Тварь

Глава 1

Была у меня в детстве еще одна подружка. Про дружбу вообще много всяких глупостей понаписано - книжки, стишки сентиментальные, кино про трех мушкетеров и тому подобную чушь. Люди любят нацепить на себя этот значок благородства, мол, друг за друга и в огонь, и в воду и вообще чуть ли не жизнь отдать готовы. Правда на словах в основном.

Ну, а на деле все куда проще и банальнее. Обыкновенный размен. Ты мне жилетку поплакать и тетрадку по алгебре, я тебе - компанию до магазина, чтоб одной по вечерним дворам не шастать. Чистый бартер. Пока обоим удобно, все улыбаются и клянутся в верности до гроба. А чуть перекосило весы, замаячили чужие денежки или нормальный парень, вся верность испаряется быстрее, чем пузырьки из бокала с шампанским. Каждый сразу начинает грести под себя, потому что всем известно, что своя рубаха всегда ближе к телу. Лицемерие это, вот что противно. Завернут банальный расчет в красивую розовую обертку и радуются, как дети. Я хотя бы себе не вру. Нет у меня друзей, есть временные попутчики.

Ладно, опять меня унесло куда-то в сторону, в дебри какие-то. В последнее время часто замечаю за собой эту дурацкую манеру - сядешь писать по делу, книгу или пост даже, а мысли уползают в дурацкую кухонную философию. Когда сидишь одна на диванчике или на лавочке в парке, думай о чем хочешь. Но в книге это лишнее. Читателю ведь подавай сюжет, а не рассуждения малолетней психопатки. Хотя мне на чужое мнение, если честно, глубоко наплевать.

Вернемся уже, наконец, к той истории, которую я пытаюсь рассказать.

Мне тогда десять было, ну если совсем точно, то десять с половиной. Алиска к тому моменту уже года два как шарахалась от меня по школьным коридорам, как от чумной. Ну и черт с ней. Свято место долго не пустует, тем более мне требовался кто-то рядом. Приспешница главного злодея, если выражаться языком второсортных боевиков. Ну или просто новая подружка.

Тут как раз, примерно в начале февраля, в наш подъезд въехала Катька с матерью. Они прикатили из Ульяновска - отец у них недавно погиб, мать скинула там квартиру и нашла какую-то работу в больнице у нас в Пензе. Платили здесь лучше, наверное, а может график был удобнее. Купила двушку на пятом этаже, прямо над нами. Приобретение, прямо скажем, сомнительное. Крыша в нашей хрущевке текла каждую весну так, как будто над домом висела персональная туча. Катька потом мне все уши прожужжала - капает на пол, на голову, приходится тазы подставлять, обои пузырями пошли. Но дырявый потолок оказался меньшей из ее бед.

В школу Катька пошла в нашу, и классная посадила ее со мной на первую парту. Логика у училки была простая - новенькая девчонка толковая, умная, а я первая отличница в классе.

Попробовала бы я не быть той самой отличницей. Моя мамаша за любую четверку устраивала дома такие разборки с тяжелым солдатским ремнем или шнуром от кипятильника, что проще было вызубрить все учебники наизусть, чем потом сидеть на уроках на одном полужопии (и это еще лайт-версия). Про тройки даже вспоминать не хочу, цензура не пропустит. Жестокое обращение с детьми и всё такое прочее.

Так мы и сошлись с ней. Болтали на переменах, дежурили по классу, а после шестого урока ползли домой еле-еле, пиная ледышки и весеннюю грязь. Я тянула время, потому что дома сидела вечно пьяная мать, от которой за версту разило тяжелым перегаром и скандалом. А почему не торопилась Катька, выяснилось чуть позже.

Мать ее, едва переехав, нашла себе какого-то мутного мужика. Одиночества она, видимо, боялась до усрачки, вот и привела в дом первое попавшееся чучело. Я его, чучело это по имени Коля, пару раз видела на лестнице - мелкий, плюгавый, в засаленной куртке, небритый дня по четыре, а перегаром от него несло ничуть не благороднее, чем от моей родительницы. И дочку, понятно, никто не спросил, приятно ли ей делить квартиру с посторонним хмырем.

К маю, когда до каникул оставалось недели две, Катька совсем скисла. Ходила зеленая, под глазами темные круги, как в рот воды набрала. Спросишь что-нибудь по домашке или просто за жизнь – буркнет что-то нечленораздельное и отворачивается. Даже меня, подругу лучшую, сторониться стала, словно я ее укусить собиралась.

Терпеть это мне очень быстро надоело. Не люблю, когда человек рядом начинает косплеить робота, которому в конструкцию забыли добавить голосовой модуль.

После уроков я в буквальном смысле этого слова, приперла ее к стенке, то есть прижала ее за гаражами. Место там глухое - серые кирпичные стены, трава да битые бутылки. Уперла ее спиной в теплое железо гаражных ворот и прямо спросила, чего она из себя партизана строит. Катька сперва дергалась, прятала глаза, даже огрызнулась, чтоб я отвалила и не лезла не в свое дело.

А потом сломалась. Разревелась, размазывая сопли рукавом застиранной кофты, плюхнулась на корточки прямо в прошлогоднюю траву и выложила мне все как на духу.

Нормальная девчонка на моем месте, наверное, разревелась бы за компанию или зажала рот ладошкой. В книжках так всегда пишут. Слезы ручьем, немая сцена, слезы и сопли по подбородку.

Но я ведь с дефектом, бракованная. У меня внутри на чужую боль ничего не щелкает, просто темный экран. Я сидела на корточках в пыли за гаражами и слушала ее, как участковый педиатр на обычном, скучном приеме. Или психолог. Спокойно, методично. Разве что пару раз перебила, чтобы уточнить детали.

Пересказывать всю эту грязь я не стану. Взрослые люди и без меня сообразят, что творил с десятилетней Катькой этот мужик. Без подробностей обойдемся. Модераторы у нас сейчас нежные, и так вздрагивают от каждого резкого слова, а мне лишние разборки ни к чему.

Но самое мерзкое и отвратительное началось потом. Когда Катька, дура наивная, несмотря на все угрозы этого урода, набралась храбрости и сунулась к родной матери.

Она ведь всерьез ждала защиты. А как иначе? Надеялась, что мама вызовет полицию, вышвырнет ублюдка на лестницу, обнимет дочку и заплачет. Ну как же, мать ведь, самый близкий и родной человек на свете, как в телевизоре поют, и в книжках пишут. В нормальных семьях, говорят, так и положено. У меня-то дома другие порядки, меня за любую ерунду шлангом от стиралки воспитывали и в подвале запирали, так что на материнскую нежность я иллюзий отродясь не питала. А вот Катька верила.

Сперва мать отмахивалась от нее, не верила. Или делала вид. Твердила, что девчонке показалось, Коля хороший, добрый и расчудесный, он просто так играет, он тебя любит. Ага. Любит, кто бы спорил. Регулярно любит и с удовольствием, пока мамаша на сутках в больнице.

А когда девчонка выложила все до мелочей, в деталях, так, что списать это на детские фантазии уже не вышло, мать просто взбесилась. И угадайте с трех раз, на кого? На родную дочь.

Набросилась на Катьку с кулаками. Орала, что та сама виновата, одевалась откровенно, глазки строила, хвостом крутила, дрянь, шлюха малолетняя. И это она десятилетней девочке. Мол, нарочно придумала, чтобы разбить хрупкое женское счастье и увести любовь всей ее жизни. Адский сюрприз, и полный сюр, как по мне. Мать избила ее до синяков, заперла на ключ и пообещала выкинуть на улицу или сдать в интернат, если та хоть пикнет. А своему сожителю даже слова поперек не сказала. Хмырь намек понял и продолжил в том же духе. И это тянулось уже месяц или даже больше, у Катьки от всего этого все смешалось в голове.

Я слушала ее и не чувствовала никакой жалости. Жалость вообще дурацкое чувство, бесполезное. Но внутри поднялась холодная, расчетливая злость. Катька сидела со мной за одной партой. Мы вместе таскались из школы. Она была частью моей территории, моей стаи, если уж называть вещи своими именами. А когда чужой паразит трогает то, что считаю своим, это уже личный вызов мне. Такого прощать нельзя.

Я велела ей идти в полицию. Прямо сегодня, не откладывая. Не предложила, а жестко прижала к стенке гаража и заставила пообещать. Катька размазала грязь по щекам, всхлипнула и согласно кивнула.

А на следующий день в школу она просто не пришла. К третьему уроку я заподозрила неладное. Мобильника у нее не было. Домашний телефон долго гудел, потом трубку взяла ее мать. Голос злой, хриплый. Сказала, как отрезала - Катя тяжело заболела гриппом, никого к ней не пустит, нечего заразу разносить.

После уроков я поднялась на пятый этаж и позвонила в дверь. Мать даже цепочку не скинула. Глянула в щелку мутным глазом, рявкнула, чтоб я убиралась, и захлопнула дверь прямо перед моим носом.

Стало ясно: Катька либо проболталась, либо ее тупо заперли.

Утром я отпросилась у классной с двух последних уроков. Отличницам верят на слово, соври про мигрень или спазмы в животе - отпустят без лишних справок. В двенадцать часов я уже сидела на лавке у нашего подъезда.

Мать ее до трех на смене, моя тоже где-то шабашит, двор пустой. Но в квартире почти наверняка сидел этот урод Коля. Работать он не пробовал, жил на Катькину пенсию по потере кормильца да на материнскую зарплату. Обыкновенный паразит, каких в каждом дворе пруд пруди.

Я вот до сих пор не могу понять, как устроены мозги таких женщин. Чего ради взрослая тетка готова терпеть возле себя любое плюгавое ничтожество, вонючее, нищее, тупое? Лишь бы в прихожей стояли мужские ботинки? Страх тишины по углам? Гормональный сбой? Хронический недотрах? Наверное. Со своей собственной шкурой эти дуры вольны делать что угодно, хоть с крыши прыгать или вены резать. Но когда ради пьяных штанов на кухне мать спокойно отдает родного ребенка на растерзание первому встречному хмырю, это уже другое. Таких тварей даже ненавидеть лень, их просто надо убирать. Тихо и без лишних эмоций.

Я поднялась на пятый этаж и нажала кнопку звонка. Внутри квартиры противно тренькнуло и затихло. Я подождала пару минут, постучала костяшками пальцев по дерматиновой обшивке. Снова тишина. Прижалась ухом к холодному дверному косяку - внутри мерно, на одной нудной ноте гудел старый холодильник. Больше ни звука.

Тогда я выглянула в подъездное окно. Старая деревянная рама с потрескавшейся замазкой поддалась со скрипом. В лицо ударил теплый майский сквозняк с запахом пыли и разогретого тополя. Соседнее окно, как раз Катькиной комнаты, находилось в метре от площадки, и форточка там была приоткрыта.

Я перегнулась через подоконник и крикнула:

— Катька! Ты дома?!

С минуту ничего не происходило. Потом стекло звякнуло, и в форточке показалась взлохмаченная голова.

Видок у нее был жуткий. Под левым глазом наливался тяжелый фиолетовый синяк, щека расцарапана почти до крови, а глаза опухли так, будто она рыдала без перерыва всю ночь.

— Ксюха? — голос у нее сорвался, вышел сиплым и жалким. — Ты зачем пришла?

— С дуба рухнула? — я вцепилась пальцами в раму, чтобы не свалиться с пятого этажа. — В школе тебя нет, мать твоя по телефону какую-то дичь плетет. Я отпросилась с уроков, сказала, живот болит. Что с мордой?

Катька вжалась лбом в стекло, губы у нее мелко затряслись.

— Уходи, пожалуйста... Ксюш, если Коля проснется, он меня вообще убьет.

Так. Приплыли. Дело принимало скверный оборот. — В полицию ходила? — спросила я. — Чего молчишь? Он тебя опять… ну это самое? А мать что?

Девчонка зажала рот ладонью и завыла. Глухо, в кулак, чтобы не разбудить ублюдка.

— Дура я... дура конченая! — всхлипывала она, размазывая по подбородку слезы. — Я матери все выложила, когда он снова полез. Сказала, что в дежурку побегу, если она его не выгонит... А они... Они меня на замок заперли. Я под дверью подслушала - Колька боится, а мать говорит, мол, заявим ментам, что сама сбежала. Они меня куда-то деть хотят, понимаешь? С концами.

Вот тут даже у меня внутри шевельнулась холодная злость. Моя собственная родительница могла отходить меня пряжкой от солдатского ремня за тройку, могла избить ногами, могла спьяну швырнуть тарелкой. Но притащить в дом постороннего мужика с помойки, а потом вместе с ним прикидывать, как прикопать родного ребенка в посадках ради… А ради чего? Чтобы мужик остался? До такого даже наша семейка не докатилась. Моя мать мужиков ненавидела люто, пожалуй, еще сильнее, чем меня.

Ладно. Рефлексировать будем потом, часики уже тикали.

— Коля дома? — спросила я.

— Дома... Спит здесь, в комнате, водкой накачался. Ему мать велела сидеть, меня сторожить, пока она со смены не вернется. А она через час придет.

— Ключи где? Убежать можешь?

— Нет! Я боюсь. Они у него в кармане, наверное. Он проснется и придушит меня прямо там!

Понятно. Девчонку укатали в асфальт. Забилась мышью под веник, дрожит и покорно ждет, когда ее добьют. Толку от нее сейчас не было никакого, придется все делать самой.

— Так, слушай сюда и не ной, — быстро сказала я, заглядывая в форточку. — Слушай внимательно, повторять некогда.

Я разложила ей весь план за полминуты. Четко, по пунктам, без сантиментов. Катька слушала, раскрыв рот, часто кивала и только шмыгала носом.

— Все поняла?

— П-поняла...

— Делай. И не вздумай дать заднюю.

Я захлопнула раму и кубарем скатилась по лестнице.

Районный отдел полиции находился через два двора - облезлое трехэтажное здание за серым бетонным забором. Пока бежала по асфальту, успела настроиться. Натянула на лицо маску паники, растрепала волосы, прикусила нижнюю губу почти до крови и выдавила настоящие слезы. Если умеешь, то совсем несложно.

В дежурку я влетела с размаху, с грохотом впечатавшись плечом в деревянный барьер.

— Дяденька! — заголосила я на весь вестибюль, захлебываясь слезами. — Дяденька дежурный, быстрее! Помогите! Мою подружку отчим насилует! Прямо сейчас! Он ее убьет! Она в форточку кричала, у нее лицо все в крови!

Менты за решетчатым окном опешили. Дежурный, грузный майор с тяжелыми серыми мешками под глазами, даже трубку выронил. Перед ним стояла образцовая отличница, маленькая девочка с растрепанными косичками, которая натурально билась в истерике. За такой этюд в театральном училище сразу дают диплом.

Надо отдать мужикам должное. Ментов в наших дворах не любили, но тут сработал обыкновенный отцовский инстинкт. Свои дети дома сидят, уроки учат. Майор коротко матюкнулся и рявкнул что-то в селектор. Через три минуты у крыльца взвыл уазик.

Меня в машину не взяли, дежурный велел сидеть на лавке у входа. Ага, разбежалась. Едва колеса служебного "бобика" взвизгнули на повороте, я выскользнула на улицу и припустила следом.

Когда я добежала до нашего дома, на площадке уже вовсю шел спектакль. У подъезда мигал синими огнями милицейский уазик, с перекрестка заворачивала белая "буханка" скорой помощи, а из дверей двое оперов как раз выволакивали сожителя.

Вид у хмыря был охреневший. Морда сизая от вчерашнего перепоя, засаленные треники с пузырями на коленях, руки в браслетах за спиной. Он еще не сообразил, за что его тащат по ступенькам мордой вперед, и только мычал что-то бессвязное про свои права.

Следом сержант вынес на руках Катьку.

Я посмотрела на нее и мысленно поставила подруге твердую пятерку. Девчонка выполнила инструкции идеально. Пижамная кофта разодрана на груди, на штанинах темные пятна, щека исполосована ногтями, а на макушке зияет свежая проплешина — сама выдрала себе клок волос с кожей, пока сожитель мирно дрых неподалеку. Любой судмедэксперт от такой картины в обморок упадет. Теперь этот урод сядет надолго и всерьез. На зоне таких не жалуют, так что обратно он вряд ли вернется.

Катьку погрузили в скорую, машина с воем ушла со двора. Я стояла у трансформаторной будки, ковыряя носком ботинка прошлогоднюю траву, и прикидывала расклад.

Главная проблема оставалась в игре. Мать. Родственников у девчонки в Пензе не водилось. Да вроде бы и нигде не водилось. Если мать засадят за соучастие или просто лишат прав, Катька отправится прямиком в интернат. Можно немного покривить душой и сказать, будто мне безумно жалко подругу. Но если начистоту - я просто не хотела ее отдавать. Я к ней привыкла. За пару месяцев она стала частью моего двора, частью моей стаи. А разбрасываться своей собственностью я не люблю.

Перед тем как уйти от окна, я строго-настрого велела Катьке - про мать молчать. Ни слова про ее угрозы, про то, что она всё знала, ни звука про спрятанные ключи. И расписала в красках, что такое казенный дом для сирот. Моя собственная матушка частенько пугала меня интернатом, так что фактуру я знала назубок. Молчи, сказала я, а с твоей матерью я сама что-нибудь придумаю.

Вот только что именно думать, я пока не представляла. Катьку подержат пару дней в больнице, обработают ссадины и вернут домой. И на ком озверевшая от горя тварь сорвет свою злость за посаженного мужика? Вопрос риторический. Долго девчонка после этого не протянет.

Мне требовалась пауза, чтобы оглядеться и нащупать выход. Пара дней запаса у меня еще была.

И, как это частенько бывает в жизни, решение вылезло само. Оттуда, откуда я его совершенно не ждала.

Вечером того же дня я мыла пол в прихожей. Старая серая тряпка, эмалированное ведро с мыльной жижей, узкий коридор метр на полтора. Мать сидела в комнате перед телевизором — на редкость трезвая и оттого смирная. Смотрела какой-то бесконечный сериал про чужую богатую жизнь. В такие редкие минуты затишья в доме лучше было не отсвечивать, не скрипеть половицами и вообще притвориться ветошью.

И тут в дверь позвонили.

Звонок у нас был мерзкий, дребезжащий, врезанный еще при царе Горохе. От неожиданности я дернулась, зацепила ногой ведро, и мутная вода весело хлынула по драному линолеуму прямо под плинтус. Меня мгновенно прошиб холодный пот. За разлитую воду в нашем доме полагалась быстрая и тяжелая затрещина, это была обязательная программа.

— Ксюха, открой! — рявкнула мать из комнаты, даже не повернув головы.

Я открыла, сдуру не заглянув в глазок. Кто вообще смотрит в глазок в десять с половиной лет, когда у тебя мокрые носки и в любую секунду может прилететь от родительницы?

В квартиру ворвался рыжий ураган. Тетя Жанна, Катькина мамаша.

Пальцы у нее были цепкие, костлявые. Она с ходу вцепилась мне в волосы у самого корня и рванула так, что в глазах посыпались цветные искры.

— Ах ты гадина малолетняя! — взвизгнула она мне прямо в лицо. От нее несло табачищем и мятной жвачкой. — Это ты?! Ты что моей девке наплела, дрянь?!

— Пустите! — я попыталась вывернуться, но кожу на затылке будто резали ножом. — Больно!

— Я тебе покажу «больно»! Я из тебя душу вытрясу!

Из комнаты выскочила мать. В домашних трениках с отвисшими коленями, в старых резиновых тапочках, всклокоченная. Пьяных драк она на своем веку повидала достаточно, так что испугать ее чужим визгом было задачей непосильной.

— Жанка, ты с дуба рухнула?! — заорала мать. — Руки убрала от нее!

Жанна и не подумала отпускать. Она волокла меня за волосы, пытаясь достать коленом под дых, но тут сработала чистая физика. Соседка со всей дури наступила в разлитую лужу, ботинки на скользкой подошве поехали в сторону, и мы обе с грохотом шлепнулись на мокрый пол. Жанна навалилась сверху, прижала мне руку и коротко, по-бабьи неумело, но больно залепила кулаком в скулу. Я сжалась в комок, спрятав подбородок в ключицы.

Мать церемониться не стала. Подлетела, ухватила соседку за густую рыжую гриву, дернула назад. Не помогло. Тогда мать просто размахнулась и с глухим звуком всадила ей ногой под ребра. Один резиновый тапок при этом сорвался и улетел в темный угол под обувную полку.

Жанна захлебнулась криком, скрючилась на боку и выпустила мои волосы. Я на карачках, скользя ладонями по грязной мыльной воде, отползла к стене и забилась за вешалку, между тяжелыми зимними пальто. Оттуда обзор был лучше.

Мать стояла над соседкой, тяжело дыша.

— Совсем берега попутала, дура? — негромко спросила она. — Вломилась ко мне, соплюху мою бьешь?

Катькина мать сидела прямо в луже, размазывая по щекам потекшую тушь. Глаза у нее были бешеные.

— Да ты не знаешь ничего! — закричала она, захлебываясь злой слюной. — Твоя тварь ментов вызвала! Подговорила Катьку, научила! Они Коленьку моего забрали, прямо в наручниках увели! Ему пятнашку шьют теперь! Из-за твоей сучки! Ну ничего, пусть эта сопля только домой вернется, я ей устрою...

Она осеклась. Потому что мать смотрела на нее совсем по-другому.

Я этот взгляд знала наизусть. Чуть прищуренные глаза, опущенные плечи, полная неподвижность. Дома это обычно означало: беги, если успеешь, или падай и закрывай почки. Соседи во дворе уже полдня перемывали кости задержанному Коле, но до мамы подробности, видимо, дошли только сейчас.

— Жанна, — медленно, с расстановкой произнесла мать. — Так ты знала? Знала всё и молчала?

Соседка заерзала на линолеуме, поняв, что сболтнула лишнего.

— Я... да ничего он не делал! Коля хороший, он добрый, он любил меня! И ее любил, как родную...

— Какая же ты падаль, — спокойно сказала мать, покачав головой. — Собственную дочку мужику подложить ради штанов в прихожей? У тебя в башке совсем пусто? Настолько между ног зудит, что мозги вытекли?

Жанна замолчала, только часто и шумно дышала носом.

Мать молча развернулась и ушла на кухню. Вернулась через три секунды.

В правой руке у нее висел тяжелый кожаный армейский ремень с литой латунной бляхой. Тот самый, со звездой, которым она обычно объясняла мне правила деления дробей и пользу ежедневной уборки.

Жанна глянула на ремень снизу вверх, и весь ее кураж стек куда-то в лужу под ней. Она всё поняла без лишних слов.

Мать не орала. Она подошла вплотную и начала ее бить. Методично, с оттяжкой, тяжелым кожаным полотном с металлом на конце. Соседка взвизгивала, пыталась закрыться локтями, царапала ногтями дверной косяк, сучила ногами, поднимая брызги мыльной воды. Когда мать опустила руку, Жанна уже не кричала — только мелко, хрипло скулила, уткнувшись носом в мокрые половицы.

Я сидела под пальто и смотрела. Нормальная домашняя девочка, наверное, зажмурилась бы и зарыдала от ужаса. Я не заплакала. Внутри было тихое, злое, почти сытое удовлетворение. Мало ей досталось. Такие, как она, вообще не должны ходить по земле. Но девчонку сиротой оставлять было нельзя.

— Ксюха, — бросила мать, не оглядываясь. Дыхание у нее даже не сбилось. — Телефон мой неси. Живо.

Я выскочила из-за вешалки, метнулась в комнату. Спорить под звук ремня я не научилась до сих пор.

Серебристый мамин «Самсунг» лежал на диване. Я схватила трубку, прибежала обратно, протянула матери.

— Камеру включай, — велела она. — Снимай ее морду. Крупно.

Я нажала пару кнопок, раздвинула слайдер. На крошечном мутном экранчике появилась опухшая, мокрая от слез физиономия соседки.

— А ты говори, — мать ткнула Жанну носком в бок. — На камеру говори. Всё как на духу. Чего твой хахаль с девчонкой делал, с какого дня ты в курсе была и что вы хотели на пару с ней сделать, будто она сама сбежала. Давай, милая. Или сейчас будешь свои зубы с пола подбирать.

Жанна попыталась было завыть про клевету, но мать коротко качнула ремнем в воздухе. Этого хватило.

Соседка заговорила. Глотая сопли, размазывая по подбородку грязь, вывалила всё от первого до последнего дня. А я стояла, упершись спиной в косяк, и держала телефон двумя руками, чтобы картинка не дрожала.

Пока шла эта исповедь, у матери по шее и щекам поползли темные багровые пятна. Пальцы сжались в кулаки так, что кожа затрещала. Никогда ее такой не видела. Моя мать была законченной дрянью, злой, вечно похмельной и скорой на расправу, но даже в ее пропитой башке оставалась черта, за которую она не переступала сама и не позволяла переступать другим.

Когда соседка выдохлась и затихла, мать наклонилась к ней почти вплотную.

— Значит так, гнида. Запоминай с первого раза. Я каждый вечер буду подниматься на пятый этаж и говорить с Катькой. Вдвоем, без тебя. Если увижу хоть одну свежую царапину, если девчонка заплачет... Или если я хоть раз увижу возле вашей двери хоть какие-то мужские штаны - эта запись ляжет на стол следователю в ту же минуту. А потом я тебя урою сама. Усекла?

Жанна быстро, мелко закивала, вжимаясь лицом в грязный пол.

На этом всё и кончилось.

Через полтора года мать спьяну уснула с сигаретой и сгорела. Меня забрала к себе тетка в Москву, началась совсем другая жизнь, и что там дальше стало с Катькой, я не знаю. Но хотя бы эти полтора года девчонка прожила спокойно. Ни одна тварь ее больше пальцем не тронула.

Читайте мою новую книгу «Пустота. Исповедь психопатки» https://author.today/work/652899 в которой я наконец решилась написать лично о себе.

Не о диагнозе из учебника. Не о голливудском психопате с ножом в руке. И не о несчастной травмированной девочке, которую к последней странице обязательно спасут любовь, собака и правильный психотерапевт.

О себе.

О том, каково жить без привычного чувства вины, почти не испытывать жалости, смотреть на чужие эмоции скорее как на систему сигналов и слишком хорошо знать, на какие кнопки нажать, чтобы получить нужную реакцию.

В этой книге будут манипуляции, люди, которых я использовала, отношения, в которых один человек видел любовь, а второй считал выгоду, детство, где слабость была опасной роскошью, смерть близкого человека, которую моя собственная теория о «ненужных привязанностях» так и не смогла нормально объяснить.

Будет Пустота. То состояние, когда спокойствие быстро превращается в невыносимую скуку, а миру снова приходится искать способ стать достаточно громким, сложным или опасным, чтобы я вообще что-нибудь почувствовала.

И если вы думаете, что подобные люди существуют где-то далеко, среди преступников, кинозлодеев и героев чужих историй, возможно, вы ошибаетесь.

Они могут работать рядом с вами. Дружить с вами. Жить с вами в одной квартире. Спать в одной постели.

И совсем не обязательно выглядеть опасными.

Иногда человек прекрасно знает, что вам сказать, как вызвать доверие, чем привязать к себе, на какую слабость надавить и какую версию себя показать именно вам. Со стороны это может выглядеть как любовь, забота, дружба или удивительное взаимопонимание.

Эта книга не научит ставить диагнозы окружающим. Но, возможно, после нее некоторые знакомые механизмы станут заметнее. Вы начнете лучше различать заботу и контроль, близость и зависимость, просьбу и давление, искреннее участие и точно рассчитанное воздействие.

А значит, в следующий раз у вас будет чуть больше шансов понять, что происходит, прежде чем кто-то другой примет решение за вас.

Но это не попытка оправдаться.

Я не собираюсь доказывать, что психопатка на самом деле добрая. Не буду просить понимания, прощения или права называться «такой же, как все».

Мне интереснее другое.

Почему люди, обладающие совестью, эмпатией и любовью, причиняют друг другу столько боли? Почему манипуляция становится заботой, если ее совершают «из лучших побуждений»? Почему одна жестокость делает человека чудовищем, а другая легко получает красивое моральное объяснение?

Я привыкла смотреть на людей как на объект исследования.

В этой книге объект исследования отвечает мне взаимностью.

«Пустота. Исповедь психопатки» - это исповедь без покаяния, история без обещания исцеления и попытка честно показать мир из головы человека, который устроен иначе.

А заодно проверить одну неприятную гипотезу.

Если со мной все настолько очевидно, то насколько хорошо вы знаете человека, который сейчас лежит рядом с вами?

И насколько хорошо вы знаете себя?