Тропа волка

Пролог. Дорога во тьму

Мир сузился до двух вещей: ледяного, нескончаемого дождя и вязкой, чавкающей грязи под ногами. Всё остальное – деревья, небо, сама надежда – растворилось в серой, беспросветной пелене поздней осени. Пинкертон брёл уже второй день, потеряв счёт времени, отбившись от ватаги таких же, как он, неприкаянных, которых разогнали солдаты на последней станции. Куда он шёл? К следующей станции. К теплу. К людям. Но лес, казалось, был бесконечен, а дорога превратилась в предательскую реку из глины и холода.

Он уже давно забыл о сытости, которую давали ему деньги, отнятые у нэпмана. Та удача была яркой, короткой вспышкой, за которой последовала привычная, тягучая темнота. Деньги были украдены ночью, на вокзале, более удачливым и сильным вором. Так он снова стал тем, кем был всегда, – одиноким волчонком, которого гнал по жизни голод.

Но тут он был не один, кого мучил голод. Где-то вдали, прорвав пелену дождя, раздался протяжный вой, и ему тут же ответил другой, а потом и третий… Это была перекличка стаи. Голодный хор лесных охотников, идущих по следу. Песня ночного леса не оставляла сомнений: оставаться здесь означало стать для них лёгкой добычей.

Пинкертон. Это прозвище, которым он когда-то гордился, теперь звучало насмешкой. Великие сыщики не замерзали в лесах, преследуемые волками. Они сидели в тёплых кабинетах у камина и разгадывали элегантные загадки. Здесь же не было никаких загадок. Только одна простая, горькая правда: если он не найдёт укрытие в ближайшее время, то просто упадёт в эту грязь и больше не встанет. Он либо замёрзнет, либо его сожрут. Дождь смоет его следы, а весной от него останутся лишь обглоданные косточки.

Пинкертон споткнулся, упал на колени, едва не ткнувшись лицом в лужу. Сил подняться почти не было. Он закрыл глаза, и на мгновение ему стало всё равно. Тепло начало покидать тело, уступая место апатии. Это было так просто – перестать бороться.

Но именно в этот момент, сквозь плотную стену дождя, он увидел его. Огонёк.

Он был почти неразличимым, крохотной жёлтой точкой в море серого мрака. Далеко. Но он был. А где есть огонь, там есть люди. Где есть люди, есть шанс.

Эта мысль, простая, как инстинкт, вдохнула в него новые силы. Пинкертон поднялся, пошатываясь. Каждый шаг был пыткой. Ноги не слушались, одежда, насквозь промокшая, превратилась в ледяной панцирь. Но он шёл. Он шёл на этот далёкий, спасительный огонёк, как мотылёк, летящий на свечу.

Дорога медленно изгибалась, и он наконец вышел на небольшую поляну. Посреди неё, окутанная туманом, стояла одинокая, покосившаяся избушка. Она приподнималась над топкой почвой на нескольких кривых, тёмных опорах, и казалась такой же старой и тёмной, как и лес вокруг.

В единственном окошке горел тот самый свет.

Собрав последние силы, Пинкертон доковылял до ветхой двери и постучал. Стук получился слабым, почти неслышным за шумом дождя. Он постучал ещё раз, уже кулаком, вкладывая в этот звук всю свою надежду и всё своё отчаяние.

За дверью послышались шаркающие шаги. Скрипнул тяжёлый засов. Дверь со стоном отворилась, и на пороге возникла тьма, из которой на него смотрели два недобрых, глубоко посаженных глаза.

Изъ романа «Замокъ кровопійцы»

(Книгоиздательство «На досугѣ», Москва, 1908)

«…путникъ, измученный долгой дорогой и разразившейся бурей, былъ на грани отчаянія, когда передъ его взоромъ предсталъ древній замокъ. Шпили его терялись въ грозовыхъ тучахъ, а въ узкихъ бойницахъ, словно глаза хищнаго звѣря, мерцали огни. Всякій другой ужаснулся бы сего мрачнаго зрѣлища, но для сэра Реджинальда этотъ замокъ былъ единственнымъ спасеніемъ отъ ледяного объятія стихіи. Онъ приблизился къ массивнымъ дубовымъ воротамъ, окованнымъ почернѣвшимъ желѣзомъ, и схватился за тяжелое кольцо дверного молотка. Ударъ его прозвучалъ гулко и одиноко, словно ударъ колокола на похоронахъ надежды.

Долгое время никто не отвѣчалъ, и сэръ Реджинальдъ уже началъ думать, что замокъ необитаемъ. Но вотъ, со скрежетомъ и стономъ, тяжелые засовы были отодвинуты. Ворота медленно отворились, и на порогѣ показался хозяинъ замка. Это былъ высокій, чрезвычайно блѣдный господинъ, облаченный въ черный бархатный камзолъ. Его глаза горѣли въ полумракѣ недобрымъ, фосфорическимъ огнемъ.

– Что нужно заблудившемуся путнику въ моемъ скромномъ жилищѣ въ столь поздній часъ? – спросилъ онъ голосомъ, гладкимъ и холоднымъ, какъ отточенная сталь.

– Сэръ, – промолвилъ Реджинальдъ, – я заблудился. Буря застала меня въ пути. Не откажите въ гостеприимствѣ и не дайте погибнуть отъ холода. Одну ночь, всего лишь одну ночь подъ вашимъ кровомъ.

Хозяинъ замка молча огляделъ его с ногъ до головы, и ледяная улыбка коснулась его тонкихъ губъ. Онъ отступилъ въ сторону, пропуская гостя внутрь.

– Входите, сэръ Реджинальдъ. Мой домъ – вашъ домъ. Я всегда радъ гостямъ. Особенно тѣмъ, кто самъ приходитъ ко мнѣ на ужинъ…»

Глава 1. Жили-были старик со старухой…

Из темноты дверного проёма выступил старик. Он был похож на персонажа из страшной сказки: высокий, сухой, как старое дерево, с копной седых, нечёсаных волос и всклокоченной бородой, в которой, казалось, запутались хвоинки и паутина. В одной руке он держал дымящую керосиновую лампу, а в другой – топор. Взгляд был тяжёлым, изучающим, а из-за неровного света глаза казались желтоватыми, словно волчьими.

– Чего надо? – проскрипел он голосом, похожим на скрип несмазанных дверных петель.

– Дяденька… пустите, – прошептал Максим, стуча зубами от холода и страха. – Я заблудился. Там… волки… Дождь… я замерзаю. На одну ночь. Я на полу у печки, где угодно…

Старик осклабился, показав редкие жёлтые зубы.

– Проваливай, – отрезал он. – Ступай, откуда пришёл. Нечего шастать. Иди, иди, пока цел.

Он шагнул вперёд, замахиваясь топором. Максим отшатнулся, поскользнулся в грязи и упал. Отчаяние было таким сильным, что он даже не заплакал. Сил не было и на слёзы. Он просто лежал, понимая, что это конец.

– Ирод! Старый ирод, чтоб тебя! – раздался из глубины избы дребезжащий, но властный женский голос. – Совсем от злобы своей ума лишился? Не видишь, дитё пропадает! А ну, пусти его!

В дверном проёме появилась старуха. Она была полной противоположностью своему мужу. Низенькая, круглолицая, в чистом белом платочке и опрятном переднике. Её лицо, испещрённое добрыми морщинками, светилось радушием, а в голубых, выцветших глазах плескалась неподдельная жалость. Она оттолкнула старика в сторону и протянула Пинкертону пухлую, тёплую руку.

– Иди, иди сюда, милок! Не бойся этого вурдалака. Он только с виду грозный, а в душе – что твой воробей. Заходи, касатик, я тебя сейчас щами горячими накормлю, у печки обогрею.

Она помогла Пинкертону подняться и ввела его в избу. Старик что-то злобно пробормотал себе под нос, вроде «сам напросился» или «хуже будет», плюнул на порог и, захватив топор, скрылся в дождливой мгле, шаркая в сторону сарая.

– Не обращай внимания, – ласково проворковала старушка, закрывая дверь на тяжёлый засов. – Он у меня нелюдим. Лес, одиночество… одичал совсем. А я вот людям всегда рада. Особенно деткам.

В избе было жарко натоплено и пахло чем-то невообразимо вкусным – щами, сушёными грибами и свежим хлебом. Пинкертон жадно вдыхал эти запахи. Его скованное холодом тело начало оттаивать. Старушка усадила его на лавку у большой русской печи, сняла с него мокрые лохмотья, принесла чистую одежду как раз ему впору, и укутала в старое, но тёплое одеяло.

Она суетилась вокруг него, как заботливая наседка. Принесла глиняную миску, до краёв наполненную густыми, наваристыми щами, в которых плавал добрый кусок мяса. Положила рядом краюху серого хлеба и деревянную ложку.

– Ешь, соколик, ешь. Сил набирайся. Вон какой худенький, прозрачный весь.

Пинкертон ел так, как никогда в жизни не ел. Еда была божественной. Тепло разливалось по телу, прогоняя холод и страх. Пока он ел, к его ногам подползла и начала ластиться маленькая, лохматая собачонка, вся в репьях, с тоскливыми, умными глазами. Она не лаяла, не просила, а только преданно заглядывала в лицо, и от этого взгляда у Пинкертона сжалось сердце. Несмотря на собственный зверский голод, он, повинуясь порыву жалости, отломил от своего куска несколько самых жирных кусочков мяса и незаметно уронил их под стол. Собачонка благодарно, но очень тихо, почти беззвучно, проглотила угощение.

Он смотрел на эту добрую, милую старушку, на её ласковую улыбку и чувствовал, как оттаивает не только его тело, но и душа, привыкшая ждать от мира только пинков и обмана. Впервые за долгое время кто-то проявил к нему настоящую, бескорыстную доброту. Старик с топором казался ему теперь просто злым, сумасшедшим отшельником, а эта женщина – настоящим ангелом-хранителем.

– Как звать-то тебя, милок? – спросила она, подкладывая ему ещё мяса.

Пинкертон заколебался. Называть своё прозвище было глупо.

– Максим, – тихо ответил он.

– Максимушка… имя-то какое хорошее. А фамилия есть? Родные где?

Он пожал плечами и опустил глаза.

– Нету. Один я.

Старушка вздохнула, и в глазах её блеснула искренняя слеза. Она погладила его по спутанным волосам.

– Бедненький ты мой, сиротинушка. Ничего. У меня погостишь. Отдохнёшь, сил наберёшься. Места у нас тут хватит. Я тебя на печке уложу, в самом тёплом местечке.

Съев две миски щей, Максим почувствовал, как его одолевает дрёма. Переживания, голод и холод последних дней, а теперь тепло и сытость сделали своё дело. Он едва держался на ногах.

Старушка постелила ему на печной лежанке старый тулуп, под голову положила подушку, набитую душистым сеном. Как только Максим забрался наверх, снаружи, совсем рядом с избой, раздался протяжный, леденящий душу вой. Максим вздрогнул и сел.

– Не бойся, касатик, – ласково проворковала старушка, поправляя его одеяло. – Это они, серые. Чуют, что добыча ушла. Но сюда им не сунуться, огня боятся. Ты здесь в безопасности, никто тебя не тронет. Спи спокойно.

Максим забрался под тулуп и почти мгновенно провалился в сон. Засыпая, он ещё слышал, как вернулся старик, как они тихо переругивались со старухой, и как под эти голоса издалека доносился тоскливый волчий вой, который, казалось, жаловался на упущенный ужин.

Изъ романа «Гость Дракулы»

(Вольный переводъ Б. Стокера, приложеніе къ журналу «Природа и Люди», 1912)

«…дверь отворилась, и я, шатаясь, вошелъ въ комнату. Какая перемѣна послѣ ледяного ужаса снаружи! Тутъ пылалъ большой огонь, а передъ нимъ стоялъ столъ, уставленный яствами. На немъ дымилась даже цѣлая жареная курица. Никогда въ жизни не видалъ я болѣе пріятнаго зрѣлища. Мой хозяинъ стоялъ спиной ко мнѣ, но онъ обернулся и съ любезной улыбкой поклонился мнѣ.

– Добро пожаловать въ мой домъ! Входите смѣло и не бойтесь ничего!

Внѣшность его была замѣчательна: высокій ростъ, длинное блѣдное лицо, густыя брови, почти сросшіяся на переносицѣ, и острые бѣлые зубы, которые особенно выдѣлялись на фонѣ его алыхъ губъ. Я поблагодарилъ его за гостеприимство, чувствуя, какъ тепло огня проникаетъ въ мое озябшее тѣло. Мой страхъ передъ нимъ началъ проходить.

– Садитесь, ужинайте, – сказалъ онъ. – Вы, должно быть, проголодались.

Съ этими словами онъ указалъ на столъ. Самъ онъ, однако, не сѣлъ и не выказалъ ни малѣйшаго намѣренія ѣсть. Онъ стоялъ у камина и разсматривалъ меня съ какой-то странной, хищной улыбкой. Тогда я еще не придалъ этому значенія, списавъ все на чудачества уединенной жизни. И только много позже я понялъ, что именно онъ имѣлъ въ виду, говоря о своемъ ужинѣ…»

Глава 2. Тревожные детали

Максим проснулся от странного звука. Это был тихий, методичный скрежет – будто кто-то точил нож о точильный камень. Звук был ритмичным и убаюкивающим, но в то же время от него по спине пробегал холодок. Он открыл глаза. На печи было жарко, тулуп приятно согревал тело. В избе царил полумрак, освещаемый лишь колеблющимся светом из открытого поддувала печи. Старик спал на своей лавке, укрывшись каким-то тряпьём, и похрапывал.

А старушка сидела за столом спиной к Максиму и точила тот самый большой нож. Рядом с ней стояла керосиновая лампа, её слабый свет выхватывал из темноты её сгорбленную фигуру и хищно блестел на лезвии ножа. Она делала это беззвучно, если не считать скрежета, с какой-то будничной сосредоточенностью, как будто это было её обычное утреннее занятие.

Максим затаил дыхание и снова притворился спящим. Что-то было не так. Совершенно не так. Зачем точить такой огромный нож посреди ночи? Он не стал делать поспешных выводов. Нат Пинкертон всегда сначала собирал все факты.

Утром старушка снова была само радушие. Она налила ему молока, отрезала добрый ломоть хлеба, намазав его чем-то сладким, похожим на варенье.

– Ешь, Максимушка, ешь. Здоровее будешь. Скоро обед, сварю похлёбку наваристую, мясную. Любишь мясное?

Старик угрюмо сидел в углу и чинил какую-то упряжь, не поднимая головы. Один раз их взгляды встретились. Максим увидел в глазах старика не злобу, а что-то похожее на… предостережение. И страх. Старик тут же отвёл глаза.

После завтрака старушка сказала:

– Пойду-ка я в лес, хворосту соберу да кореньев накопаю для похлёбки. А ты тут посиди, отдохни. Дед тебя не тронет.

Когда она ушла, Максим решил действовать. Теперь он не боялся старика. Тот был угрюм, но в нём не чувствовалось той липкой, обволакивающей угрозы, что исходила от его улыбчивой старухи. Максим спрыгнул с печи.

– Дяденька, а где у вас… отхожее место? – спросил он, чтобы проверить реакцию.

Старик вздрогнул, поднял голову.

– На дворе, за сараем, – буркнул он и тут же добавил шёпотом, почти не разжимая губ: – Бежал бы ты отсюда, пацан. Пока она не вернулась. Бежал бы и не оглядывался.

Сердце у Максима забилось чаще. Значит, его подозрения были не напрасны.

– Почему? Она же добрая…

Старик криво усмехнулся.

– Беги к тракту, прямо через лес, не сворачивая. Может, и успеешь.

Он снова уткнулся в свою работу, давая понять, что разговор окончен.

Но Максим не собирался бежать сломя голову. Сначала нужно было всё проверить. Разложить по полочкам, как делал это великий сыщик. Он начал незаметный осмотр избы, пока старик не обращал на него внимания.

И детали, которые он находил, складывались в странную мозаику.

Деталь первая: чистота. Изба была слишком чистой. Пол, выскобленный почти добела, ни соринки. Но эта чистота была неестественной, как в докторской. В углу, за печкой, куда обычно заметают мусор, он увидел тёмные, бурые пятна, которые пытались оттереть, но они въелись в дерево.

Деталь вторая: сундук. Огромный, тяжёлый сундук, обитый железными полосами. Он стоял в самом тёмном углу. Замок на нём был такой, что им можно было запирать тюремную камеру. Максим попробовал его приподнять. Сундук был не просто тяжёлым. Он был словно приросшим к полу, и изнутри донёсся глухой, еле слышный стук, будто там перекатилось что-то круглое и твёрдое.

Деталь третья: одежда. Он ещё вчера отметил это, когда старуха дала ему сухую одежду. Но тогда, в полузабытьи от холода и усталости, не придал этому особого значения. Сегодня же мысль словно ударила в ему голову: откуда у стариков в этой лесной глуши взялась одежда, которая пришлась ему так точно впору?

И деталь четвёртая, последняя. Под лавкой, где спал угрюмый старик, лежала вчерашняя собачонка. Максим осторожно позвал её, но она не шелохнулась. Он подошёл ближе. Она спала, свернувшись в клубок, – но не обычным, а глубоким, непробудным сном.

Максим всё понял. Вчера он незаметно сбросил ей под стол несколько кусков мяса из своей миски. И эта несчастная собака их съела. Наверняка, в щи был добавлен крепкий отвар усыпляющих трав или кореньев. Старушка хотела, чтобы он уснул крепче. Чтобы не проснулся, когда она будет точить свой нож.

Холодный пот прошиб его. Он не в избе, он в логове. Бежать нужно было прямо сейчас. Но как? Дверь заперта на засов, который скрипит так, что услышишь за версту. Окно? Ставни заколочены, не пролезть.

Он снова взглянул на старика. Тот сидел неподвижно. Максим понял, что старик – такой же пленник, как и он сам. Он всё знает, боится, но ничего не может сделать.

Надо было придумать план. Хитроумный план побега, как в книжке. Прямо сейчас. Пока добрая, улыбчивая старушка не вернулась из лесу со свежими кореньями для своей похлёбки.

Изъ сочиненій Эдгара Поэ

(Переводъ К. Бальмонта, изданіе С. Скирмунта, 1901)

«…мои подозрѣнія, однако, ни на чемъ положительномъ не основывались, и я сталъ бы стыдиться ихъ, если бы не воспоминаніе о зловѣщемъ блескѣ въ глазахъ моего друга. Я часто замѣчалъ, какъ его взглядъ останавливался на моихъ зубахъ, и въ такія минуты его губы раздвигались въ странной улыбкѣ, обнажая его собственные, странно бѣлые и какіе-то особенно продолговатые зубы.

Я все больше и больше сталъ поддаваться его непонятному вліянію, ощущая, что воля моя слабѣетъ. Я чувствовалъ себя птицей, попавшей подъ взглядъ змѣи. Часто, когда я просыпался послѣ тяжелаго, безпокойнаго сна, я замѣчалъ, что кто-то сидѣлъ у моей кровати. Но темная игра воображенія, свойственная болѣзни, превращала все въ сомнѣніе и тайну.

Однажды ночью, въ припадкѣ ужаса, котораго я не могъ побороть, я проснулся и увидѣлъ, что надъ моей грудью, тяжело дыша, стояло это отвратительное существо. На губахъ ея была кровь. Она издала глухой, гортанный звукъ и уставилась на меня своимъ мертвеннымъ взглядомъ. Ужасъ сковалъ мои члены. Я не могъ ни кричать, ни пошевелиться, обреченный быть молчаливымъ свидѣтелемъ этой жуткой трапезы, гдѣ блюдомъ былъ я самъ…»

Глава 3. Костяная нога

План созрел в его голове мгновенно, рождённый отчаянием и обострённым инстинктом самосохранения. Он был рискованным, наглым и требовал актёрской игры, не уступающей талантам великого комбинатора. Максим подошёл к старику, который всё так же сидел, ссутулившись, над своей работой.

– Дяденька, – сказал он жалобно, но так, чтобы в голосе слышались и требовательные нотки избалованного ребёнка. – А у вас верёвка есть? Крепкая.

Старик недоумённо поднял голову.

– На кой тебе верёвка?

– Да вот… качели хочу сделать, – придумал Максим на ходу. – На том дереве большом, у сарая. А то скучно тут у вас.

В его голосе звучал каприз и полная беспечность. Это была идеальная маскировка. Мальчик, который ничего не подозревает и просто мается от безделья. Старик смотрел на него долго, пытаясь что-то прочитать в его глазах. Но Максим держал на лице маску наивного простачка.

– В сарае посмотри, – буркнул наконец дед. – Там моток висит. Только… смотри там… не балуй.

Он отвернулся, и Максим понял: старик дал ему шанс. Сарай был путём к побегу. Или, по крайней мере, к оружию.

Он вышел из избы. Холодный воздух ударил в лицо, но не отрезвил, а только подстегнул. Ночной дождь наконец прекратился, но утро было серым и стылым. И прямо рядом с крыльцом, в размокшей чёрной грязи, он увидел их – чёткие, крупные отпечатки волчьих лап. Много. Целая стая кружила ночью вокруг избы. Максим облегчённо выдохнул. Ушли.

Сарай был старым, покосившимся, с огромной щелью под дверью. Дверь была не заперта. Внутри пахло прелым сеном и чем-то кислым, неприятным. Верёвка действительно висела на гвозде. Но Максим искал не её. Он искал то, что поможет ему выбраться. И он это нашёл. В углу, присыпанные трухой, лежали ржавые, но крепкие плотницкие клещи. Идеально, чтобы вытащить гвозди, держащие раму в том самом маленьком окошке.

Он спрятал клещи под рубаху и вернулся в избу с мотком верёвки, изображая радость. Старуха всё ещё не возвращалась. Это было на руку.

– Ну вот, не будешь скучать, – пробормотал старик, не глядя на него.

На печке, где ему предстояло спать, лежала груда старого тряпья и какой-то рваный тулуп. Он вытащил из-под рубахи тяжёлые клещи и надёжно спрятал их в самых складках этого хлама. Теперь его оружие для побега было на месте, дожидаясь своего часа.

Весь оставшийся день Максим играл свою роль. Он действительно привязал верёвку к ветке дерева, приладил доску, и качался, напевая под нос какую-то дурацкую песенку. Он делал всё, чтобы выглядеть обычным, ничего не подозревающим ребёнком. А сам высматривал, следил за дорогой, прислушивался к каждому шороху.

Старуха вернулась под вечер с полной корзиной грибов и кореньев. Она была в прекрасном настроении, что-то мурлыкала себе под нос и даже принесла из леса сладкую дикую грушу.

– Вот, угощайся, Максимушка. А я сейчас похлёбку готовить буду. Ужин сегодня будет – пальчики оближешь!

Она снова принялась за стряпню, а Максим, съев грушу, снова полез на печку, жалуясь на усталость. Он лежал, затаившись, прижимая к себе холодные металлические клещи, и ждал.

Ночь наступила быстро, укрыв избу тьмой и тишиной, нарушаемой лишь порывами ветра и завываниями в печной трубе. Старики легли спать. Максим ждал, пока их дыхание не станет ровным и глубоким. Он ждал час. Потом ещё один. Его нервы были натянуты, как струна.

И вот он услышал то, чего ждал. Скрипнула кровать. Максим замер, превратившись в слух. Шаркающие шаги. Он не открывал глаз. Он чувствовал, как кто-то подошёл к печи и стоит, прислушиваясь к его дыханию. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на всю избу. Пахло травами, теми самыми, что старуха добавляла в еду, – дурманящими, сонными.

Существо постояло и отошло.

Максим не шевелился. Он ждал, пытаясь понять, что происходит. И тут раздался глухой стук. Сразу за ним последовал короткий, задавленный стон. А потом – второй удар.

И наступила тишина, которая была страшнее любых криков.

Скрипнул засов. Дверь отворилась и закрылась. Старуха вышла.

Максим мгновенно спрыгнул с печи. Время пошло. Он бросился к окну, тому самому, что выходило на задний двор, в сторону леса. Он вцепился клещами в первый ржавый гвоздь. Тот поддался с мерзким скрипом. Потом второй. Третий. Он торопился, руки его дрожали, но он работал с отчаянной скоростью.

Когда он уже почти закончил, он услышал, как скрипнула дверь. Она вернулась. Она вернулась слишком быстро. Максим замер.

И тут он увидел это.

В лунном свете, падающем из незанавешенного окна, он увидел её силуэт. Старуха вошла в избу, но она была уже не та. Она согнулась, её движения стали какими-то хищными, дёргаными.

Тело старика лежало на кровати проломленным черепом. На его лице застыло выражение ужаса и… смирения.

Старуха по-собачьи обнюхала деда, а потом взяла свой огромный нож. И в этот момент она сделала шаг, выходя из тени в полосу лунного света.

Максим чуть не закричал, но зажал себе рот рукой.

Одна нога у старухи была самой обычной, в стоптанном валенке. А вторая… второй не было. Вместо неё, ниже колена, была желтоватая, блестящая в лунном свете кость.

При каждом шаге она издавала глухой, костяной стук по деревянному полу. Цок. Цок.

Изъ разсказа «Вѣдьминъ яръ»

(Сборникъ «Ночныя были», типографія И. Д. Сытина, Москва, 1907)

«…и тогда Хома, осененный луннымъ свѣтомъ, увидѣлъ ее истинное лицо. Та красавица, что еще часъ назадъ поила его молокомъ и пѣла ему сладкія пѣсни, исчезла. На ея мѣстѣ, корчась и извиваясь, стояло существо изъ самаго ада. Кожа ея, прежде бѣлая какъ сливки, стала сѣрой и пергаментной, обтянувъ острые скулы черепа. Глаза, что были сини, какъ васильки, теперь пылали багровымъ огнемъ затаенной злобы. А когда она открыла ротъ, чтобы прошипѣть проклятіе, Хома увидѣлъ не жемчужные зубки, а рядъ почернѣвшихъ, острыхъ клыковъ.

Но самое страшное было не въ этомъ. Оно заключалось въ ея движеніяхъ. Она двигалась не какъ человѣкъ. Она скользила по полу, не переставляя ногъ, словно влекомая невидимой силой, а ея длинныя руки изгибались подъ невѣроятными углами, подобно щупальцамъ невѣдомой твари. И глядя на это, Хома понялъ, что передъ нимъ не женщина и даже не человѣкъ, а древнее, безъименное зло, что выбралось изъ своей могилы, дабы утащить въ нее живую душу…

Онъ понялъ, что бѣжать было поздно. Ловушка захлопнулась.»

Глава 4. Западня для людоеда

Всё замерло. Время остановилось. Был только стук его собственного сердца в ушах и этот тихий, ритмичный стук кости по полу. Цок… цок…

Страх парализовал. Хотелось зажмуриться, сжаться в комок и ждать своей участи. Но именно в этот момент сработал инстинкт, натренированный годами выживания на улице. Инстинкт, отточенный рассказами о великих сыщиках, которые никогда не сдавались. Ужас не парализовал его, а, наоборот, обострил все чувства до предела, заставив мозг работать с лихорадочной скоростью.

Он не мог просто выскочить из окна. В ночном лесу это существо, которое двигалось с неестественной для старухи скоростью, догонит его за минуту. Нужно было отвлечь её. Создать диверсию. Инсценировать пожар. Классический приём из бульварных романов, который он помнил почти дословно.

Дрожащей рукой он нащупал керосиновую лампу, которая стояла рядом на подоконнике. Рядом лежали старые тряпки, которые использовались для растопки. План был безумным, он мог сгореть сам, но это был единственный шанс. Поддувало не было плотно закрыто, и сквозь щель виднелись раскалённые, хищно подмигивающие угли.

Старуха повернулась, чтобы забрать свою главную добычу. Её глаза в полумраке блеснули голодным, нечеловеческим огнём.

– А теперь ты, мой сладенький… – прошипела она, протягивая к нему свои костлявые руки.

В этот самый момент Максим, собрав всю свою волю в кулак, с силой бросил лампу прямо в открытое поддувало.

Лампа ударилась о чугунную дверцу и со звоном разбилась. Керосин выплеснулся на пол, на тряпьё и на раскалённые угли. Произошла мгновенная вспышка. С шипением и рёвом огонь вцепился в тряпки и тут же перекинулся на сухую деревянную стену.

Старуха взвыла от ярости и неожиданности. На мгновение она отвлеклась на огонь, пытаясь затоптать его здоровой ногой. Этой секунды Максиму хватило.

Он вихрем метнулся к расшатанному окну. Один удар – и рама со ставнями вылетели наружу. Он вывалился в мокрую, холодную траву и, не оглядываясь, бросился бежать в сторону леса, подальше от дороги, туда, где его было труднее заметить.

За его спиной раздавался яростный, полный ненависти вой. Он слышал, как трещит горящая изба. Но он также слышал и другой звук. Глухой, быстрый стук кости по земле. Цок-цок-цок-цок… Она не осталась в огне. Она гналась за ним.

Началась самая страшная погоня в его жизни. Он петлял между деревьями, его лёгкие горели, ветки хлестали по лицу, оставляя кровоточащие царапины. А за спиной не отставал этот жуткий, мерный стук. Она бежала с поразительной скоростью, её тёмный силуэт мелькал между стволами, и казалось, она не устаёт. Он бежал на адреналине и страхе, она – на первобытной жажде крови.

Он понимал, что долго так не протянет. Его силы были на исходе. Он выбежал на небольшую прогалину, на краю которой начиналось чёрное, заросшее камышом болото. Тупик. Дальше бежать было некуда. Он обернулся.

Она стояла на другом конце поляны, метрах в двадцати. Огонь из горящей избы освещал её сзади, превращая в кошмарный, дёрганый силуэт. Её платок слетел, седые космы разметались, а глаза горели, как угли.

– Не уйдёшь, мышонок, – просипела она, облизываясь. – Я тебя всё равно поймаю. Будешь у меня сладенький, запечённый…

Она медленно, наслаждаясь его ужасом, начала приближаться. Стук её костяной ноги по земле казался стуком молотка, забивающего последний гвоздь в крышку его гроба.

Максим попятился, нащупал в грязи тяжёлый, увесистый камень и сжал его в руке. Это было его единственное оружие. Он не собирался умирать без борьбы. Он смотрел в её безумные глаза, готовясь к последнему, безнадёжному броску.

И в тот момент, когда она уже приготовилась прыгнуть, ночь разорвали два громких, сухих хлопка. Они прозвучали почти одновременно, и эхо от них покатилось по лесу.

Старуха дёрнулась, вскрикнула как-то по-птичьи, неверяще посмотрела на свою грудь, где расплывались два тёмных пятна. Она сделала ещё один шаг, пошатнулась и тяжело, как подрубленное дерево, рухнула лицом в грязь. Костяная нога дёрнулась в последний раз и замерла.

Из-за деревьев, с противоположной стороны поляны, бесшумно, как тени, вышли двое. Они двигались быстро, но без суеты, с отточенными движениями, какие бывают у опытных охотников или военных. В длинных, тёмных шинелях и фуражках со звёздами. В руках у каждого наган. Один был постарше, с усталым, волевым лицом. Второй – совсем молодой, почти мальчишка.

– Живой, пацан? – спросил тот, что постарше, подходя и брезгливо переворачивая тело старухи носком сапога.

Максим молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Камень выпал из его ослабевшей руки.

– Ну ты везучий, – сказал молодой оперативник. – Ещё бы минута, и похлёбка из тебя была бы что надо. Мы за этой избой уже…

– Молчать, Курбатов! – оборвал его старший. – Мы из ГПУ. Второй месяц ведём дело о пропаже людей в этом районе. За последние три месяца здесь исчезли пятеро детей из окрестных деревень. И один наш сотрудник, товарищ Агеев, который шёл по их следу.

Он кивнул в сторону догорающей избы.

– Все следы обрывались в этом лесу. Местные бабы шептались про лесную нечисть, кикимор да леших. Но мы в сказки не верим. Мы искали банду. Думали, тут у них логово, схрон. Уже третий день ведём наблюдение, ждали, когда кто-нибудь придёт или уйдёт, чтобы взять с поличным. А она, видать, одна работала. Спасибо тебе за пожар, парень. Ты её спугнул, заставил выйти из норы прямо на нас.

Старший, суровый человек в кожанке, опустился перед Максимом на корточки. Взгляд его был жёстким, но не злым, скорее – изучающим.

– Ты молодец, – сказал он неожиданно мягко. – Не растерялся. Из местных?

Максим отрицательно мотнул головой.

– Издалека, значит, – констатировал оперативник. – Как звать-то тебя?

– Максим, – тихо ответил мальчик.

– Максим… – повторил старший. – А дальше? Родители-то где? Ищут, небось, волнуются…

Мальчик молчал.

Оперативник всё понял. Он тяжело вздохнул и поднялся.

– Ясно, – сказал он своему напарнику. – Оформляем как беспризорного.

Потом снова повернулся к Максиму. – Не бойся, парень. Мы тебя в обиду не дадим. Поедешь с нами.

Максим смотрел на него, на потухающий пожар, на неподвижное тело на земле и на звёзды на фуражках. Это были не милиционеры. Милицию он недолюбливал. Это были другие люди. Серьёзные. Властные. Те, кого на улицах боялись больше бандитов.

Он понял, что этот кошмар закончился. Но началась какая-то совсем другая, новая и непонятная история.

Изъ готическаго романа «Проклятіе Чернаго Бора»

(Издательство «Современная Литература», С.–Петербургъ, 1913)

«…баронъ фонъ Штальбергъ бѣжалъ, не разбирая дороги. Вѣтви хлѣстали его по лицу, корни деревьевъ, словно змѣи, пытались схватить за ноги, но онъ не обращалъ на это вниманія. За его спиной, въ непроглядной тьмѣ лѣса, слышался трескъ сучьевъ и тяжелое, хриплое дыханіе. Оно не отставало. Казалось, тотъ, кто гнался за нимъ, не зналъ усталости. Баронъ былъ первымъ охотникомъ въ округѣ, но сейчасъ онъ самъ превратился въ дичь.

Онъ не видѣлъ своего преслѣдователя, но чувствовалъ его присутствіе каждой клѣткой своего тѣла. Чувствовалъ его тяжелый, злобный взглядъ, буравящій спину. Слышалъ, какъ невидимый преслѣдователь перепрыгиваетъ черезъ поваленные стволы съ легкостью, недоступной смертному. Иногда ему казалось, что онъ слышитъ не топотъ ногъ, а глухіе удары, будто огромное сердце бьется гдѣ-то рядомъ, въ самой чащѣ.

И баронъ понялъ, что отъ этого ему не уйти. Можно убежать отъ волка или медвѣдя, но нельзя убежать отъ самого Лѣса, когда тотъ рѣшилъ забрать твою душу. Онъ былъ уже не въ лѣсу. Онъ былъ внутри хищника, въ его темномъ, голодномъ чревѣ, и спасенія не было…»

Эпилог. Фамилия для героя

Его увезли в город на скрипучей телеге, укутав в жёсткую, пахнущую махоркой шинель. Он не спал. Перед глазами всё ещё стояла картина: лунный свет, изба, костяная нога… Всю дорогу он молчал, отвечая на вопросы односложно. Он думал о той маленькой, шелудивой собачонке. Успела ли она выбраться из горящей избы, или так и осталась спать своим последним сном под лавкой?

В уездном отделении ГПУ, пахнущем сургучом и казённой бумагой, с него сняли короткие показания. Он рассказал всё как было, не упустив ни одной детали: про доброту старухи, про подозрения, про снотворное в супе, про побег и пожар.

Старший оперативник в кожанке, которого звали товарищ Савин, слушал его очень внимательно, не перебивая. Когда Максим закончил, он долго смотрел на него своими усталыми, но пронзительными глазами.

– Наблюдательный, – наконец сказал он. – И голова работает. Редкое качество. Везём его в распределитель.

Распределителем оказался большой, холодный дом с решётками на окнах, бывшая усадьба какого-то помещика. Это был специальный детский дом для беспризорных, который курировало их ведомство. Здесь детей не просто кормили и учили грамоте. Здесь к ним присматривались. Самых толковых, смышлёных и крепких духом ждала особая дорога.

Максима накормили, отмыли в бане так, что, казалось, кожа слезет, и выдали новую одежду – грубую, но чистую. Затем его привели в кабинет к начальнику детского дома, суровому человеку с военной выправкой и шрамом через всю щеку.

– Ну, здравствуй, герой, – сказал начальник, просматривая бумаги, которые принёс с ним товарищ Савин. – Спасся, значит. Молодец. Фамилия, имя, год рождения?

Максим молчал. Он мог бы назвать любое из имён. Мог бы придумать любую фамилию. Но после пережитого ужаса ему не хотелось больше играть и притворяться. А своей настоящей фамилии… он её не помнил. Или не хотел помнить. Та жизнь, что была до улицы, стёрлась, оставив лишь смутные, болезненные обрывки. Он просто пожал плечами.

Начальник вздохнул.

– Понятно. Очередной «непомнящий». Ну, ничего, это дело поправимое. Мы тебе новую жизнь дадим. И фамилию новую. Значит, так. Моя фамилия – Ковалёв. А у нас здесь так заведено, – он кивнул в сторону окна, за которым виднелся двор. – Мы всем нашим воспитанникам, таким как ты, даём новые фамилии. Сильные. Звериные, птичьи.

– Чтобы характер закаляли, – продолжил он, и в его голосе прозвучала сталь. – Вон тот, видишь, с мячом? Это наш лучший нападающий. Был просто Ванька-беспризорник, а теперь – Лисицын. А тот, на воротах, что постарше? Это Петя Медведев. Понимаешь тенденцию?

Максим кивнул.

– Смотрю я на тебя… Ты не орёл и не сокол. Ты одиночка. Умный, выносливый, умеешь выживать там, где другие гибнут. И в обиду себя не дашь. Зубы показать можешь. Будешь Волковым. Максим Волков. Нравится?

Максим на мгновение задумался. Волков. Волк. Зверь-одиночка. Зверь, который может быть и хищником, и санитаром леса. Зверь, который прячется в тени, но всегда видит и слышит всё, что происходит вокруг. Что-то в этом было. Что-то правильное. Что-то, что подходило ему больше, чем прозвище из дешёвой книжки.

– Нравится, – твёрдо сказал он.

– Вот и славно, – начальник поставил жирную точку в казённой книге. – Живи, Максим Волков. Учись. А там посмотрим, какой из тебя волк вырастет. Может, и Родине пригодишься.

Он протянул Максиму руку – не как ребёнку, а как взрослому, равному. Максим пожал её.

Выйдя из кабинета, он подошёл к окну. За ним был большой двор, где играли в мяч другие мальчишки – Орловы, Соколовы, Медведевы. Его новая стая. Это была новая жизнь. Без голода, без вечного страха. Но он знал, что тот лес, та изба и стук костяной ноги навсегда останутся с ним. Этот ужас стал частью его самого, прививкой от наивности. Он научил его: самое страшное зло часто носит добрую и безобидную маску. И что добро может сначала показаться страшным и враждебным.

И он больше никогда не позволит себя обмануть.