Тот, кто всегда рядом

Глава 1:дорога в никуда.

Аня выросла в большом городе и не представляла, что где-то может быть настолько тихо.

Она родилась и всю жизнь прожила в Екатеринбурге — миллионник, вечный шум, пробки, вечно занятые родители, вечно спешащие люди. Отец ушёл, когда ей было двенадцать. Мать работала на двух работах и умерла, когда Ане было девятнадцать, — тихо, во сне, от сердца, которое слишком долго терпело. С тех пор Аня жила одна: сначала в общежитии, потом в съёмной однушке на окраине, потом — с Димой.

С Димой они познакомились на работе. Аня работала менеджером в логистической компании — сидела в офисе с восьми до семи, считала накладные, писала письма, пила кофе из автомата, который вечно зажёвывал стаканчики. Работа была скучная, но стабильная. Дима работал там же — в отделе продаж, — и первое время он казался ей взрослым, надёжным, спокойным. Он говорил мало, но по делу. Он не кричал. После жизни с матерью, которая кричала всегда, это было как тишина после грома.

Они прожили вместе два года.

А потом Дима начал задерживаться. Потом — врать. Потом Аня нашла в его телефоне переписку с девушкой из бухгалтерии, и всё стало понятно без слов. Она не устроила скандал — просто собрала вещи и ушла. Сняла комнату у знакомой, потом у другой, потом у третьей. Работа шла плохо: она стала ошибаться, опаздывать, брать больничные. Через месяц её попросили «освободить место».

— Ты хороший человек, Аня, — сказала начальница, глядя в стол. — Но сейчас тяжёлое время. Понимаешь.

Аня понимала.

Она осталась с двумя сумками, чемоданом, без работы, без квартиры и с одной мыслью: уехать. Куда угодно. Подальше от города, от людей, от воспоминаний. Она нашла объявление в интернете: «Сдам комнату в частном доме. Тихое место. Недорого. Пожилая пара, порядок, чистота». На фотографиях был уютный дом, сад, наличники. Цена была в три раза ниже, чем в Екатеринбурге. Аня написала. Ей ответили быстро: «Приезжайте, будем рады».

Городок назывался Тихвин — маленький, на восемьсот человек, в трёхстах километрах от Екатеринбурга. Автобус шёл шесть часов и был полупустой: несколько старух с сумками, парень с наушниками, водитель, который всю дорогу молчал.

Аня смотрела в окно и думала, что начинает заново.

Она не знала, что заново не начнётся.

Автобус ушёл в шесть сорок. Аня смотрела ему вслед, пока красные огни не растворились в тумане, и только тогда поняла, что осталась одна. Остановка была старая, с облупленной табличкой, без расписания. Вокруг — поле, дорога и дома вдалеке.

Было тихо. Не спокойно, а именно тихо — так, будто кто-то выключил звук. Ни собак, ни детей, ни радио из открытого окна. Только капли с деревьев да где-то далеко, за домами, глухо стучал генератор.

Аня достала телефон. Одна палка сети. Она подняла руку, будто это могло помочь, постояла так секунду, почувствовала себя глупо и убрала.

— Вы Анечка?

Она вздрогнула. Женщина появилась беззвучно, хотя шла по гравию — Аня готова была поклясться, что ни одного шага не слышала. Невысокая, в бордовом платке, в резиновых сапогах, с сумкой-тележкой. Лицо круглое, доброе, всё в мелких мягких морщинках.

— Я. Здравствуйте.

— Вера Семёновна. — Она протянула руку, и Аня пожала её. Ладонь была сухая и тёплая. — А я вас жду с четырёх. Думаю, автобус, дорога, мало ли. Пойдёмте, тут близко.

Она взяла чемодан — просто взяла, не спросив, — и покатила его по гравию так легко, будто он был пустой. Аня подхватила сумки и пошла следом.

Дом стоял на самой окраине, там, где улица заканчивалась и начиналось поле. Двухэтажный, обшитый сайдингом цвета топлёного молока, с резными наличниками и аккуратным палисадником. За домом — сад: яблони, смородина, длинные грядки, накрытые чёрной плёнкой. Из трубы шёл дым. Пахло дымом, яблоками и чем-то тёплым, сытным. Аня не ела с самого утра, и живот у неё отозвался раньше, чем она успела подумать.

— Красиво у вас, — сказала она.

— Стараемся, — Вера Семёновна открыла калитку. Петли не скрипнули. — Пётр Ильич у нас мастер. Всё сам, всё своими руками. Проходите.

В доме было тепло и чисто. Не просто чисто — а как-то начисто, до скрипа. Полы вымыты, половики выбиты, на комоде салфетка, на салфетке — фарфоровая пастушка. Пахло борщом и компотом.

Пётр Ильич ждал их на кухне. Большой, седой, с широкими, как лопаты, ладонями и очень спокойными глазами. Он встал, когда Аня вошла, и она отметила, что встал он без единого звука.

— Пётр.

— Аня.

Рукопожатие у него было как тиски — не грубое, но такое, из которого просто так не вынешь. Он смотрел на неё ровно, чуть склонив голову. Потом улыбнулся.

— Худая какая. Ну ничего. У нас откормитесь.

Вера Семёновна засмеялась. Аня тоже улыбнулась — вежливо, неловко.

Комната была на втором этаже. Окно в сад, кровать с панцирной сеткой, шифоньер, стол, стул. На столе — графин с водой и стакан, накрытый бумажной салфеткой. На кровати — сложенное вчетверо одеяло и подушка без наволочки.

— Наволочку я сейчас дам, — сказала Вера Семёновна. — Стирается. Всё стирается, всё свежее.

— Спасибо.

— Ужин в семь. Не опаздывайте, Пётр Ильич не любит, когда остывает.

Она ушла. Аня села на кровать, и сетка под ней звякнула — единственный громкий звук за всё это время. Она огляделась.

Комната была нормальная. Совершенно нормальная комната. И всё же Аня поймала себя на том, что сидит очень прямо и дышит через раз, как будто в комнате кто-то есть.

Она заставила себя выдохнуть, достала зарядку. Розетка была одна, у самой двери, низко. Она вставила вилку. Телефон пискнул, экран загорелся — и через секунду погас.

Одна палка. Ни одной.

Аня приложила телефон к окну. Потом к другому углу. Потом вышла на лестницу — там сеть пропала совсем. Она вернулась в комнату.

Ладно, сказала она себе. Провинция. Бывает. Завтра разберусь. Найду работу. Осмотрюсь. Всё будет хорошо.

Она не поверила сама себе, но заставила себя поверить.

За ужином было много еды.

Борщ, картошка с маслом, селёдка, домашний хлеб, огурцы, капуста, и отдельно — большая тарелка котлет, тёмных, толстых, с поджаристой коркой.

— Ешьте, ешьте, — Вера Семёновна пододвинула тарелку. — Вы вон какая бледная. Работа, наверное, тяжёлая была?

— Была, — сказала Аня. — Я в офисе работала. Логистика. Много сидела.

Она не стала говорить про Диму, про квартиру, про то, как за один месяц у неё разом кончилось всё. Просто сказала:

— Устала. Хочу начать заново.

— Правильно, — Пётр Ильич кивнул. — Заново — это хорошо. Тут у нас тихо. Тут никто не тронет.

Он сказал это очень просто, будто про погоду. Аня взяла котлету.

Она была вкусная. Очень вкусная. Так вкусно она не ела давно — мясо было мягкое, сочное, с какой-то тёплой, чуть сладкой ноткой, которую она не смогла опознать.

— Что это за мясо? — спросила она, прожевав.

Вера Семёновна переглянулась с мужем. Быстро, на четверть секунды. Аня бы не заметила, если бы не смотрела на них в этот момент.

— Свининка, — сказала Вера Семёновна. — Со своего. Мы держим. Раньше держали. Теперь вот заготовки остались.

— Очень вкусно, — сказала Аня.

— Кушайте, — Пётр Ильич пододвинул тарелку ближе. — Добавку берите.

Она взяла вторую. Потом третью. Она потом сама себе удивилась — она никогда столько не ела, — но за столом было как-то по-другому. Тепло. Сытно. И оба они смотрели на неё, как смотрят на ребёнка, который наконец-то начал есть.

— Ты должен есть, — сказал Пётр Ильич, когда она отложила вилку. — Ты же не хочешь нас обидеть.

— Я наелась, — сказала Аня. — Правда.

— Ну и хорошо, — он улыбнулся, и улыбка у него была широкая, спокойная. — Наелась. Это хорошо.

Ночью она не спала.

Кровать была чужая, дом чужой, а тишина стояла такая, что в ушах звенело. Аня лежала на спине, смотрела в потолок и слушала.

Скрипнула половица. Внизу. Потом ещё раз. Потом — шаги. Медленные, тяжёлые, они прошли под её комнатой и остановились. Прямо под ней.

Аня задержала дыхание.

Секунда. Две. Пять.

Шаги пошли дальше. Потом стихли. Потом заскрипела дверь — где-то в глубине дома, далеко, там, где подвал.

Аня повернулась на бок и посмотрела на дверь своей комнаты.

Дверь была прикрыта. И на ней — она только сейчас это увидела, при свете луны из окна, — на ней снаружи был засов.

Маленький, врезанный, с круглой ручкой-вертушкой. Такой ставят на ворота. Такой ставят, чтобы закрывать снаружи.

Она встала, подошла, потрогала его. Металл был холодный. Никакого замка изнутри, только щеколда — обычная, которые закрываются на кухнях. Аня подумала, что надо бы закрыться. И поняла, что это ничего не даст: если кто-то захочет, он просто откроет эту щеколду с той стороны, а её засов — вот он, снаружи.

Она вернулась в кровать.

Нет, сказала она себе. Это старый дом. Тут всё старое. Тут всё такое. Может, просто забыла.

Она закрыла глаза.

В три часа ночи кто-то подошёл к её двери и взялся за ручку.

Аня не спала. Она смотрела в потолок, и когда ручка медленно, без нажима, повернулась — тихо-тихо, будто пробуя, — она не закричала. Не потому, что была храбрая. Просто у неё отказал голос.

Ручка повернулась до конца. Дверь не открылась — щеколда держала. Постояла. Потом ручка так же медленно вернулась на место.

За дверью кто-то стоял. Аня слышала дыхание. Ровное, спокойное дыхание взрослого человека, который не спешит.

Потом человек за дверью тихонько, почти под нос, замурлыкал. Какую-то простую мелодию, вроде колыбельной. И пошёл вниз.

Шаги стихли. Дом снова затих.

Аня лежала не двигаясь до рассвета. И всю ночь она слышала один и тот же запах — тот самый, тёплый, сытный, жирный, который шёл снизу, из подвала, и не выветривался, сколько ни открывай окно.

К утру она вспомнила, где его слышала.

Так пахнет мясо, которое долго варят.

Глава 2:добрые люди.

Утром пахло блинами.

Аня проснулась от того, что внизу гремела посуда и что-то шипело на сковороде. Первые несколько секунд она не понимала, где находится. Потом вспомнила: дом, комната, засов снаружи, дыхание за дверью. Она села рывком и посмотрела на дверь.

Засов был на месте. Щеколда — тоже.

За окном светило солнце. Обычное, тёплое, утреннее. Яблони в саду стояли тихие, в росе. На грядках кто-то копошился — Пётр Ильич, в резиновых сапогах и телогрейке, что-то делал с чёрной плёнкой.

Аня посмотрела на телефон. Одна палка. Время — семь двадцать три. Она проспала почти час.

Она умылась в ванной на первом этаже — маленькой, чистой, с ковриком у входа и полотенцем, которое кто-то повесил специально для неё. Новое, с биркой. Она сняла бирку, посмотрела на неё. Магазин в Екатеринбурге. Цена затёрта.

За столом уже сидели хозяева.

— Проснулась, — Вера Семёновна улыбнулась. — Садись, садись. Блины остынут.

Блины были тонкие, кружевны, с маслом и сметаной. Аня съела четыре, не заметив как. Пётр Ильич смотрел на неё поверх чашки и молчал. Улыбался.

— Вы рано встаёте, — сказала Аня.

— Привычка, — сказал он. — В пять уже на ногах. Дел много.

— А чем вы занимаетесь?

— Да всем понемногу. — Он пожал плечами. — Печку топлю, дрова колю, за садом смотрю. Продукты заготавливаем. Мы люди простые.

Он сказал это без всякой интонации, просто, как говорят о вещах очевидных. Аня кивнула. Ей вдруг стало не по себе от того, как спокойно он это сказал. Как будто «заготавливаем продукты» — это не про банки с огурцами.

— А интернет у вас тут ловит? — спросила она. — Я вчера не смогла…

— Не ловит, — перебила Вера Семёновна. — Вышка далеко. Мы и не пользуемся. Зачем? Голова меньше болит.

— А если мне нужно позвонить?

— Так телефон же. — Она кивнула на мобильник Ани. — Звони.

— Не ловит.

— Странно. — Вера Семёновна нахмурилась, но как-то не по-настоящему, а как хмурятся, когда играют в игру, правила которой знают только они. — Может, оператор плохой. Ты в окно попробуй, у нас там иногда ловит. У Петра Ильича вон ловит всегда.

Пётр Ильич кивнул. Телефон лежал рядом с его тарелкой — чёрный, кнопочный, старый. Он не взял его. Просто кивнул.

— Хорошо, — сказала Аня. — Попробую.

После завтрака она вышла в город.

Городок назывался Тихвин — не тот, что большой, а маленький, свой, местный, с тем же названием. Одна улица, которая тянулась вдоль реки, потом заворачивала и превращалась в две. Магазин, аптека, почта, школа, клуб с выцветшей афишей: «Танцы для всех желающих. Суббота, 20:00». Аня посмотрела на дату — афиша была за март. Сейчас был сентябрь.

На улице было пусто. Не как в городе, где пусто — это когда все на работе. А пусто — как в декорации. Она прошла мимо магазина. Внутри сидела женщина, смотрела телевизор. Аня заглянула. Женщина подняла глаза, кивнула, но ничего не сказала.

На почте было закрыто. На двери висел замок и бумажка: «Перерыв». Бумажка была старая, выгоревшая. Аня потрогала её. Приклеена намертво, как будто висела тут годы.

Она дошла до конца улицы. У реки сидел мужчина с удочкой. Молодой, лет тридцати, в спортивных штанах и растянутой футболке. Единственный человек моложе шестидесяти, которого она видела за всё утро.

— Извините, — сказала Аня. — А где тут можно поймать связь? Ну, интернет, телефон?

Мужчина обернулся. У него было простое лицо, щетина, усталые глаза. Он посмотрел на неё долго, потом улыбнулся.

— Новенькая?

— Да. Сняла комнату у Петра Ильича и Веры Семёновны.

Улыбка с его лица сползла. Не резко, а медленно, как вода с наклонной поверхности. Он снова отвернулся к реке.

— Хорошие люди, — сказал он.

— Да, — согласилась Аня. — Только связь плохая.

— Связи тут нет, — сказал он. — Вообще нет. Ни у кого. Так что не ищи.

Она постояла ещё немного, но он больше не обернулся. Удочка у него не двигалась. Леска лежала на воде мёртво, как проволока.

Она вернулась к обеду.

Вера Семёновна жарила картошку. По дому плыл тот же тёплый, жирный запах. Аня села за стол и вдруг поняла, что не помнит, как дошла обратно. Как будто дорога сама привела её к дому, хотя она не помнила, чтобы поворачивала.

— Погуляла? — спросила Вера Семёновна.

— Да. — Аня помолчала. — А кто жил в моей комнате до меня?

Вера Семёновна не перестала жарить. Лопатка в её руке двигалась ровно, ритмично, как метроном.

— Мальчик один, — сказала она. — Хороший мальчик. Артём. Работал тут, на пилораме. Тихий такой, вежливый.

— А куда он уехал?

— Домой. К маме. — Вера Семёновна улыбнулась. — Соскучился. Молодой ещё.

— А вещи

— Какие вещи?

— Ну, его вещи. Я видела в коридоре куртку. Синюю. Она висит в шкафу.

Вера Семёновна на секунду остановила лопатку. Потом снова задвигала.

— А, эта. Он забыл. Поехал быстро, не собрался. Мы храним. Вернётся — заберёт.

— Он что, за вещами не вернулся ?

— Так далеко ехать. — Вера Семёновна пожала плечами. — Да и зачем? Куртка старая. Он новую купит.

Она положила картошку на тарелку и поставила перед Аней.

— Ешь. Ты вон какая худая.

Аня взяла вилку.

После обеда она поднялась в свою комнату и закрыла дверь. Постояла, прислушалась. Внизу гремела посуда, бормотал телевизор. Обычные звуки. Обычный дом.

Она подошла к шкафу в коридоре — он стоял между её комнатой и лестницей. Старый, рассохшийся, с зеркалом на дверце. Аня открыла его.

Куртка висела на плечиках. Синяя, поношенная, с оторванной пуговицей. Мужская. Размер — не Петра Ильича, тот был крупнее. Молодой парень, худой.

Аня постояла, глядя на неё. Потом запустила руку в карман.

Пусто. Второй карман — пусто. Внутренний — ключ от квартиры, связка, брелок в виде машинки. Больше ничего.

Она уже хотела закрыть шкаф, но в последний момент заметила: за курткой, на дне, что-то лежало. Она наклонилась, достала.

Телефон. Чёрный, с треснувшим экраном. Кнопочный, старый, как у Петра Ильича. Аня нажала кнопку. Экран не загорелся. Она перевернула его, открыла заднюю крышку.

SIM-карты не было. Совсем. Как будто её вынули — аккуратно, пинцетом, не торопясь.

Аня закрыла шкаф. Медленно, беззвучно. Постояла. Посмотрела на лестницу — вниз, туда, где гремела посуда.

Потом вернулась в комнату и закрыла за собой дверь на щеколду.

Ночью она не спала.

Она лежала на спине, смотрела в потолок и слушала. Дом затих рано — в десять. Вера Семёновна и Пётр Ильич легли, свет внизу погас. Аня лежала в темноте и ждала.

В час ночи внизу скрипнула половица.

Потом ещё раз. Потом — шаги. Медленные, тяжёлые. Они прошли под её комнатой, остановились, постояли. Потом пошли дальше — туда, где подвал.

Аня привстала. Прислушалась.

Сначала было тихо. Потом — глухой, ритмичный звук. Тук. Тук. Тук. Как будто что-то режут. Нож о разделочную доску. Медленно. Спокойно. С расстановкой.

Тук. Тук. Тук.

Аня села на кровати, не отрывая взгляда от пола. Звук шёл снизу. Из подвала. Прямо под её комнатой.

Потом звук стих. Наступила тишина. Долгая. Аня уже почти решила, что ей показалось, — и тут из подвала донёсся голос. Мужской. Молодой. Тихий.

— Помогите…

Одно слово. Одно-единственное слово, сказанное так тихо, что Аня не была уверена, услышала ли она его вообще.

Она замерла. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно внизу.

Тишина.

Потом — снова: тук. Тук. Тук.

И голос Петра Ильича, спокойный, ровный, как будто он говорил сам с собой:

— Тише. Тише. Не дёргайся.

Аня закрыла рот ладонью.

Она просидела так до утра. Не двигаясь. Не дыша. Вслушиваясь.

А когда за окном начал сереть рассвет, она услышала ещё один звук — мягкий, влажный, как будто что-то упало на пол. Потом — плеск воды. Потом — снова тишина.

К семи утра внизу запахло блинами.

Глава 3:Особый случай.

Утром Аня собрала вещи.

Она не думала — просто делала. Сложила одежду в чемодан, застегнула молнию, надела куртку. Всё заняло десять минут. Она старалась не шуметь, хотя не понимала зачем — хозяева всё равно вставали в пять.

За стеной было тихо. Слишком тихо. Ни посуды, ни телевизора, ни шагов. Как будто дом ждал.

Аня спустилась по лестнице на цыпочках, держа чемодан так, чтобы колёсики не стучали. На первом этаже пахло блинами — как всегда. На кухне никого не было. На столе стояла тарелка, накрытая полотенцем. Рядом — записка, написанная ровным круглым почерком:

«Анечка, мы в саду. Завтрак на столе. Не уходи без завтрака, мы расстроимся».

Аня посмотрела на записку. Потом на дверь. Потом снова на записку.

«Мы расстроимся».

Она не стала есть. Не стала ничего трогать. Она просто подошла к двери и взялась за ручку.

Дверь не открылась.

Она дёрнула сильнее. Ручка повернулась до конца, механизм щёлкнул — но дверь стояла. Как будто с той стороны её держали. Аня надавила плечом. Ничего. Она посмотрела на замок — тот был врезной, снизу, и в замочной скважине торчал ключ. Она повернула его. Замок щёлкнул, но дверь не поддалась.

Тогда она увидела верхний засов.

Он был задвинут. Снаружи — она видела язычок в пазу, — но сам засов был приделан так, что задвинуть его можно было только снаружи. Изнутри — никак.

Аня постояла. Посмотрела на окна. Первый этаж, стеклопакеты, ручки есть. Она дёрнула одну — рама не поддалась. Вторая. Третья. Все окна на первом этаже были заперты. Не на замок — просто закручены. Но закручены так, что пальцы скользили.

Она вернулась к двери и постучала. Тихо, потом громче.

— Вера Семёновна? Пётр Ильич?

Никто не ответил. Но за дверью, где-то очень близко, кто-то стоял. Аня слышала дыхание. Ровное, спокойное. Человек стоял с той стороны и не двигался.

— Откройте, пожалуйста, — сказала она. — Мне нужно уехать.

Дыхание. Тишина.

Потом — шаги. Медленные, удаляющиеся. В сад.

Аня села на пол у двери. Она не плакала — просто сидела и смотрела на свои руки.

Она вылезла через окно второго этажа.

Не сразу — сначала долго возилась с рамой. Потом вспомнила, что в шкафу в коридоре лежит старая отвёртка, и открутила ручку. Створка открылась наружу. Под окном была крыша веранды, покатая, покрытая рубероидом. Аня перекинула чемодан, потом ноги. Спрыгнула. Упала на бок, ободрала ладонь, но встала.

И пошла. Не оглядываясь. Быстро, почти бегом, по гравию, мимо яблонь, через калитку — та открылась без скрипа.

Она шла по улице, и город был пуст. Совсем пуст. Ни женщины в магазине, ни рыбака у реки, ни старух у подъездов. Только вывески, только дома с закрытыми ставнями. Аня шла и слышала только свои шаги.

На остановке никого не было. Расписания не было тоже — только ржавый столб и облупленная табличка. Аня села на лавку и стала ждать.

Автобус должен был прийти в шесть сорок. Она ждала.

В шесть сорок автобус не пришёл.

Она ждала до семи. До восьми. Никто не проехал по дороге — ни машины, ни мотоцикла, ни велосипеда. Только ветер гнал пыль.

В девять она встала и пошла в город — искать машину, телефон, кого угодно.

Магазин был открыт. Женщина сидела на том же месте, смотрела телевизор.

— Извините, — сказала Аня. — У вас есть телефон? Мне нужно позвонить.

Женщина посмотрела на неё. Долго. Потом покачала головой.

— Нету.

— А такси? Кто-нибудь может меня отвезти?

— Такси нету.

— А как люди уезжают?

Женщина снова посмотрела на неё — и в этом взгляде было что-то, от чего у Ани похолодело в животе. Не злоба. Не страх. Жалость. Как смотрят на человека, который ещё не знает, что болен.

— Не уезжают, — сказала женщина и отвернулась к телевизору.

Полиция была в конце улицы — маленький одноэтажный домик с флагом и табличкой «Участковый пункт полиции».

Аня вошла. Внутри сидел мужчина лет пятидесяти, в форме, с усами и очень добрым лицом. На столе перед ним стояла чашка чая и лежала газета.

— Здравствуйте, — сказала Аня. Она говорила быстро, чтобы не расплакаться. — Меня зовут Анна Сергеева. Я приехала вчера. Сняла комнату у Петра Ильича и Веры Семёновны. Они меня заперли. Я не могу уехать. Автобус не ходит. И ещё — я слышала ночью голос. Из подвала. Кто-то просил помощи.

Мужчина выслушал. Не перебивая. Потом кивнул.

— Анна, — сказал он. — А вы знаете, сколько людей приезжает в Тихвин и уезжает?

— Нет.

— Ну вот. — Он развёл руками. — Люди приезжают, люди уезжают. А Пётр Ильич и Вера Семёновна — хорошие люди. Они у нас двадцать лет живут. Тихие. Никого не обижают.

— Они меня заперли.

— Может, вам показалось. Дверь у них старая, заедает. Надо просто сильнее дёрнуть.

— Я слышала голос. Ночью. Из подвала.

Мужчина посмотрел на неё. Взгляд у него был спокойный, тёплый. И в этом взгляде Аня вдруг увидела то же самое, что у женщины в магазине. Жалость. Как к больной.

— Анна, — сказал он мягко. — Вы устали. Дорога, переезд, стресс. Вам надо отдохнуть.

— Я не устала.

— Вы устали.

Он встал, подошёл к ней, взял её за плечи — не грубо, а как берут за плечи дочь, — и повернул к двери.

— Идите домой. Поешьте. Поговорите с хозяевами. Они хорошие люди. Всё наладится.

— Я не хочу домой.

— Все хотят домой, — сказал он. — Идите.

Он открыл перед ней дверь. И Аня вышла — потому что не знала, что ещё делать.

Она вернулась к дому к вечеру.

Калитка была открыта. Пётр Ильич стоял во дворе, колол дрова. Он не обернулся, но Аня знала, что он её видит.

Она прошла мимо него к крыльцу. Он не сказал ни слова. Только топор опустился на полено — и полено развалилось на две половины, ровно, как по линейке.

В доме пахло ужином. Вера Семёновна стояла у плиты.

— Анечка, — сказала она. — Ты где была? Мы волновались.

Аня посмотрела на неё.

— Вы меня заперли.

Вера Семёновна вздохнула. Так вздыхают, когда ребёнок говорит глупости.

— Да что ты. Дверь заедает, мы её с прошлого года не чинили. Пётр, надо дверь починить.

Пётр Ильич за окном не ответил — топор опустился снова.

— А телефон? — спросила Аня. — Почему у меня нет связи?

— Так вышка далеко, я же говорила.

— А почему автобус не ходит?

— Ходит. По чётным. Сегодня среда — нечётный.

Аня открыла рот. И закрыла.

Вера Семёновна улыбнулась и поставила перед ней тарелку.

— Садись. Ужин остынет.За столом было ещё больше еды, чем вчера.

Борщ, картошка, селёдка, огурцы, капуста, хлеб — и снова тарелка котлет. Тёмных, толстых, с поджаристой коркой. Пётр Ильич сидел напротив, большой, спокойный. Он смотрел на неё, как смотрят на дело, которое долго делали и наконец закончили.

— Ты сегодня плохо ела, — сказал он.

— Я не голодна.

— Ты плохо ела, — повторил он. — Я видел. Блины не тронула. Обед пропустила. Так нельзя.

Он пододвинул тарелку. Аня не взяла вилку.

— Я не хочу.

Пётр Ильич посмотрел на неё. Долго. Спокойно. Потом улыбнулся — и от этой улыбки у Ани по спине пошёл холод.

— Ты должна есть, — сказал он. — Ты же не хочешь нас обидеть.

Тишина. Вера Семёновна стояла у плиты, не оборачиваясь. Аня слышала, как у неё в груди стучит сердце — громко, как метроном.

Она взяла вилку.

Пётр Ильич кивнул.

— Вот и умница. Ешь.

Она ела. Котлета была та же самая — мягкая, сочная, с тёплой сладкой ноткой. Аня жевала и думала о том, что сладкая нотка — это не специя.

Пётр Ильич смотрел, как она ест. И когда она проглотила последний кусок, сказал — тихо, почти ласково:

— Вот. А то худая совсем. А нам худые не нужны.

Он встал и вышел. Вера Семёновна наконец обернулась и улыбнулась Ане.

— Он у нас строгий, — сказала она. — Но добрый. Ты привыкнешь.

Ночью Аня не могла уснуть.

Она лежала и слушала дом. В час ночи внизу скрипнула половица. Потом — шаги. Потом — голос, тот же самый, молодой, тихий, из подвала:

— Помогите…

Потом — глухой звук. Как будто закрыли дверь.

Аня встала. Она не знала, что делает. Просто встала, вышла из комнаты и пошла вниз — тихо, по стеночке, туда, где была кухня. В кухне горел ночник. Холодильник стоял в углу, большой, белый, старый.

Она открыла его. Внутри было пусто — полки, банки, кастрюля с борщом. И морозилка — отдельно, внизу.

Аня присела. Потянула ручку.

Морозилка была забита. Свёртки, аккуратно завёрнутые в белую бумагу, перетянутые шпагатом. На каждом — подпись шариковой ручкой, ровным круглым почерком Веры Семёновны.

«Свинина. Октябрь».

«Свинина. Ноябрь».

«Свинина. Декабрь».

Аня взяла один свёрток. Бумага была холодная, шершавая. Она развернула.

Внутри лежали пальцы.

Три. Указательный, средний, безымянный. Чисто отрубленные, ровно, у самой кости. Аккуратно сложенные. Без крови — кровь ушла, мясо было бледное, как замороженная курица.

Аня не закричала. Она не смогла. Горло сжало так, что ни звука не вышло.

Она стояла, держа свёрток в руках, и смотрела на бумагу, на которой было написано: «Свинина. Декабрь».

Потом за её спиной кто-то сказал:

— Аня.

Она обернулась.

Пётр Ильич стоял в дверях кухни. Босой, в майке, в штанах. Спокойный. Он смотрел на свёрток в её руках без злобы, без удивления — как смотрят на ребёнка, который рано залез под ёлку и нашёл подарки.

— Ты рано, — сказал он.

Аня открыла рот. Не смогла ничего сказать.

— Ещё не готова, — сказал он мягко. — Ещё недельку. Может, две.

Он подошёл. Взял свёрток из её рук — бережно, как берут из рук ребёнка что-то опасное, — и завернул его обратно. Положил в морозилку. Закрыл.

— Иди спать, — сказал он. — Утром поговорим.

Аня не помнила, как дошла до комнаты. Помнила только, что легла. Что лежала, глядя в потолок. И что всю ночь слышала, как внизу, в подвале, кто-то очень тихо, очень терпеливо повторял одно и то же слово.

Помогите.

К утру оно стихло.

Глава 4:Гость.

Утром Аня не вышла к завтраку. Она лежала на кровати, смотрела в потолок и слушала, как внизу гремит посуда. Вера Семёновна напевала что-то тихое, спокойное. Как будто ничего не случилось. Как будто в морозилке не лежали пальцы, подписанные как свинина. Как будто ночью никто не говорил «помогите».

Аня не спала. Она лежала и думала. Думала о том, что дверь заперта, что автобус не ходит, что полиция улыбается и жалеет. Думала о том, что город пустой, а люди в нём — как декорации. И ещё она думала о том, что Пётр Ильич сказал: «Ещё недельку. Может, две». Значит, у неё есть время. Значит, её пока не тронут. Значит, надо что-то делать.

Она встала только к обеду. Спустилась вниз, села за стол. Ела мало, но ела — чтобы не злить. Пётр Ильич смотрел на неё, но молчал. Вера Семёновна подкладывала картошку и говорила о погоде. Обычный обед. Обычный дом.

После обеда в калитку постучали.

Аня вздрогнула. За всё время, что она здесь жила, никто не стучал — ни разу. Она посмотрела в окно. У калитки стоял парень. Молодой, лет двадцати пяти, в куртке и с рюкзаком. Худой, усталый, с таким лицом, как будто он долго шёл пешком.

Вера Семёновна вышла к нему, улыбаясь. Аня слышала их разговор через приоткрытое окно.

— Здравствуйте. Я по объявлению. Комнату сдаёте?

— Сдаём, сдаём, — сказала Вера Семёновна. — Проходи, милый. Как звать-то?

— Кирилл.

— Кирилл. Хорошее имя. Есть хочешь?

— Очень.

Аня смотрела, как он входит в дом. Как снимает куртку. Как садится за стол. Как Вера Семёновна ставит перед ним тарелку борща и хлеб. Он ел быстро, жадно, как человек, который не ел сутки. Пётр Ильич вышел из сада, поздоровался, сел напротив. Смотрел на Кирилла так же, как когда-то смотрел на Аню. Оценивающе. Спокойно.

— Откуда сам? — спросил он.

— Из Челябинска. Работу искал, не нашёл. Услышал, тут пилорама есть.

— Есть, — кивнул Пётр Ильич. — Работа найдётся. Жить где будешь?

— Да вот, у вас думал.

— Ну и хорошо. — Пётр Ильич улыбнулся. — Комната свободная. Только одна, правда. Наверху.

— А вторая? — Кирилл кивнул на Аню.

— А вторая занята, — сказал Пётр Ильич. — Анечка у нас живёт. Хорошая девочка.

Кирилл посмотрел на Аню. Она смотрела на него. И в этом взгляде, который длился всего секунду, она попыталась передать всё: беги, здесь плохо, здесь опасно, не оставайся. Но Кирилл не понял. Он просто кивнул ей и вернулся к борщу.

Вечером Аня поймала его на крыльце.

Он сидел на ступеньках, курил. Аня села рядом. Некоторое время молчала, собираясь с духом. Потом сказала тихо, чтобы не услышали в доме:

— Уезжай.

Кирилл посмотрел на неё.

— Чего?

— Уезжай, — повторила она. — Сегодня. Прямо сейчас. Не оставайся здесь.

Он затянулся, выпустил дым.

— Ты чего? Хозяева нормальные. Накормили. Комнату дают. Мне жить негде.

— Они не нормальные.

— Да ладно. — Он усмехнулся. — Все так говорят про всех. Ты просто устала. Или они тебя чем-то обидели?

Аня посмотрела на него. Она хотела сказать про морозилку, про пальцы, про голос из подвала, про засов снаружи. Но она понимала, как это будет звучать. Как бред. Как истерика. Как то, чем её уже считали в полиции.

— Просто уезжай, — сказала она. — Пожалуйста.

Кирилл докурил, встал, потушил окурок о перила.

— Слушай, — сказал он. — Я не знаю, что у тебя там. Но мне терять нечего. У меня нет ни работы, ни денег, ни дома. А тут — комната и еда. Так что я остаюсь.

Он ушёл в дом. Аня осталась сидеть на крыльце.

Ночью она не спала.

Лежала, слушала. В час скрипнула половица. В два — шаги. В три — всё стихло. Слишком стихло.

Аня ждала. Она не знала чего. Просто ждала, глядя в потолок.

В четыре часа ночи Кирилл закричал.

Крик был короткий. Один. Потом — глухой удар, как будто что-то тяжёлое упало на пол. Потом — тишина.

Аня вскочила, подбежала к двери, прижалась ухом. Внизу было тихо. Потом — голос Петра Ильича, спокойный, ровный:

— Тише. Тише. Не дёргайся.

Потом — ещё удар. Потом — шорох. Потом — звук, который Аня узнала. Тот самый, ночной. Тук. Тук. Тук. Нож о разделочную доску.

Она отступила от двери. Села на кровать. Обхватила себя руками.

Криков больше не было. Только тук. Тук. Тук. Ровно, методично, без спешки.

К пяти утра всё стихло.

К семи внизу запахло блинами.

Аня спустилась к завтраку. Она не хотела, но знала: если не выйдет, они придут за ней. За столом сидели Пётр Ильич и Вера Семёновна. Напротив — пустой стул.

Аня села. Посмотрела на стул.

— А где Кирилл?

Вера Семёновна вздохнула. Пётр Ильич отпил чай.

— Уехал, — сказал он.

— Когда?

— Рано утром. Автобус первый. Не хотел тебя будить, просил передать, что не прощается.

Аня смотрела на него. Он смотрел на неё. Спокойно. Ровно. Без тени лжи. Как человек, который говорит правду.

— А вещи?

— Забрал.

— Всё?

— Всё.

Аня встала из-за стола. Медленно, не отрывая взгляда от Петра Ильича. Он не двинулся. Только улыбнулся.

— Ты куда?

— Выйду.

Она вышла во двор. Прошла мимо сарая, мимо колодца. Дошла до мусорных баков — они стояли за домом, старые, железные, с крышками. Аня подняла крышку.

Часы. Простые, чёрные, с потёртым ремешком. Лежали сверху, на смятых газетах. Кирилл носил их на левой руке. Она видела их вчера, когда он курил на крыльце.

Аня закрыла крышку. Медленно. Беззвучно.

Потом вернулась в дом. Села за стол. Взяла блин.

— Вот и хорошо, — сказала Вера Семёновна. — А то худенькая совсем.

Пётр Ильич кивнул и улыбнулся. Спокойно. Как человек, который всегда рядом.

Глава 5:Подвал.

Три дня Аня ждала.

Она не знала чего. Просто ждала. Ела, что давали, спала урывками, смотрела в окно на сад. Пётр Ильич колол дрова, Вера Семёновна готовила. Всё было тихо, спокойно, размеренно. Как будто Кирилла никогда не было.

На четвёртый день Аня решилась.

Утром хозяева ушли в город — Вера Семёновна сказала, что за продуктами, Пётр Ильич пошёл с ней. Они ушли вдвоём, впервые за всё время. Аня слышала, как щёлкнула калитка, как стихли шаги. Потом выглянула в окно. Двор был пуст.

Она спустилась вниз. Дверь на улицу была заперта — как всегда. Но это её уже не волновало. Она искала другое.

Подвал был под кухней. Аня знала это по звукам — ночью голос шёл именно оттуда. Дверь в подвал она видела раньше: неприметная, обитая жестью, в углу за холодильником. На ней висел замок — навесной, большой. Но ключ торчал в скважине.

Аня постояла. Послушала. Дом молчал.

Она повернула ключ.

Замок щёлкнул. Дверь открылась тяжело, с натугой, как будто её давно не открывали. За ней была лестница — крутая, бетонная, уходящая в темноту. Пахло оттуда тем самым запахом: тёплым, сытным, жирным. Запахом варёного мяса.

Аня включила свет — выключатель был тут же, у входа. Лампочка загорелась тускло, но этого хватило.

Она спустилась.

Подвал был большой, разделённый на две части. Первая — обычная: полки с банками, старый верстак, инструменты на стене. Молоток, пила, топор. Ножи — отдельно, на магнитной планке. Длинные, тонкие, наточенные. Аня отвела взгляд.

Вторая часть была за занавеской. Плотной, брезентовой, как в бане.

Аня отодвинула её.

За занавеской была комната. Стол. Большой, деревянный, с бортиками по краям — как разделочный, только огромный. На столе — нож, длинный, с широким лезвием. Рядом — крюки, подвешенные к потолку. Верёвки. Ведро.

Аня стояла и смотрела. Она не чувствовала страха. Только холод — ровный, спокойный, как у человека, который уже всё понял.

Она подошла к столу. На стене за ним висели фотографии. Много. Мужчины, женщины, молодые, постарше. Все смотрят в камеру, все улыбаются. Как будто это не жертвы, а гости. Как будто это семейный альбом.

Аня узнала Кирилла. Его фото было последним, справа. Он улыбался. Он был ещё жив, когда его фотографировали.

Под фотографиями, на полке, лежали вещи. Часы. Телефоны. Кошельки. Кольца. Цепочки. Связки ключей. Всё аккуратно, разложено, подписано. Как в музее.

Аня протянула руку и взяла один телефон. Кнопочный, чёрный, с треснувшим экраном. Она уже видела такой — в шкафу, в кармане куртки. Только этот был не Артёма. Этот был другой. На задней крышке — наклейка. Машинка.

Кирилл. Он носил его в рюкзаке. Аня видела, как он доставал его на крыльце.

Она положила телефон на место. Медленно, аккуратно.

Потом услышала шаги наверху.

Она не успела.

Дверь подвала открылась, и на лестнице показался Пётр Ильич. Он стоял, большой, спокойный, и смотрел на неё сверху. Вера Семёновна стояла за его спиной, в дверях кухни. Она держала сумку с продуктами.

Никто не закричал. Никто не бросился.

Пётр Ильич медленно спустился. Он не торопился. Он знал, что ей некуда деться.

— Нашла, — сказал он.

Аня не ответила. Она стояла у стола, и руки у неё дрожали.

Пётр Ильич подошёл. Посмотрел на фотографии — как смотрят на старые письма, — потом на неё.

— Ты не должна была сюда спускаться, — сказал он. — Рано ещё.

— Что здесь? — спросила Аня. Голос у неё сорвался. — Что вы делаете?

Пётр Ильич вздохнул. Так вздыхают, когда приходится объяснять очевидное.

— Живём, — сказал он. — Как все. Работаем. Заготавливаем. Зимуем.

Он взял нож со стола — тот самый, длинный. Повертел в руках. Не угрожающе. Просто держал.

— Ты не бойся, — сказал он. — Мы тебя не тронем. Ты хорошая. Тихая. Вежливая. Мы тебя бережём.

— Зачем?

— Затем, что ты — особый случай, — сказал он. — Мы таких не сразу. Мы таких долго. Чтобы вкусно было.

Он сказал это так просто, так буднично, что Аня не сразу поняла. А когда поняла — её вырвало. Прямо на пол, на бетон.

Вера Семёновна наверху поморщилась.

— Пётр, ну что ты. Дай человеку прийти в себя.

Пётр Ильич кивнул. Взял Аню за плечо — не грубо, но крепко, как берут за плечо ребёнка, — и повёл наверх.

Её не заперли в подвале. Её заперли в комнате.

На этот раз — на ключ. Снаружи. Пётр Ильич повернул замок — щёлкнуло громко, окончательно.

Аня осталась одна. Села на кровать. Посмотрела на дверь. На засов. На щеколду, которая больше ничего не решала.

За дверью были шаги. Потом голоса. Пётр Ильич и Вера Семёновна говорили тихо, но Аня слышала.

— Рано, — сказала Вера Семёновна. — Я же говорила.

— Ничего, — сказал Пётр Ильич. — Пусть посидит. Привыкнет.

— А если не привыкнет?

— Привыкнет. Куда денется.

Шаги стихли. Внизу хлопнула дверь. Потом — тишина.

Аня сидела и смотрела в стену. Она думала о фотографиях. О Кирилле. Об Артёме. О том, что все они, наверное, тоже сначала жили в этой комнате. Спали на этой кровати. Ели с этой тарелки. Смотрели в это окно.

Она подошла к окну. Посмотрела вниз. Второй этаж — высоко. Но под окном была крыша веранды. Та же самая, по которой она спускалась в первый раз. Покатая, покрытая рубероидом.

Аня открыла створку. Посмотрела вниз. Потом на дверь — заперта. Потом снова вниз.

Она перекинула ногу через подоконник. Потом вторую. Села на край, держась за раму. Внизу было темно, тихо. Сад. Забор. Дорога.

Она прыгнула.

Приземлилась неудачно — на бок, на гравий. Что-то хрустнуло в руке. Аня закусила губу, чтобы не закричать. Встала. Пошла.

Ноги сами несли её к калитке. Она не оглядывалась. Просто шла. Быстро, насколько могла.

Калитка была открыта. Аня вышла на улицу. Город спал. Ни огня, ни звука. Только луна и дома.

Она пошла по дороге — туда, где была остановка. Туда, где должен был быть автобус. Она не знала, куда идти. Просто шла.

Дошла до остановки. Села на лавку. Обхватила себя руками. Рука болела. Из носа шла кровь — она не заметила когда.

Она просидела так час. Может, два. Никто не проехал. Никто не прошёл.

А потом она услышала шаги.

Медленные. Спокойные. По гравию.

Аня подняла голову.

Пётр Ильич шёл по дороге. В телогрейке, в сапогах. Не спеша. Он не бежал за ней. Он знал, что найдёт. Он знал, что она не уйдёт далеко.

Он подошёл. Остановился в двух шагах.

— Аня, — сказал он. — Пойдём домой.

Она молчала.

— Ты не уйдёшь, — сказал он. — Автобус не ходит. Дорога одна. И она ведёт обратно.

Он протянул руку.

Аня смотрела на эту руку. Большую, тёплую, с широкой ладонью. Руку, которая кормила её. Руку, которая гладила её по голове. Руку, которая держала нож.

Она не взяла её.

Пётр Ильич не рассердился. Он просто кивнул — как будто ждал этого, — и взял её сам. За плечо. Крепко. Как берут за плечо ребёнка.

И повёл домой.

В комнате было тепло. На столе стояла тарелка с ужином. Котлеты. Пар шёл.

Пётр Ильич усадил её на кровать. Постоял. Посмотрел.

— Ешь, — сказал он. — И ложись. Завтра поговорим.

Он вышел. Замок щёлкнул.

Аня сидела и смотрела на тарелку. Котлеты были тёмные, толстые, с поджаристой коркой. Пахли тепло, сытно, знакомо.

Она не стала есть. Просто легла. Закрыла глаза.

И всю ночь слушала, как внизу, в подвале, кто-то очень тихо, очень терпеливо повторяет одно и то же слово.

Помогите.

К утру оно стихло.

Аня лежала и думала, что это слово она больше не услышит. Потому что теперь оно было её.

Глава 6:Откорм.

Дни перестали отличаться друг от друга. Аня не знала, сколько прошло — три дня, пять, неделя. Утро начиналось с запаха блинов, потом был обед, потом ужин, потом ночь. Между ними — ничего. Только окно, кровать, дверь. И тарелка. Всегда тарелка. Её не били. Не связывали. Не кричали. С ней обращались хорошо. Слишком хорошо. Вера Семёновна приносила еду три раза в день и ещё дважды — «перекусить». Пётр Ильич заходил вечером, садился на стул у двери и смотрел, как она ест. Молча. Спокойно. Если она не ела — он не злился. Он просто ждал. Сидел и смотрел. И от этого взгляда кусок не лез в горло, но ещё меньше лезло — не есть. Потому что она помнила: «Ты же не хочешь нас обидеть». Она ела. Сначала она пыталась сопротивляться. Отказывалась, отворачивалась, сжимала зубы. В первый день Вера Семёновна просто унесла тарелку и принесла её обратно через час — разогретую. На второй день Пётр Ильич сел напротив и сказал: «Ты можешь не есть. Но тогда мы будем кормить тебя сами». Он сказал это без угрозы. Как факт. Как человек, который просто объясняет правила. Аня ела. На третий день она перестала считать. Её кормили больше, чем она могла съесть. Блины, каши, супы, картошка, мясо — много мяса. Котлеты, отбивные, холодец, бульон. Вера Семёновна готовила постоянно, с утра до вечера, и всё это шло Ане. «Ты худенькая», — говорила она. «Тебе надо набрать». «Нам худые не нужны». Аня ела. И чувствовала, как тело становится чужим. Тяжёлым. Мягким. Как одежда садится теснее. Как щёки наливаются, как живот округляется, как движения становятся медленными, ленивыми, сонными. Она спала по двенадцать часов. И просыпалась уставшей. Однажды утром она посмотрела на себя в зеркало — маленькое, на стене, в ванной, куда её водили под присмотром. Из зеркала смотрела не она. Смотрела чужая девушка. Полная, бледная, с тусклыми глазами и мягким, обвисшим лицом. Аня долго смотрела на неё. Потом отвернулась. Она перестала думать о побеге. Не потому, что смирилась. Просто сил не было. Мысли стали вязкими, как сироп. Она лежала на кровати и смотрела в потолок, и в голове было пусто. Иногда она вспоминала Кирилла. Артёма. Фотографии на стене. Потом забывала. Потом вспоминала снова. Однажды вечером она услышала, как хозяева говорят о ней на кухне. Дверь была прикрыта, но не плотно. Аня лежала и слушала. — Ещё неделя, — сказал Пётр Ильич. — Может, полторы. — Я бы подождала до конца месяца, — сказала Вера Семёновна. — Пусть наберёт. — Наберёт. Куда денется. — Хорошая девочка. Тихая. — Тихая, — согласился Пётр Ильич. — Такие самые вкусные. Аня лежала и слушала. И ничего не чувствовала. Ни страха, ни злости. Только пустоту. Как будто это говорили не про неё. Как будто она уже была не здесь. На следующее утро Пётр Ильич принёс нож. Он не прятал его. Не угрожал. Просто взял с полки в кухне — длинный, тонкий, с деревянной ручкой — и сел точить. Прямо в комнате Ани. На стуле у двери. Медленно, ритмично, с расстановкой. Вжик. Вжик. Вжик. Камень скользил по лезвию, и металл пел. Аня лежала на кровати и смотрела. Не могла не смотреть. Он точил и поглядывал на неё — не зло, а как-то по-хозяйски. Как смотрят на работу, которую делают хорошо. — Зачем? — спросила она. Голос был слабый, чужой. Пётр Ильич не сразу ответил. Повёл ножом по камню ещё раз. Потом сказал: — Привыкай. Вжик. Вжик. Вжик. — Скоро, — сказал он. — Уже скоро. Он встал, провёл большим пальцем по лезвию — проверяя, — кивнул сам себе и вышел. Дверь щёлкнула. Аня лежала. Смотрела на дверь. И впервые за много дней почувствовала что-то. Не страх. Что-то хуже. Что-то холодное и липкое, что поднималось откуда-то из живота. Она поняла, что больше не человек. Она — еда. Ночью она не спала. Лежала и слушала. Внизу, как всегда, было тихо. Потом — шаги. Потом — голос. Но не тот, молодой, из подвала. Другой. Тонкий. Детский. Плач. Тихое, сдавленное всхлипывание. Где-то очень близко. Не в подвале. Рядом. За стеной. Аня села. Прислушалась. Плач не стихал. Кто-то плакал за стеной её комнаты. Там, где не было комнаты. Там, где был чулан. Она встала. Подошла к стене. Приложила ладонь. Стена была холодная. — Кто там? — прошептала она. Плач стих. Потом — шорох. Потом — тонкий, дрожащий голос: — Ты кто? Аня замерла. — Аня, — сказала она. — А ты? Молчание. Долгое. Потом: — Маша. Аня закрыла глаза. Прижалась лбом к стене. — Маша, — сказала она. — Ты давно там? — Не знаю, — сказала девочка. — Я спала. Я долго спала. А теперь не сплю. Аня стояла и слушала. И понимала, что это — не прошлая жертва. Это — будущая. Следующая. Та, кого привезут после неё. Или та, кого держат здесь давно, как держат скот. За стеной снова заплакали. Тихо, безнадёжно, как плачут дети, которые уже не ждут, что их услышат. Аня села на пол. Прислонилась к стене. И сидела так до утра, слушая. К утру плач стих. К семи внизу запахло блинами.

Глава 7:Ты почти готова.

Утром её разбудил Пётр Ильич. Он вошёл без стука, как входят в хлев, и сказал: — Вставай. Сегодня. Аня открыла глаза. Посмотрела на него. Не поняла. — Что сегодня? — Всё, — сказал он. — Пойдём. Он не стал ждать. Взял её за руку, потянул. Аня встала — тело было тяжёлое, чужое, — и пошла за ним. Вниз по лестнице. Мимо кухни, где Вера Семёновна мыла посуду и не обернулась. Мимо холодильника. К двери в подвал. Дверь была открыта. Свет горел. — Иди, — сказал Пётр Ильич. Аня спустилась. Подвал был тот же — стол, крюки, верёвки, фотографии на стене. Только теперь на столе лежала клеёнка. Чистая, новая, с цветочками. И рядом — нож. Тот самый. Длинный, тонкий, наточенный. Пётр Ильич подвёл её к столу. — Ложись, — сказал он. Аня посмотрела на стол. На клеёнку. На нож. — Пожалуйста, — сказала она. Голос был тихий, чужой. — Я не хочу. Пётр Ильич вздохнул. — Все не хотят, — сказал он. — А потом ничего. Привыкают. Ложись. Она не двинулась. Тогда он взял её за плечи — крепко, но без злобы, — и уложил на стол. Спиной на клеёнку. Она лежала и смотрела в потолок. Там, на потолке, были крюки. Она видела их раньше, но не понимала, зачем они. Теперь поняла. Пётр Ильич стоял рядом. Смотрел на неё. Не как на человека. Как на работу. Как на дело, которое долго делали и наконец закончили. — Ты почти готова, — сказал он. — Хорошая. Тихая. Мягкая. Сверху раздался голос Веры Семёновны: — Пётр, не тяни. Остынет. — Иду, — сказал он. Он взял нож. Аня закрыла глаза. Она не думала ни о чём. Не вспоминала. Не молилась. Она просто лежала и слушала. Тишину. Своё дыхание. Шаги Петра Ильича. И где-то далеко, за стеной, — плач. Тонкий, детский. Маша. Пётр Ильич наклонился. — Открой глаза, — сказал он. Аня открыла. Он смотрел на неё сверху. Спокойно. Ласково. Как смотрят на ребёнка. — Не бойся, — сказал он. — Я быстро. Он поднял нож. И в этот момент — в последний момент — Аня поняла, что сейчас умрёт. Не потом. Не когда-нибудь. Сейчас. И она закричала. Не от страха. От злости. От того, что всё это было зря. Что она не сбежала. Что она не боролась. Что она позволила себя съесть. Пётр Ильич не остановился. Он опустил нож. И всё стихло. Только где-то далеко, за стеной, кто-то очень тихо, очень терпеливо повторял одно и то же слово. Помогите. К утру оно стихло. Аня больше не слышала его. Она вообще ничего не слышала. Только запах. Тёплый, сытный, жирный. Запах варёного мяса. И голос Петра Ильича — спокойный, ровный, как будто он говорил сам с собой: — Хорошая была девочка. Тихая. Вера Семёновна сверху ответила: — Хорошая. Такие самые вкусные. И всё стихло. Навсегда. Тот, кто всегда рядом, никогда не спешит.