думаете вы, мои дорогие? Всегда ли есть смысл бороться, или бывают ситуации, когда сдаться не стыдно? Делитесь своими мыслями! И поддержите Фила, если хотите. Как помните, он лепил статуэтку из глины, но сейчас почему-то заказал гипс, стеклянные глаза, искусственные волосы и силикон. Объёмы и стоимость вы видите на экране, сбор начат!

— Охр-ренеть! — воскликнул попугай, расправляя крылья.

Он сказал что-то ещё, но включили запись смеха. Вполне возможно, сработала ещё и система цензуры.

— Гарри, — укоризненно произнёс Ник. — Шоу плохо на тебя влияет, подхватываешь всякое. Помолчи и не мешай, потому что я хочу добавить кое-что важное для товарища этого бедняги, Фила.

Ник выдержал паузу.

— Факт номер два. Мы пока не знаем, кто ты и честно ли добыты те средства, но ещё перевод-другой, и на тебя выйдут, дружочек. И будь уверен, всё-всё проверят. Вот и поглядим, что для тебя важнее, собственная шкура или товарищ.

Он обернулся.

— Алиса, милая, как думаешь, что он выберет?

Девушка прекратила раскачиваться взад-вперёд и посмотрела на Ника.

— Что? Собственную шкуру. Они все выбирают собственную шкуру.

И она взлохматила пальцами волосы, но те остались такими же безупречно-гладкими.

— А теперь, — сказал Ник, — давайте ещё раз вернёмся к событию, которое не даёт нам покоя. Мои дорогие, внимание на экран.

На экране возникло дерево Джоанны с телом пятнадцатого, снятое с такого угла, чтобы не видна была кровь.

— С самого начала нашим девизом было: «Творите свободно, творите свободу». Мы не ограничивали участников, но и не подталкивали ни к чему. Они могли трудиться честно до самого финала. Но вы сами видите, какой путь они выбрали. И вот переломный момент, с которого всё началось.

Ник задумчиво кивнул.

— А самое интересное, дорогие мои, что мы не знаем, кто виноват. Этот человек заклеил две камеры пластиком, а остальные обошёл. Как он это сделал? Хотел бы я знать. И хотя у нас, конечно, ведётся запись, но слишком многие выпадали из поля зрения. К примеру, сама Джоанна.

Он обернулся к четверым.

— Дик, ты сегодня не высказывался. Как думаешь, могла это сделать Джо?

— Да зачем ей это надо вообще? Она что, дура — портить свою работу?

— Но согласись, дело было сделано очень быстро. Очень. А кто, как не Джо, лучше остальных знал систему крепления элементов?

— Да любой, кто раньше покупал эти её цветочки. Они же все как по одному шаблону, у неё никогда не хватало фантазии на что-то новое! И потом, вспомните только, как она блевала, пока убирала труп. Разве такое подделаешь?

Ник кивнул.

— Аргумент, — согласился он. — Тогда, может, Руби? Она какое-то время оставалась в одиночестве. Как все мы помним, Руби и Мик по жребию получили мастерские рядом с Джоанной и могли подсмотреть, как она собирает дерево и что там куда крепится. Может, это Руби насолила Джоанне?

— Хрень! — возмутился серый попугай, хлопая крыльями. — Полная хре-ень!

Включили запись смеха. Ник Голдрим улыбнулся.

— Хорошо, малыш Гарри, — сказал он. — Мы поверим тебе. А что, если это Кристофер? В тот день он не завтракал, рано ушёл из личной комнаты и тоже был там, где заклеены камеры. Все помнят «Любимую Милли», да? То, что сделали с Энрике, с пятнадцатым, слишком уж похоже на работу Кристофера.

— Он псих, — кивнул Том. — Я думаю... мне кажется, это он сделал. Точно он!

Алиса подняла голову.

— Сам ты псих, слышишь? — сказала она. — Его травят. Не дают работать. Но его подставили! Это не Кристофер!

— Тише, милая, — примирительно сказал Ник.

— Это не Кристофер!

— Хорошо, Алиса, мы тебя услышали. Значит, попробуем вычислить, кто же подставил старину Криса. В списке подозреваемых ещё три человека...

Тут Ник Голдрим прижал палец к уху и сказал, хмурясь:

— Я же аккуратно. Да, помню про эмоции... Почему не спрашивать? Вообще? Но мы до сих пор не знаем... Да, но разве с вас не спросят?.. Ясно. Я понял. Да, пусть для них это будет он. А нам самим что, не нужно знать точно?.. Может, оградить других участников... Я понял. Раз зрителям нравится, кто я такой, чтобы спорить? Да, вырежем. Никаких проблем, мистер Каннингем.

Опустив руку, он лучезарно улыбнулся.

— Мы точно знаем, кто виноват, но пусть это до поры остаётся тайной. Я обращаюсь к самым внимательным из вас, мои дорогие. К тем, кто не пропускал ни секунды, к тем, кому эти двадцать уже близки как родные. Кто это сделал, как думаете? Присылайте свои версии, ждём с нетерпением. И не забывайте, что можно делать ставки!..

Глава 5

Никогда бы не подумал, что стану вытирать сопли Джо. Ещё три дня назад бы не подумал. А теперь, пожалуйста, слушаю её скулёж и даже пытаюсь что-то из себя выдавить. Что, чёрт возьми, сказать, чтобы не стало хуже? Впрочем, Джо и сама отлично справляется.

— Понимаешь? — говорит она, глядя перед собой. — Я всегда... Я так хотела ей угодить...

Мы сидим у стены, прямо на полу. Плитка чистая — видно, пока туман, тут разъезжают чистильщики. Может, даже «Анны». Когда-то мы с Айзеком ими так гордились. Джо шмыгает, утирая нос рукой.

— Цветы — я же их не любила даже! Никогда не любила! Это она... мама... Это ей нравились цветы. И те, что Кейт рисовала... Я думала... я думала, хоть так...

Она закусывает губы и оглядывается на то, что осталось от дерева. Пень высотой по колено и одна ветка с разбитыми стекляшками, остальное растащили. Теперь у нас тут война за материалы, каждый старается нахапать побольше. Тащат даже то, что им не нужно.

— А она... а ей всё равно не нравилось! Говорила, кому нужны такие... мёртвые... хлам. Я всё думала, вот сделаю ещё один, лучше, и тогда она поймёт! Я не знала, как ещё к ней пробиться, чтобы она хоть раз сказала, что гордится мной! Хоть раз, понимаешь?

Она ждёт. Я киваю.

— Знаешь, у меня канарейки жили, Крошка и Желток. Я думала, стану ветеринаром. А она... Высмеяла, испоганила всё! Сказала, это грязная работа, и что будет меня стыдиться... И я выпустила их, а потом ревела целую неделю. Ба говорила, не страшно, им хорошо на воле, но я и в девять понимала, что это за воля. Плитка, стекло, провода, электробусы, подвески. Бедные Крошка и Желток, что я за дура, и ради чего!..

Я киваю и думаю, вежливо ли будет встать и уйти. Вроде она закончила?

— А этот дом, который мне ставят в вину — ничего, что ба хотела отдать его мне? Ты думаешь, я из-за денег? Думаешь, мне всё мало было? А ты представь, что любишь этот дом, каждый уголок знаешь, и тебе обещают, он станет твоим. И ты знаешь, что здесь будет мастерская, а вот комната — она уже сейчас обустроена по твоему вкусу, но ты пока только гость, хотя и всегда желанный. А потом ба умирает, и пожалуйста, ни завещания, ни дарственной, и мать отказывается в пользу брата — мол, у него же большая семья. И Кейт, и Бобби — такие умницы, любимые племянники. Кейт с её дурацкими рисунками, почему она ей всегда нравилась, а я — нет? Почему?

Я киваю. Подумав, на всякий случай пожимаю плечами.

— И всё! И ничего нет! Ни ба, ни дома, и моей комнаты тоже, Кейт её сразу переделала, хотя она там даже не жила почти! Каково мне было, по-твоему? Да, я не горжусь тем, что сделала. Я жизнь свою похерила, но знаешь, дали бы выбор, я б опять сделала так же. Просто для того, чтобы на лицо её посмотреть, когда она поняла, что случилось. Когда она поняла, что это её вина, её!

Джо скулит, уткнувшись в колени. Я выжидаю, как мне кажется, достаточно, хлопаю её по плечу и поднимаюсь. Я больше не верю в свою победу. Но это не значит, что я опущу руки, как Джо. Или как Руби, которая сидит в своём отсеке от побудки до отбоя, сжимая заточку, и только следит, чтобы никто не подошёл слишком близко. И всё, о чём она думает, это как бы убрать самых опасных из нас. Но пока что убрали самых слабых.

Я ещё леплю чёртову куклу. А ведь сдавал же когда-то зачёты и по рисунку, и по скульптуре. Когда-то. В другой жизни, где остался колледж и наивные парнишки, друзья на всю жизнь с кучей планов. Я правда был одним из них? Не верю ни хрена.

Столько прошли с Айзеком. От съёмного подвальчика до собственной компании. Ничего не делили, кроме обязанностей, даже Вайолет он мне уступил. А уступил ли? Или ждал, чтобы подставить подножку?

Нет. Я в чём угодно могу его винить, но это — нет. Даже в собственной башке я никогда его не обвиню, что из-за Вайолет... Тут кто-то копался?

Кукла улыбается мне. Я уже понял, что по части реализма до Айзека не дотяну, и сделал ставку на стилизацию. Вспомнил всё, что ещё оставалось в голове, и это вроде даже не стыдно показать, но... Какого чёрта? Её вскрыли, грубо и торопливо. Кто-то вынул всю начинку. Она пуста. Какой... кому это могло понадобиться? А что тут думать? Я знаю ответ.

В своём проходном отсеке Джо ещё сидит у стены, уткнувшись в колени. Даже не поднимает головы, когда я прохожу мимо. Я спешу по коридору, поглядывая на электронные цифры над дверями. Те услужливо раздвигаются. Бесит.

Три, восемь, пятнадцать. Там никого: Большой Сэмми перебрался в мастерскую Фила, а Марию сразу после этого нашли задушенной. Милая дама, всегда такая правильная, улыбчивая, тихая. До сих пор не понимаю, как её угораздило поместить голограмму дыры на перекрёстке у дома. Я уже сидел и не видел, но остальные говорили, кровавое вышло месиво. А первым тему поднял Тони, его дочь сидела в том школьном электробусе. Тони, должно быть, и прикончил старушку. Я просто не знаю, у кого бы ещё поднялась рука.

Два, четыре, десять. Серые людишки, даже не помню, кто такие. А, или тут сидел доктор-вампир, который малевал кровью пациентов? Да и чёрт с ним.

Шесть, семь, четырнадцать. Сюда-то мне и надо. Я нащупываю в кармане заточку, вынимаю её из пластиковых ножен и вхожу.

В общем отсеке парнишка возится с пауком, здоровым, мне по плечо. Стекляшки Джоанны пустил на глаза, да и лапы похожи на ветки. В складках коры темнеет кровь, плохо отмытая. Парнишка скалится, выставляя перед собой незакреплённую лапу, как копьё. Я показываю ему ладони, не убирая заточку. Кружась, мы расходимся. Я отступаю ещё на пару шагов, к придуркам нельзя поворачиваться спиной.

— Зря пришёл, Микки, — раздаётся за плечом.

Я дёргаюсь. В руках Айзека настоящий тесак. С лица ещё не сошли отметины, оставленные мной.

— Ты трогал куклу, — говорю я.

Он улыбается. Прямо как тот, Прилизанный. А зубы я ему всё-таки подпортил.

— Я предлагал вместе, Микки. Я ходил за тобой, унижался и упрашивал, а ты что? Разве не ты сказал, что каждый сам за себя? И что победитель только один? — Айзек... — Просто уходи, Микки. А то, пока ты здесь, у тебя и остальное разворуют. — Ну и дрянь же ты, Айзек. После всего... — После чего — после всего?

Его улыбка тает.

— После того, как я пять лет отсидел в изоляции, если б ты знал только, как я рад был тебя видеть, Микки! Да я думал... Я чуть с ума не сошёл от счастья! Только представь, мы вместе, есть шанс поговорить, а ты!.. А ты, значит, думал, что это я тебя подставил? А вот я о тебе такого не думал. Даже в голову не пришло.

За спиной Айзека я вижу гору барахла. Тут и пара веток, и мотки искусственных волос, и краски, и стекло, и колёсики. Шлейфы, батарейки, микросхемы. Два холста. Куда ему это всё?

— И я дрянь, да, Микки? Я, а не ты? Ты хоть понимаешь... я всё для тебя, всегда, а ты... Ты знал меня половину жизни и решил, что я тебя предал? Что я мог?

Почти убедительно. Только вот я давно никому не верю.

— Уходи отсюда, понял? Мы больше не друзья, ты сам так решил. Победитель только один, так почему не я? У тебя ничего не выйдет, Микки, я этого не допущу, и знаешь, мне не стыдно.

Щёлкает, и поганая Нэнси Дрю затягивает поганую песню.

— «Ты и я — мы с тобой в этой клетке, милый мой...»

Он поднимает руку.

— «Выбор станет ключом, скажет птичка за плечом...»

Я разворачиваюсь и выхожу. Делаю выпад в сторону парнишки, тот падает на задницу, паук оседает с грохотом. А нечего расслабляться. Обед так обед, а там и подумаю, как дальше быть. Значит, один из нас, Айзек? Почему не ты?.. А почему не я?

В общем коридоре в меня вцепляется Руби.

— Мик, блин, ну хоть ты будь серьёзнее, а? Ты чё, не паришься, что среди нас этот урод, который может всех подорвать? Ну охренеть! Чувак, он же нас всех на воздух отправит, если мы ему не помешаем, сечёшь?

Её не заботит, что Мартин вот он, перед нами, и прекрасно всё слышит.

— Чё пялишься, а? — скалится Руби. — Свали с дороги!.. Мик, блин, я никому не конкурент. Эй, люди, слышите? Я сошла с тропы! У меня ни хрена не осталось, кроме желания вернуться в мою уютную тихую камеру, о’кей? Вы не думали, что лучше убрать тех, кто опасен? Вы вот помните, кто какие ништяки заказывал? Уверены, что из этого не собрать взрывчатку, а?

Все молчат и отводят глаза.

— Чужими руками жар загребаешь, да, Руби? — говорю я. — Хочешь его убрать — валяй, действуй сама. — Во-во, — кивает Большой Сэмми. — Ты ж всё одно собралась назад в камеру, а я выйти хочу. А ну как они не выпустят победителя, если у него кровь на руках?

Лицо Фила загорается надеждой.

— А ты не лыбься, — тыкает его в плечо Сэмми. — Кровь пускать не буду, а врезать могу, даже следов не останется, и мало не покажется.

Фил потухает.

— Ну и сделаю сама, ясно, блин? — с вызовом кричит Руби. — Слабаки!..

Я расталкиваю их и иду. Что там сегодня на обед? А что было вчера? Когда я перестал замечать, что я жру?..

Сам не знаю, почему прохожу мимо своей камеры и заглядываю к Крису. Может, потому, что он нигде не мелькал сегодня. Крис лежит на полу, раскинув тощие руки и ноги. Он выглядит так, будто его что-то высосало. И без того казался набором костей, а теперь как музейная мумия. Сухие веки наполовину прикрывают закатившиеся глаза, челюсть отвисла, в глубине рта чернеет язык.

Капсула раскрыта, а значит, с ним это сделали после побудки, или он и не ложился. Крови не видно. Никаких следов, удавки на шее — ничего. А треклятая Нэнси Дрю всё поёт.

— «Труден путь, выбор плох, Но сюда не смотрит бог. Не жалей ни о чём, скажет птичка за плечом...»

...Я не знаю, почему это так выбивает меня из колеи. Я что, видел мало трупов? Но Крис так и стоит перед глазами, и всё валится из рук. А ещё чёртов Айзек!.. Он подставил меня, точно подставил, потому что — кто ещё? Кто ещё? Не может быть, чтобы не он!

И вот, опуская крышку капсулы, я понимаю, что забыл о браслетах. Это ведь уже на автомате, чёрт! Датчики на ногах, на руках, обруч на лбу. А я, вот болван, пропустил руки. Крышку уже не поднять. За прозрачной панелью я вижу ядовитый туман, он втекает сюда, наполняет комнату. Всё. Без полного набора датчиков капсула не поймёт, что внутри человек.

Хватит ли мне кислорода, чтобы продержаться до рассвета?..

Глава 6

— Их кресла нужно передвинуть ближе.

Высокий мужчина, одетый по моде прошлого столетия — белая футболка, грубые синие брюки — осматривал площадку. Волосы, завязанные в хвост, он красил в золотой — это уже дань современности.

— А зачем? Так удобно снимать.

— Снимать — да. А когда зрители сядут в зале, как думаешь, что они увидят? Одно дело нарезка, другое — полная картина. Почему я должен объяснять тебе очевидные вещи, Честер? Смотри, какая пустота слева...

Тут он сделал знак рукой и отошёл. Двумя пальцами прижал запястье, и над ним возникла голограмма — женское лицо в тёмных очках, обрамлённое чёрными кудрями.

— Я скучаю, — капризно сказала женщина вместо приветствия и сдула локон со лба. Упруго качнувшись, тот вернулся на место. — Ты ещё долго? Я лягу без тебя.

— Ложись, не жди. Я приду как всегда. Готовимся к финалу.

— А кто выйдет в финал, ты уже знаешь?

— Почти, но тебе не скажу.

— О, Эшли, ты такой гадкий! Я же умру от любопытства.

— Если скажу, тебе смотреть неинтересно будет. Потерпи ещё немного. Помнишь, я обещал тебе место в первом ряду?

— Мистер Каннингем, — тревожно окликнули со стороны. — Они все уже тут, время идёт. Нам бы начать...

— Минуту!..

— Подожди, Эшли, мы должны поговорить. Ты хоть понимаешь, как мне неловко перед девочками? У меня есть ты, а я узнаю о содержании каждой серии тогда же, когда и все остальные. Ты думаешь, они мне верят? Ты позоришь меня, Эш. Я обещала им билеты, потому что...

— Всё, Вайолет, я отключаюсь. Доброй ночи!

— Эш, ты не можешь!..

Но он уже нажал на запястье, голограмма свернулась, и звук пропал.

— Так, про кресла я сказал. Здесь ещё останется пространство...

— Можно расставить цветы! — с энтузиазмом сказал тот, кого звали Честером.

— Ты совсем, что ли? — выразительно спросил золотоволосый. — Тут будут их работы. Всё, освобождаю площадку, начинайте съёмку!

Он торопливо спустился и ушёл.

— Да, их работы, конечно, — пробормотал Честер, почёсывая в затылке. — Я так и думал.

Из кресел на него безразлично смотрели ведущие. Ник Голдрим, скрестив руки на груди, стоял за их спинами.

— Ты свалишь, Честер? — неласково спросил он. — Если бы не закон о соотношении сотрудников, я первый голосовал бы за то, чтобы тебя заменили биоботом.

— А, да! — испуганно отозвался тот и поспешил уйти, пригибаясь.

Вспыхнули прожекторы. Лучи зашарили по сцене, нащупали фигуру Ника Голдрима и двинулись следом. Ник остановился, встал в позицию и включил улыбку.

— Добрый день, добрый день, дорогие мои! С вами Ник Голдрим, малыш Гарри, а также Боб, Алиса, Том и Дик!

Улыбка померкла.

— Прежде всего я сообщу печальную новость: участник номер двадцать выбыл. Да, Кристофер больше не с нами. Я знаю, что о нём будут грустить не все, потому что именно Крису приписывали убийство номера пятнадцать, а также то, что случилось с одиннадцатым. Что ж, поздравляю тех из вас, дорогие мои, кто делал ставки на его смерть, и соболезную всем, кто рассчитывал, что Крис дойдёт до финала. Больше никаких безумных смертей на нашем шоу! А теперь давайте посмотрим, как идут дела у остальных участников. Внимание...

На экране возникло заплаканное лицо Джоанны.

— Наша номер один, наша Джо. Долгое время казалось, она лидирует, и вы поддерживали её, как никого другого, и делали ставки на победу. Чего таить...

Ник прошептал, прикрывая рот ладонью:

— Я и сам на неё ставил!

Зазвучал смех.

— Но когда условия изменились, бедная Джо не справилась. Как же так, а, Джоанна? Где твои зубки, почему ты прекратила борьбу?

Изображение на экране ожило.

— Вы гнилые, все до одного, ясно? — закричала Джоанна, взмахнув руками. — Дура я была, когда поверила, что здесь у меня есть шанс. Что, наслаждаетесь, пока нас тут убивают, да? Радуетесь? Вы, прогнившие, самодовольные уроды! Я думала, что кому-то интересна — действительно интересна — но посмотрите!

Она указала на остатки разбитого дерева.

— Когда они всё испортили, когда я стояла тут и ревела, вот тогда мне нужна была ваша поддержка больше всего! И что, хоть один мне помог? Хоть один вот такой, крошечный донатик, который сказал бы мне: «Я с тобой, Джо, борись!», хоть один, а? Вы оставили меня! И я поняла: вам пофиг вообще! Плевать на меня! По-настоящему я никому не нужна!

Джоанна зло утёрла слёзы и продолжила:

— Для вас же это игра только! «Ой, блин, не на ту поставили, давайте выберем другой номер»! Мы тут люди вообще-то, эй! Люди, а не номера! И знаете, что я скажу? Я ненавижу долбаные цветы и ненавижу всех вас, лицемеры поганые!

Она пнула ствол, повалила и принялась топтать. Пластик не поддавался.

— Вот что... Вот! Вот что я всегда хотела сделать! Вы смотрите, свиньи? Может, у вас дома стоят цветы от Джоанны? Засуньте их себе в...

Изображение застыло.

— Вот так выходка! — прокомментировал Ник Голдрим. — Ожидали ли вы такого от нашей милой Джоанны, дорогие мои? Я вот не ожидал. А ты, Том?

Том подался вперёд, упираясь локтями в колени.

— Вам нужно моё мнение, да? Ну, я рад, что она высказалась наконец. По крайней мере, теперь всё честно, а не эти её притворные улыбочки. «Посмотрите, какая я хорошая». Других зовёт лицемерами, а сама была на что угодно готова, только бы её по головке погладили. Меня от этого тошнит.

— А что скажешь ты, Алиса? — спросил Ник, склоняя голову к плечу.

Та улыбнулась краем губ.

— Взрывная девчонка. Но ей бы раньше очнуться, теперь-то что?

— А что думаете вы, дорогие мои? Теперь, когда Джо выплыла из пучины уныния, будет ли она просто ждать конца срока, или ещё покажет себя и посоревнуется с остальными? Пишите нам, делайте ставки, а мы тем временем посмотрим на Фила и его работу!

На экране возникла бесформенная глиняная фигура, скорее продолговатая, чем округлая, ещё не окрашенная. Фил стоял рядом, заламывая пальцы. Большой Сэмми тоже осматривал это творение, скрестив руки на груди, потом довольно ткнул Фила в плечо.

— Н-да, дорогие мои. Не лучшая работа Фила, не правда ли?

Раздался смех.

— Кажется, наш малыш боится ненароком составить конкуренцию Большому Сэмми. То ли он так сильно боится, то ли у Сэмми настолько паршивая работа, что хуже неё может быть только это...

Ник опять переждал смех.

— Что ж, забавно будет, если Фил возьмёт да победит в последнем голосовании. Кстати, как вы помните, Большой Сэмми кое-что просил за свою помощь, но так называемый друг Фила пропал с радаров и больше ничего не перевёл. Однако наш малыш ещё жив, и за это я говорю спасибо вам, дорогие мои — всем, кто пополняет его счёт!

Невидимый зал зааплодировал.

— А теперь давайте узнаем, как дела у нашей номер пять, у Руби. Вот и она!

Руби возникла на экране, размахивая руками. Тёмные глаза блестели.

— Вы чё, блин! — воскликнула она. — Винтиков в башке не хватает? Этот тип выжидает просто, а потом возьмёт и подорвёт нас! Всех нас, эй!

— А дальше что? — сказал ей кто-то невидимый. — Уберём Мартина, ты велишь приняться за Большого Сэмми? За кого дальше?

— Не тупи, чел! У Большого хоть понятия есть, а этот реально бомбанёт!..

Запись остановилась.

— Руби не работает, — сказал Ник. — Всё, что она делает — отнимает время других участников, уговаривая их покончить с Мартином. Как думаете, в её идее есть смысл?

Алиса криво усмехнулась.

— Лучше бы она сидела молча.

— Эй, блин! — возмутился юноша в очках, над которым горела надпись «Боб». — Ты чё? Мартин реально опасен! То, что он устроил на выставке — ни хрена не случайность! Если он соберёт что-то типа того...

— Руби доболтается, — сказала Алиса. — Не надо было ей воду мутить.

— Да ты не шаришь, чувиха! Им всем надо было убрать самых опасных, и начать с этого типа. Он, блин, самый непредсказуемый. Ты видела эту его больную улыбочку?

— Вот как, — вклинился Ник. — А что думаете вы...

— Ты, блин, задолбал! — перебил его Боб. — «Что думаете, что думаете», а сам ни хрена не слушает! Я вот скажу, чё думаю: пер...

Тут он умолк и застыл без движения. Ник, хмурясь, нажал на что-то в спинке кресла, и Боб задрожал и пропал. Ник нажал снова, изображение появилось, но без перемен. Боб замер, склоняясь к Алисе и протягивая руку.

Ник коснулся уха.

— Что такое? — сердито спросил он. — Почему контакт пропал? Разбирайтесь, живо!

Затем выбил дробь на спинке кресла. Фигура Боба задрожала и приняла другую позу: голова чуть склонена, на губах улыбка, руки на коленях. Два раза быстро коснувшись уха, Ник произнёс:

— Разумеется, мы вырежем это, мистер Каннингем. Всё под контролем! Ребята, продолжаем, продолжаем!

Глава 7

Я стою у развороченной капсулы Руби. Пластик крышки искорёжен. Не выдержал силы взрыва, или для наших капсул никто и не использовал сверхпрочные материалы? Стены-то целы. Опускаюсь на колени. Вожу пальцами. Я не могу поверить в то, что вижу.

Ещё вчера я думал, что Руби из всех нас самая живая. Тут каждого поедом ест совесть, или страх, или ненависть. Кто-то давно съеден. А в Руби было столько жизни. Но, может, и лучше уйти вот так, чем биться о стены камеры из года в год, как мотылёк в ловушке. Таким, как Руби, это особенно тяжело. Наверное. Не знаю.

Я слышу не то кашель, не то хрип. Оборачиваюсь. Иссохшая мумия стоит на пороге. Сперва мне кажется, это поднялся Крис, разве что волос не хватает. Короткий ёжик вместо швабры. Но нет, Криса должны были убрать, пока мы спим. Это...

— Айзек? — спрашиваю я. Я не хочу верить.

Мумия кивает. Костлявые пальцы цепляются за косяк, тело шатается — вот-вот упадёт. Я подхватываю его.

— Кто это сделал?

Но он вскидывает палец, призывая к молчанию.

— Я... всё, Микки. Материалы... бери себе.

— Да к чёрту материалы! Кто это сделал с тобой? Кто?

— Я сам... идиот. Пожадничал. Рано встал. Туман уже опустился, но не ушёл, а я... вдохнул нечаянно. Мне везло, а тут... расслабился...

Я бросаю взгляд через плечо на то, что осталось от Руби и её капсулы. Пальцы сжимают крохотный сувенир — металл и пластик, чуть оплавленный. Кладу в карман.

— Пойдём, — говорю я. — Побеседуем в другом месте.

Я затаскиваю его к себе. Айзек шумно дышит, каждый вдох — усилие. В камерах нет мебели, только капсула и дверцы, за которыми два раза в день можно найти что-то пожрать, так что мы садимся прямо на пол.

— Слушай, — говорю я. — Если покричать, может, они тебя заберут и подлечат?

— Сильно они лечили... остальных...

— А было кого лечить? Те сразу умирали. Давай попробуем!

Он останавливает меня, вцепившись в рукав.

— Забей... Микки, перед лицом смерти... Клянусь, это не я. Я никому... что мы делаем... ни слова...

Я смотрю в его глаза, усталые, запавшие.

— Я верю тебе, Айзек. Слышишь? Верю.

Он хрипло смеётся, и смех переходит в кашель.

— Ну, больше мне ничего и не нужно... Могу умереть со спокойным... этим...

Но он не умирает. Я сижу рядом, держу его за руку, но Айзек ни хрена не умирает.

— Иди уже, — слабо говорит он. — Или Тадеуш всё растащит...

— Заткнись. Я буду с тобой до конца, понял?

— Иди... Возьми то, что я собрал. Думаешь, легко далось? Если у меня нет шансов... пусть хоть у тебя...

— Молчи лучше, — говорю я. — Много сил языком ворочать?

— А так мне и надо... Знаешь, это я начал. Может, до этого бы не дошло, если бы не я...

Он кашляет и поясняет:

— Энрике. Я к тебе в отсек ходил... каждый день... видел, как работает Джо. Придумал эту штуку с деревом. Встал раньше всех, открыл его капсулу... и по горлу, пока спит... Хотел, чтобы думали на Кристофера.

— Ты бредишь. Капсулы будят всех одновременно.

— А моя... сломана, что ли, или... В общем, я просыпался всегда минут за сорок до сигнала. Подготовился... Инструменты нашёл, холст... дотащить тело... Продумал, как, чтобы не наследить... Камеры заклеил...

— Откуда ты знал, где камеры?

Светлые глаза Айзека смотрят сквозь меня.

— А я... Смеяться будешь... Во сне видел. Типа я птица, и все эти коридоры сверху... Откуда смотрел, там и нашлись камеры. Правда.

— Угу, — говорю я.

— И Лукас, ну, тот врач... Это я задушил. И одиннадцатого... даже имени не помню... на Кристофера хотел свалить. Думал, его убьют за такое, но у всех кишка тонка... Так что Крис... тоже я.

— Угу.

— Дал по голове... и оставил. Он жив ещё был. Не очнулся до тумана.

— Угу.

Айзек цепляется за меня.

— Скажи хоть что-то, Микки! Скажи: «Так тебе и надо»...

— Ты так всех, что ли, думал убрать по одному?

— Не всех... Ты их работы видел? Сильные... У Марии водопад крутой...

— Что, и Марию тоже ты?

— Не... Это Тони. Но я его завёл. Долго обрабатывал. Думал, Руби поможет с Мартином, а она... доболталась. Так что и Руби на моей совести. Дорожка мне в ад, Микки.

Мы ещё сидим в тишине — только его хриплое дыхание да временами лязг издалека. Что-то тащат или роняют. Спешат, а как же — кто знает, когда финал. Сказали, всё зависит от успеха шоу. Вот это — успех или как?..

— «Кто здесь я, кто здесь ты? Отчего глаза пусты?..»

Я дёргаюсь. Будь ты проклята, Нэнси Дрю!

— Иди уже, а? — хрипит Айзек. — Делай что-нибудь. Живи. Выберись.

— Ты подыхать-то собираешься? — спрашиваю я. — Долго мне ждать?

— Заткнись, — отвечает он. — Просто заткнись, Микки. Всё, видишь, я труп.

— Да ни хрена ты не труп. А теперь слушай сюда.

Я наклоняюсь к нему. Было достаточно времени всё обдумать.

— Ты говорил, — шепчу я, — что можно выкарабкаться на пару. Обмануть их всех.

Он качает головой, прикрыв глаза.

— Наивный осёл. Никак. Только один победит.

— Но ты верил...

— Не. Я не верил. Микки, я врал тебе. Думал, сделаем вместе, а потом... выдам за своё. Я очень хотел на волю. Всё бы отдал.

Я внимательно смотрю на него.

— И меня бы убил?

— Если бы не получилось... по-другому... да, наверное, да. Но я не сразу это задумал, Микки, а когда ты меня всё отталкивал, отталкивал... Знаешь, как обидно? Больше всего обидно, что ты поверил, что я мог... Я никогда, ни единого повода!..

— Умолкни уже, — перебиваю я его. — Дышишь, шевелишься, значит, порядок. Слушай сюда, Айзек: мы выберемся. Вместе. Только не отбрось коньки раньше времени.

Он смотрит с недоверием.

— И как?

— Я расскажу. Только сперва нужно, чтобы ты сделал маску. Сможешь? Маску, чтобы дышать в тумане.

Айзек морщит лоб, пожимает плечами.

— Могу... наверное. А как проверить, работает или нет?

— А тебе есть что терять? Раз говоришь, что встаёшь раньше остальных, вот и проверишь.

Он раздумывает недолго и криво усмехается.

— Если доживу...

— Вот и умница. Только, слушай, она не должна быть похожа на маску, чтобы эти не просекли. Они же поглядывают, кто и что делает. Сделай, ну, не знаю, птицу какую-нибудь. Трансформер, понял?

Айзек кивает.

— И всё равно прячь, чтобы на камеры не попала. Для всех ты делаешь... что ты там делал?

— Куклу... Как «Анна», только настольная. Инструменты по местам раскладывает, грунтует холсты... не особо слушается. Без тебя никак.

— Зато красивая небось, — говорю я. — Поднимайся, доходяга! Гляну только, что на обед подкинули, и отведу тебя в мастерскую. Перекусим по пути.

Айзека я забираю к нам, в опустевший отсек Руби. Пусть будет под присмотром. И если те, что следят за каждым нашим движением, заинтересуются, так даже лучше.

И пока он работает, я всё слушаю, слушаю его дыхание. Хрип сломанного механизма. Ты только продержись, Айзек. Ещё немного. Поторопись, ведь почти не осталось времени — у тебя, у меня, у всех нас.

Каждый новый день не прибавляет мне радости. Нас остаётся всё меньше.

Тадеуша убивает туман. Хотя чёрт его знает, можно ли так сказать, потому что тело мы находим в паутине из синтетической нити, стащенной у Большого Сэмми. Как он закончил, так его и спеленали. Оставили живым. Я вроде даже слышал, как он кричал, но проверять-то было некогда, Нэнси Дрю уже распевала вовсю. Нужно признать, красиво получилось. Правдоподобно. Куда лучше, чем когда паутина просто болталась за пауком. Жаль, Тадеуш не сможет оценить.

Тони кто-то суёт в трубу для отходов. Измельчитель сломался, но всё-таки кое-что успел, и мы опознаём беднягу только по цифре тринадцать.

Теперь нас шестеро, и я бы даже молился, если б верил, что это поможет такому, как я. Но Айзек ещё дышит, и наступает утро, когда я откидываю крышку капсулы и вижу его на пороге. Он и правда может вставать раньше остальных. Может прикончить любого во сне. Наверное, и меня мог, но не стал.

— Микки! — хрипит Айзек. Пытается улыбнуться, но губы слушаются плохо. — Готово! Я проверил, работает...

И он, дождавшись, пока я подойду ближе, вынимает из-за пазухи птицу размером с кулак и суёт мне.

— Прячь! На затылке перо — защёлка... Разберёшься. Микки, так какой у нас план?

— Я обязательно расскажу, — говорю я. — Только проверю кое-что, и сразу расскажу.

— Клянёшься? И ты веришь, что получится? Микки... мне бы только выйти. Пусть я сдохну за порогом, но только бы свободным, понимаешь? Только бы свободным!..

В его глазах отчаяние и надежда.

— Клянусь, — говорю я. — Считай, что ты уже свободен. Идём притворяться, что работаем.

И пока мы притворяемся, я молюсь, чтобы у меня была эта ночь. Я стараюсь вести себя как можно незаметнее. Ничем не выделиться. Пусть я не буду им нужен сегодня! И у меня есть эта ночь. И маска работает.

Я стою у капсулы Айзека и смотрю на него сквозь прозрачную крышку. И так был худым, а теперь совсем тощий. Браслеты на запястьях сидят свободно, должно быть, и раньше были зазоры. И ты видел сны, Айзек.

Я сажусь на пол и берусь за винты. Туман мешает. Всё-таки спасибо Руби: её смерть мне очень помогла. Вот и он, модуль А-16, или как там они его назвали. Я нерешительно трогаю край.

Ты ничего не почувствуешь, Айзек. Ничего. Просто не проснёшься. Чёрт возьми, ты был готов убить меня, почему я не могу? Так лучше... так нужно. Ты всё равно труп.

Стиснув зубы, я выдёргиваю модуль. Заменяю его на тот, что взял у Руби. Пусть думают, что оплавился из-за поломки. Ставлю на место панель, вкручиваю винты, стараясь не выронить. Повторяю то же с внешней панелью. Когда я поднимаюсь, Айзек уже не дышит. Но мне некогда торчать тут и пялиться на него.

Я возвращаюсь к себе. Ползу в зелёном тумане, чтобы зрачки камер не засекли меня. Потому что теперь я знаю, где камеры.

Глава 8

Зал раскинулся полукругом, весь белый, алый и золотой. Алого становилось всё меньше — люди рассаживались, переговариваясь негромко. Биоботы в серой форме сканировали коды, провожали к местам и разносили напитки.

У сцены на повышенных тонах беседовали двое, тонкие чёрные силуэты на стыке белого и алого.

— Знаешь, Эшли, до сих пор не могу поверить, что ты так со мной поступил! Я обещала им кресла в первом ряду!

— Ну так отдала бы своё!

— Ты позоришь меня! Выставил дурой!

— Вайолет, может, давай не при людях? Ты знала, что всё раскуплено...

— Отказал бы кому-то! Неужели тебе это так сложно, Эш? Кто тут главный?

— Ты и правда дура. Кому я отказал бы, если места в первый ряд ушли с аукциона? Ты хоть представляешь, сколько за них отваливали...

Мужчина улыбнулся и кивнул пожилой даме, проходящей мимо. Затем перешёл на шёпот:

— Я и своё с радостью бы продал! Мне вообще без разницы, откуда смотреть, а деньги лишними не бывают. Знаешь, как меня это гложет? А ты ещё недовольна!

— Само собой, я недовольна!

В отличие от спутника, женщина не собиралась понижать голос.

— Вот это, — обвела она рукой, — всё благодаря мне. Скажешь, нет? Я делала то, что ты просил...

— Заткнись!

— Не смей грубить и перебивать!

Мужчина сжал руки спутницы так, что она испуганно вскрикнула.

— Я сказал, захлопни пасть, дура, — негромко произнёс он. — Ты понимаешь, где и что ты говоришь? Или умолкни, или сейчас мы пойдём туда, где тебя не слышно. Там и останешься, никакого шоу. И наши места я ещё успею продать. Ну что, молчишь?

Она торопливо кивнула.

— Ну и чудесно.

— Мистер Каннингем! — прозвучало совсем близко, и мужчина, дёрнувшись, выпустил руки женщины.

— Мистер Каннингем, — радостно повторила незнакомка, заправляя за ухо золотистый локон и глядя снизу вверх. — Габриэлла Торн, «Новый вестник». Я хотела бы задать буквально пару вопросов... если вам удобно говорить.

И она покосилась на алые отпечатки на запястьях спутницы мистера Каннингема.

— Я же просил — никаких вопросов! Разве на входе не предупредили?

— О, прошу прощения, — невозмутимо произнесла мисс Торн. — А после шоу можно?

— Я не помню, чтобы договаривался с «Новым вестником». Пожалуйста, займите своё место. Лучше бы вам поторопиться, а то не успеете до начала.

Габриэлла Торн широко улыбнулась.

— А мне недалеко, — радостно сообщила она. — Место в первом ряду. Я ваша соседка.

— О, вот как.

Эшли Каннингем улыбнулся так, как улыбаются люди с лимоном во рту.

— Что ж, очень приятно. Но повторю: прошу, никаких вопросов.

Заиграло вступление к песне Нэнси Дрю, нарочно длинное, чтобы зрители успели рассесться. Яркий свет почти незаметно принялся тускнеть. Когда Нэнси запела, в зале уже царил сумрак, только занавес пылал алым. Но вот он раздвинулся.

Ник Голдрим, широко улыбаясь, стоял у края сцены. Раскинул руки, как будто хотел обнять весь зал. Он ждал, пока стихнут радостные возгласы и аплодисменты.

— Добрый день! Добрый день, дорогие мои!

— Добр-рый день! — кивая, сказал попугай на его плече, серый, с красным хвостом.

— Э-эй, малыш Гарри! — выкрикнули из зала. Кто-то свистнул.

— Мы тоже всем вам рады! — улыбаясь, сказал Ник. — И я, и малыш Гарри, а также Алиса, Боб, Дик и Том!

Четверо ведущих за его спиной, серо-белые пятна, помахали зрителям, не поднимаясь.

— Что ж, настал самый волнующий этап — финальное голосование! Вы увидите работы пятёрки лучших из тех, кто остался. Что? Вы говорите, их пятеро и осталось?

Ник Голдрим переждал смех.

— А я говорю, что они, значит, и есть лучшие. Итак, встречайте творения Джо, Мартина, Мика, Фила и Большого Сэмми!

Часть пола за его спиной раздвинулась, и поднялись стеклянные постаменты. Большой, во всю стену, экран за спинами ведущих загорелся.

— Вот они, лучшие из лучших, — указал Ник, когда крики восторга утихли. — Вы также можете видеть работы на экране или включить трансляцию на спинке кресла перед вами, как вам удобнее, мои дорогие. Тем, кто сидит в первом ряду, трансляция недоступна, но им, я думаю, это и не нужно!

Люди засмеялись.

— Вайолет! — прошипел Эшли Каннингем, подталкивая спутницу локтем. — Почему ты в очках?

— Тише, я смотрю трансляцию. Потрясающе близко, как будто вживую!

— Мы и так сидим потрясающе близко! Сними проклятые...

— Ш-ш-ш!

— Вайолет, ты серьёзно? Скажи, какого я...

Тут мистер Каннингем заметил любопытный взгляд Габриэллы Торн, кисло улыбнулся ей и умолк. А Ник на сцене уже стоял у хрустального цветка.

— Наша номер один, Джо Делл, всё-таки не сдалась. На большую работу, как она задумывала изначально, не хватило сил и времени, но этот цветочек тоже довольно миленький. Смотрите-ка, тут и бабочки, и небольшая радуга. На большом экране видно лучше.

Ник сделал паузу.

— Но знаете, что мне нравится больше всего? История создания этой работы. Вы тоже должны увидеть. Внимание на экран!

Изображение цветка сменилось видом мастерской, где на поваленном обломке ствола сидела Джо. К ней подошёл Мик и устроился рядом, скрестив ноги. В руке он держал ветвь с кристаллами.

— Скисла, а?

— Ну, это логично, разве нет? — тоскливо спросила Джоанна. — Жизнь просто говорит: «Ты не заслуживаешь шанса, Джо».

— А почему нет? Чем ты хуже остальных?

— Отвали, Мик. Просто вали собирать ту уродскую штуку, которую собирал. Тебе же лучше теперь, шансы выше.

— Эй!

Он подтолкнул её плечом и протянул ветку.

— На, держи. И там, у Айзека, бери всё, что нужно. Работай, пока есть время. Не сдавайся!

Она подняла глаза.

— Работать, да? Не сдаваться? А знаешь, я подумала вот, не заслуживаю я свободы. Такой дряни, как я, самое место в клетке. До самого конца.

— А кто заслуживает, по-твоему? Тадеуш?

— Да тут любой лучше меня. Мик... Мик, знаешь, я любила Лауру и Лори. Правда любила. Я не знаю, что на меня нашло вообще, что я их... вместе с остальными... Но эта злость — она была больше меня. Она как будто мной управляла. Вот у тебя, Мик, было такое, что злость перекрывала всё? Что ты забывал о дружбе, о любви, вообще обо всём, и оставалась только злость?

Мик усмехнулся криво и кивнул.

— И как ты поступал? Поддавался злости?

— Я пока не знаю.

— Не поддавайся, Мик. Нельзя такому поддаваться. Когда это случается, злость сразу уходит, и ты остаёшься на руинах. Приходит боль, и уж она-то с тобой до конца.

— Ну, спасибо, что просветила. А теперь сопли подбери и работай, поняла? Такие шансы не упускают. Не выберешься — ну, значит, ничего не теряешь. А выберешься, тогда думай, как жить дальше. То, что сделано, назад не отыграть, но есть же что-то впереди? Что-то, что можно будет сложить на другую чашку весов?

Он сунул ветку в руки Джо, поднялся и ушёл.

Зал восторженно выдохнул.

— Вот так, дорогие мои, — подытожил Ник Голдрим. — Если бы не это, как знать, сейчас у нас могло бы быть на одного кандидата меньше. А теперь давайте посмотрим, кто же из них сегодня обретёт свободу!

Заиграла музыка. Золотой свет окутал прозрачные столы. На большом экране поочерёдно возникли цветок Джоанны, глиняная фигура, голограмма старинного города, скульптура, изображающая борца в полный рост, и птица. Птица с серыми перьями, чуть заметно отливающими голубым.

— И первым выскажется Боб, вот этот милый парень в очках. Но сперва ещё кое-что, дорогие мои. Только что мы активировали защиту, и со сцены вас больше не слышно. Какие бы чувства вас ни одолевали, наши замечательные Алиса, Боб, Том, Дик и Гарри не должны догадаться ни о чём. И вы знаете, почему. А теперь посмотрите ещё раз на город Мартина: детализация потрясающая, но это не всё. Любуйтесь!

Над городом взошла луна. Опустились сумерки, сглаживая очертания крыш. Один за другим гасли тёплые огоньки окон. Когда луна коснулась шпиля собора, на центральной улице распустился алый цветок. Здание с башней осело, покосилось и рухнуло поперёк дороги. Вспыхнул огонь. Ещё один взрыв, дальше, ближе к окраине. Загорелись дома. Мягкая синяя ночь стала чёрной и алой, и серый дым клубился над ней.

— Хотели бы себе такой ночник, дорогие мои? Если что, я-то вас слышу вот тут...

И он постучал по уху пальцем.

— Значит, хотели бы, да? У вас будет шанс приобрести его с аукциона. А теперь — барабанная дробь — Боб делает выбор! Твой выход, Боб.

Юноша поправил очки и подался вперёд, но делать выбор не спешил.

— Может, цветок? — подтолкнул его Ник.

— Нет. Я не люблю цветы, так что сразу нет.

— Тогда город?

— Он пугает меня. Хорошо сделано, но он меня пугает.

— А что насчёт фигуры борца? Посмотри, какой мужчина в натуральный размер. Кстати, дорогие мои, вы его узнали? Нет? Знаете, я тоже. Это Счастливчик Патрик, кумир нашего Сэмми, он был широко известен в середине прошлого века...

Ник перешёл на громкий шёпот.

— ...особенно своим сокрушительным поражением. Ну что ж, дорогие мои, вы знаете чуть больше, а теперь можете об этом забыть. Вряд ли информация о Счастливчике пригодится вам ещё хоть раз в жизни. Боб, так что скажешь?

Юноша покачал головой.

— Нет. Не Счастливчик. Мне нужно подумать...

Всё, что Боб отвергал, тускнело, и подсвечены теперь остались только птица и бесформенное глиняное нечто, раскрашенное ярко и грубо. Взгляд Боба задержался на этой фигуре.

— Твой выбор — эта оригинальная статуэтка? — с нажимом спросил Ник Голдрим. — Да?

Боб облизал губы.

— Мне жаль того, кто это сделал, — сказал он. — Бедняга. Очень жаль. Я бы из жалости выбрал его, но... Пусть будет птица.

— Подумай ещё, Боб! Почему же сразу «из жалости»? Это оригинальная, самобытная работа...

— Птица.

— Ты уверен? Ну вот скажи, что за прок от этой птицы? Стоит, качает головой и всё. А эта скульптура могла бы украсить интерьер в африканском стиле...

— Птица, я же сказал. Нужен мой голос? Птица. Мне ещё повторить?

— Хорошо, я понял, — сказал Ник, улыбаясь. — Птица. — Спасибо за выбор, номер первый... Боб.

Боб заискрился и рассыпался, разлетелся тысячами искр.

— Что ж, дорогие мои, — сказал Ник Голдрим, — птица получила один голос, но это ещё не означает победу. Алиса, милая, делай выбор! Как тебе город?

Губы Алисы искривились.

— Что за больной урод это сделал? — спросила она. — Точно не город.

— Тогда цветок?

— Не понимаю, почему все так носятся с цветами. Они такие... мокрые, грязные и воняют.

— Но этот не такой.

— Всё равно неприятно смотреть. Не цветок.

— Тогда статуэтка?

Ник ждал ответа, внимательно глядя на Алису. Казалось, он затаил дыхание.

— Вот это — статуэтка? Я левой ногой сделала бы лучше. Нет.

— Подумай ещё, Алиса, милая...

— Выбираю борца. Знать не знаю, кто такой этот Счастливчик Патрик, но работа хороша. Все эти шрамы, волоски...

— Борец? — просиял Ник. — Отличный выбор! Один голос за борца!

Алиса успела ещё кивнуть перед тем, как взорваться блестящим облаком и опуститься на пол золотой пылью. Ник бросил взгляд в сторону и поднял ладонь.

— Скажу кое-что, дорогие мои, пока остальные не слышат. Так забавно наблюдать за ними, не правда ли? Такое впечатление, что каждый из них в глубине души себя ненавидит. Как там Мартин себя назвал? Больным уродом? Что ж, давайте выслушаем Фила.

И он опять поднял ладонь и кивнул кому-то невидимому, а затем обернулся к креслам.

— Том, пора и тебе сделать выбор.

Здоровяк всмотрелся в работы, задумчиво хмурясь.

— Что насчёт африканской статуэтки, Том?

— Африканской? Да какая же она африканская! Ну, то есть, я никого не хочу обидеть, но разве на шоу пускают детей? Посмотрите, это же просто уродство!.. То есть, простите, эти слова не передадут участнику? Пожалуйста, не передавайте, я не хотел бы его задеть. Я думаю, наверное, он старался как мог, но... Это же и рядом не стоит с остальными работами. Не тот уровень.

— Что ж, очень жаль. Тогда что тебе по душе, Том? Город, может быть?

Том почесал в затылке.

— Город... Ну, город красивый, но, понимаете... Мне жаль, что он разрушается. Вот если бы не разрушался, а так...

— Что скажешь насчёт Счастливчика Патрика?

Том передёрнул плечами.

— Какое неприятное лицо! Ой, то есть, простите, я не хотел... Надеюсь, он не смотрит шоу?

— Я тоже надеюсь, — с серьёзным лицом кивнул Ник Голдрим. — Потому что Счастливчик покинул этот мир лет сорок назад.

Том утёр лоб.

— Значит, выбираешь цветок?

— Цветок... или птицу. Дайте подумать. Сейчас...

— Думай, Том, думай. И посмотри ещё на этих бабочек. Посмотри на радугу...

Птица закивала головой, расставила крылья и закружилась. Расправила хвост, отбила клювом ритм. Том улыбнулся.

— Птицу, — сказал он. — Голос за птицу.

— Хорошо подумай, Том. Ты ещё можешь выбирать. Птица или цветок?

— Птица, точно птица.

Эти слова ещё звенели, когда Том распался на частицы, взметнулся вихрем и растаял.

— Что ж, дорогие мои, — сказал Ник Голдрим. — Пока что у нас два голоса за птицу и один за Счастливчика. Давайте же выслушаем Дика!

Мужчина в возрасте, последний из оставшихся, внимательно посмотрел на работы.

— Что, Дик, можешь назвать своего лидера, или пройдёмся по каждой? К примеру, что скажешь о Счастливчике?

— Счастливчик Патрик, ха! Кому ж это в голову пришло лепить такого неудачника! Вы вот помните его последний бой? Ну, надо сказать, он и опозорился. Вышел, значит, против Чёрного Гарри...

— Притормози, Дик, притормози! Мы здесь немного не за тем. Оцени работу с точки зрения исполнения, хорошо?

— Да кто ж так исполняет! Пропорции не те, лицо не похоже. Нет, этого с глаз моих. Уж точно я за него голос не отдам. Ещё ж, к слову, он вот придумал назваться «Счастливчиком», а я так скажу, дурацкое прозвище. Ну кто в добром уме назовёт себя «Счастливчик Патрик», а? Тупее только «Большой Сэмми».

— Ладно, Дик, мы услышали тебя. Тогда, может, расписная статуэтка?

— Это вот эта? — ткнул Дик пальцем. — Смеётесь, что ли?

Он перевёл взгляд на Ника.

— Ну что ты, — ответил тот. — Работа участника. Всё серьёзно.

— А этот участник что, сожрал краски и выс...

Ник вовремя поднял ладонь, и у Дика пропал голос.

— Пожалуйста, давай будем вежливы. Посмотри, зал полон, и тебя слушают дамы. Ну-ка, давай попробуем ещё раз.

— Ну, уж простите, — сконфуженно произнёс Дик. — Не подумал что-то, да. Просто, понимаете, когда видишь кучу дерь...

Он ещё пошевелил губами, но сообразил, что вновь остался без голоса. Почесал в затылке и развёл руками.

— Я облегчу тебе задачу, Дик, — сказал Ник Голдрим. — Уберём статуэтку и будем надеяться, больше ничего не вызовет у тебя столь сильных эмоций. Итак, остаются птица, цветок и город.

— Ну, птицы и цветы — бабские штучки, — сказал Дик. — Настоящий мужик такое выбирать не станет. А вот город — да, сильно. Я за город.

Он дёрнулся, как от удара, распадаясь на частицы. Блестящие искорки на миг зависли, посыпались, их подхватило ветром и унесло. Ник Голдрим ещё мгновение помедлил, глядя на опустевшие кресла, и кивнул.

— Что ж, — сказал он, — а знаете, мои дорогие, я тоже имею право высказаться. И мне кажется, Счастливчика Патрика незаслуженно обошли вниманием. Пусть и у него будет два голоса!

Он сделал паузу, раскинув руки и широко улыбаясь. Попугай на его плече переступил с ноги на ногу и раскрыл клюв, но не издал ни звука.

— А теперь выбор малыша Гарри! — радостно сказал Ник. — Ну-ка, птичка, нашепчи мне на ушко, что тебе нравится. Цветочек?

Попугай раскрыл клюв. Замотал головой. Закружился, показывая залу красный хвост.

— Кажется, малышу Гарри нравится цветок!

Попугай отчётливо помотал головой.

— Хорошо, малыш, я понял. Не цветок. Тогда, может, город?

Серый попугай захлопал крыльями — и снялся с плеча Ника. Он полетел к столику с птицей, но на полпути разбился о невидимую стену, вспыхнул искрами и вновь появился на плече ведущего. Тогда он полетел опять. И опять. Ник Голдрим застыл, подняв брови, и только на третьей попытке выдавил из себя:

— Надо же, он умеет летать! А я-то всегда считал, малыш Гарри — деталь моего костюма. Забавно, дорогие мои, не так ли? Стой, Гарри, подожди. Ты хочешь сказать, тебе нравится Счастливчик Патрик?

Гарри повернулся к Нику спиной и задрал хвост.

— Я понял этот знак. Может, всё-таки город?.. Статуэтка?

Гарри не спешил менять позу.

— Неужели птица? — криво улыбаясь, спросил Ник Голдрим.

Попугай на его плече затанцевал. Он вытягивал шею, поднимаясь на носках, и низко кивал.

— Что ж, дорогие мои, — сказал Ник, — птичке понравилась птичка. А это значит... Что ж... Три голоса отданы за эту работу, номер девятнадцать побеждает!

И он хлопнул по плечу, разбивая Гарри в мелкую пыль.

Эпилог

Я смотрю за стекло. Там, внизу, море.

Я смотрю за стекло, крепко прижимая к груди птицу. Птицу с прозрачными глазами и серыми перьями, чуть отливающими голубизной. У Айзека всегда был вкус. Чёрные зрачки-камеры расширяются, впитывая в себя огромное небо, пустое, не считая электрокаров охраны, бесконечные волны, тающее ядовитое пятно Грин Рока и туманную полосу берега, где ждёт свобода.

Джо говорила мне не поддаваться злости, но я сделал свой выбор. И я ни хрена не жалею. Не поддаваться, да? Когда они посадили нас по протоколу А-16, закрыли за манипуляции с сознанием, а теперь открыто используют наши же наработки — и было бы для чего! Для поганого шоу! Для шоу, где мы, лёжа в капсулах, становились Алисами, Диками, Гарри — этими серыми тенями за спиной Прилизанного. А я-то ещё думал, неужели не хватит одного балабола, к чему этот фон... вот к чему. Им мало было просто смотреть, как мы творим. Да им и не это было интересно. Нет, они хотели вытянуть наружу наши страхи, сомнения, постыдные тайны. Всё, что каждый старается не показывать другим. И мы не подвели — осуждали себя, высмеивали, поливали грязью. Должно быть, они здорово веселились. Сколько раз по ночам я играл роль ведущего? Что успел наболтать, не осознавая? Я узнаю. И не прощу.

Чёртовы законы изменились, или как Эшли Каннингем этого добился? Какого хрена он открыто делает то, за что нам дали пожизненное? Я не знаю, но я выясню. Я выясню, Эшли, уж будь уверен.

Ох и кислая же у тебя была рожа. А станет ещё кислее. Я обязательно спрошу, почему ты выбрал меня для своего паршивого балагана. Думал посмеяться? Унизить меня ещё больше? Вообще не верил, даже на минуту не предполагал, что я ухвачусь зубами за этот шанс и вырвусь? Ну и осёл же ты тогда, Эшли, последний осёл. И эти потуги заткнуть мне клюв в финале я тоже припомню.

С браслетами, конечно, случайно повезло. Нет, я-то всё понял, когда увидел внутренности капсулы Руби, но где спрятаны элементы контроля, в жизни бы не догадался. И поди догадайся, когда мы целую неделю потратили на инструктаж по безопасности, после которого в голове осталось, что если не подключишься к системе как следует — всё, ты труп. И расписались, что претензий, если помрём, не имеем. Когда это вышло с браслетами, я сразу понял, что бог на моей стороне.

До сих пор не понимаю, каким чудом я сдержался и ничего не ляпнул, когда увидел Эшли в студии. Я-то без браслетов всё осознавал, не то что эти зомби в креслах, и мою волю ничто не подавляло. А когда этому козлу позвонила Вайолет... Я так виноват перед тобой, Айзек. Пять чёртовых лет я винил тебя, а на неё и не подумал.

Ещё чего не думал, так того, что они устроят аукцион. Чуть не упустил птицу. Спасибо Габи-как-её-там. Забавная девчонка, с виду как золотой барашек на задних лапках. Чем-то ей тоже не нравится Эшли, раз выкупила птицу для меня, только бы взглянуть на его тупую рожу. Надо бы узнать, кто такая. Мне понадобятся союзники.

Нам понадобятся союзники.

Видишь, Айзек, мы выбрались. Смотри! Я не могу говорить, я не уверен, что в электрокаре нет прослушки, но мы выбрались. Вдвоём. Мы сделали их, Айзек. Мы найдём тебе другое тело, и ты выскажешь мне всё, а потом держись, поганый Эшли Каннингем! Джо говорила, злость не доводит до добра, а месть разрушает? Да ни хрена! Держать это в себе — вот что разрушает.

И я пою от счастья. Распеваю песню Нэнси Дрю — до чего душевная песня! У меня никогда не было ни слуха, ни голоса, но какая, к чёрту, разница? Особенно если нас прослушивают.

— Путь домой, путь домой в край далёкий и родной...