Точка давления

Глава 1

Бывает так: ты убежден, что в жизни все хорошо. Дома любят, на работе платят, родители живы, здоровы и не хандрят, друзья – надежная опора, быт устроен, стол накрыт, в политике все тихо и на улице весна, но все равно что-то не в порядке. Мелочь какая-то. Ощущение неровности, которое сам себе не объяснишь, но и смириться не можешь. Как маленький камешек в сапоге: пока идешь, наступаешь на него и морщишься, но когда снимаешь обувь и пытаешься вытряхнуть, ничего не выпадает.

Егор Светлов жил с таким камешком уже вторую неделю. Просыпался с плохим настроением, раздраженно толкался в метро, избегал коллег, возвращался домой хмурым и задумчивым. Пытался все разложить по полочкам и от этого бесился еще больше: не для него это - копаться в мозгах.

- Милый, все хорошо? – осторожно спрашивала Ира, его жена, обыкновенно покачивая на руках трехмесячную дочь Марусю.

- Ага, - отвечал мужчина резко и думал: «Что за идиотский вопрос! Сама-то не видишь?» Он хотел сказать куда больше этого «ага», но не мог. Не позволял себе. Он не ругался с женой и до рождения дочери, а теперь и подавно. Маруся, маленький цветочек жизни, была ребенком чутким и требовательным. И неутомимым. Она орала за двоих. А когда успокаивалась, после четырех часов воплей, и мирно посапывала в колыбельке, родителям было уже не до выяснения отношений. Надо успеть налюбоваться и перевести дух. Энергии у этой малышки много.

В середине второй недели у Егора с женой выдался спокойный час. Было девять вечера. Маруся невинно агукала в своей кроватке, мужчина устроился на диване с банкой пива и смотрел телевизор. Ведущий новостей рассказывал об успехах наших бойцов, затем переключился на Европу. Ира вернулась из душа и легла рядом с мужем. Прильнула к нему.

- Ты такой из-за нас, да? – спросила она тихо.

Егор вздрогнул.

- Что? Нет, солнышко! – Он обнял супругу за плечи. Та всхлипнула. – Вы мои самые любимые девочки, слышишь?

- Ты на нее не злишься?

- Нет! Никогда!

- Ты такой… замкнутый последние дни. Мне не по себе.

- Прости, зайчик. – Мужчина поцеловал жену в макушку. – Прости меня.

- В чем дело? Работа? Отцу хуже? Опять почки?

- Ничего, слава Богу.

- Тогда что?

Егор вздохнул. Если бы он только знал. Если б только понял.

- Может, оставим Мусю твоей маме на выходные? И сходим куда-нибудь? Или просто поваляемся?

- Милый… Она не возьмет. Она в том месяце нам много помогала.

- Не возьмет?

- Ладно, возьмет, но обидится. Я не хочу ее злить.

- Ну ясно. А все время подшучивала, помнишь. «Где внуки, где внуки».

- Это не одно и то же.

- Да уж, конечно.

- А давай твоим родителям оставим. – Ира повернулась и посмотрела мужу в глаза. – Когда такое вообще было?

- Ты же знаешь, они не могут.

- Но ты сказал, что у отца все в порядке!

- Он в порядке. Но...

- Но?

- Человек болеет. Дай ему отдых.

- Я тоже хочу отдохнуть. А ты не хочешь?

- Слушай. Твоя мать нам так помогала, да? А мои родители...

Малышка громко и тонко пожаловалась на что-то, но замолчала.

- Мои родители, - продолжил Егор шепотом, - поменялись с нами квартирой, чтобы мы жили в черте города и было больше места.

- Какие молодцы. Это будет их единственное участие в воспитании внучки?

- Не язви. Я тебе уже сказал: отцу нужен отдых, а с Мусей много мороки.

- Ах, мороки много?

- Да! А что тут такого?.. – В ответ полетели еще какие-то слова, и Егор сказал: - Ладно, все! Все. Давай закончим.

Молодые родители полежали, обнявшись, потом молча разделись и легли спать. В три или четыре часа утра их снова разбудили вопли. Егор научился спать под них, хотя назвать это полноценным сном было сложно. Полусон, дикий, рваный, ненадежный, после которого приходилось накачиваться кофе, как умирающему от жажды - водой.

- Эй, растяпа! Смотри пальцы не отруби! – шутили каждое утро коллеги Светлова по цеху. Тот сухо улыбался и кивал. Да, порой до этого было недалеко. С токарным станком шутки плохи, и даже с молотком или напильником нужно быть аккуратнее. Егор работал в конторе по производству мебели. Точнее, это был сплав фабрики и магазина. От фабрики - широкое производственное помещение, где пилили, стругали, покрывали дерево маслом и вели остальные работы. От магазина – небольшой закуток рядом с цехом, с расставленными у стен столами, на которых стояли компьютеры не первой свежести. Егор и другие рабочие делали мебель, в основном на заказ, их коллеги – обзванивали потенциальных клиентов и искали сами эти заказы. Третьим помещением был кабинет начальства, где директор и главный бухгалтер в одном лице, мужик приземистый, лихой, с черной барсеткой на поясе, принимал и выдавал наличность.

- Ну что ты нос повесил, Светик? Где твои шутки-прибаутки? Все в порядке? Дома все хорошо?

- Ага, - отвечал Егор и тут.

В пятницу на той же неделе, когда состоялся разговор с женой, Егор и его товарищ, Максим Миронов, закончили смену и вышли на крыльцо: покурить и разойтись. За эти дни от Егора, хмурого и молчаливого, оградились все, кроме Макса. Тот и сам был таким, мрачноватым типом. Мужики курили молча, потом Миронов сказал:

- Сегодня у Витальича День рождения. Юбилей, полтинник. Он всех в бар зовет.

- Да? Я только сейчас узнал.

- Тебе не сказали.

«Ну, сейчас и этот начнет», - подумал Егор. Но Максим не начал, сказал только:

- Пойдем с нами. Развеешься. Тебе нужна компания, нужно выпить. Ирка поймет.

- Не могу.

- На пару часиков всего.

- Не могу. Макс... Эх. Тебе не понять.

Миронов, человек не то, что не семейный, а даже неженатый, пожал плечами.

- Как будто в упрек говоришь. А на самом-то деле что?

- Что?

- Сейчас я с мужиками в бар, там может наклюнется кто. И вечер покажется уже не таким тоскливым.

- Ну и сколько это будет продолжаться? - улыбнулся Егор.

- Как минимум этот день. А дальше посмотрим. - Максим затянулся сигаретой. - Ты так говоришь, будто уже десять лет в браке. Нет! Сам же недавно таким был! Я помню, мы с тобой все время ходили по клубам! Когда, года два назад?

- Ага. Кстати, я так и познакомился с Иришкой. Было хорошо, но пора остепеняться. Пора.

- Супруге наверняка тоже тяжело отвыкнуть. Сходили бы куда-нибудь вместе. Неужели нет подруг, друзей, кто с ребенком посидит? Няньку наймите, в конце концов.

- Дорого. А друзья-подруги такие: в клуб с ними можно, а ребенка не доверить. Машка, она... Тяжелая. Крикливая до ужаса. - Егор взглянул на наручные часы. - Поэтому сегодня я пас. Я нужен дома.

- Домой нельзя с красным, иначе закрасишь все, - сказал вдруг кто-то за их спинами. Ребята обернулись. В дверях стоял Гоша, племянник директора. В мешковатой одежде, с грязными волосами, парень походил на дурачка, и таковым его и считали. Даже шеф над этим посмеивался.

«Странно. Обычно молчит как рыба», - подумал Егор, а Максим рыкнул:

- А ну-ка пшел вон!

Гоша поспешно убрался.

Ребята постояли еще немного, побросали окурки, и Егор с некоторой грустью поехал домой. «Нельзя с красным». А что в нем красного? Весь негатив, раздражение и злость он оставляет на пороге. Он - муж и отец. И любит своих девочек. Не может быть по-другому! Это истина. Порой дома непросто, очень непросто, но усталость, физическая и моральная – она снаружи, а вот камень внутри. Что-то корявое и странное. Поскорей бы уже выяснить, что. Егор чувствовал, что застрявший кусок гальки может разносить кожу до кровавого волдыря.

На следующее утро его разбудил плач дочери. Опять. Было шесть часов утра. «Ну-ну, моя хорошая, тихо, тихо, не плачь», - увещевала Ира ослабевшим голосом, баюкая Марусю на руках. Та продолжала истерить. Егор умылся, заварил кофе и, уставший от криков (да, он устал! Наслушался! Что в этом такого?) решил съездить в контору. Начальству было до лампочки, когда кто работал, платили одинаково. Главное, чтобы план выполнялся. «Деньги нам нужны, - сказал Егор жене с усталой улыбкой. – На одни только памперсы сколько уходит! Я ненадолго, малышка».

Хлопнула дверь.

Настала тишина.

О, какое волшебное чувство! Тишина. Она была похожа на прекрасную лирическую песню, со своим мотивом и своими инструментами. Пение птиц, лай собак за окном не сбивали ее, наоборот, они были ее частью. Собаки – гитары, а птицы – флейты. Они выводили правильные, без ноты фальши звуки тишины. Тишина заполняла ушные раковины и падала в слуховой проход, к внутреннему уху, ложась на него мягко и нежно, с пониманием и лаской. Совестливо было слушать эту песню, приобщаться к ней. Совестливо, но приятно.

Егор вышел на лестничную площадку. Пыль неторопливо кружилась в лучах солнца. Мужчина закурил. Вот еще одно удовольствие, которое дома под запретом! Они жили в старенькой «хрущевке» на окраине Санкт-Петербурга, на восьмом этаже, но вызывать лифт Егор не стал. Медленно перебирая ступеньки, он спустился вниз и вышел на свежую улицу.

- О! Дарова, сосед!

На лавочке у подъезда сидел грузный мужчина в трениках и зимней куртке, накинутой на белую майку-алкоголичку. Он пьяно улыбнулся и помахал рукой.

- Вадим, - кивнул Егор.

- Что, не спится?

- Нет.

- Бляха, ну девчонка у тебя орет будь здоров. – Язык у Вадима ворочался с трудом. Уже накатил или не отошел от вчерашнего. Он жил прямо над Егором, но, к своей чести, никогда не буянил и не доставлял проблем. Просто тихий, опустившийся человек.

- Ага.

- У моего сынишки также было. Я на стенку лез. До года потерпи, родной, там получше будет. А потом голова от другого заболит, хе-хе.

Он потянулся во внутренний карман куртки и достал сигареты и зажигалку. Щелкнул: вхолостую. Щелкнул еще раз. Неожиданно этот простой жест и звук вызвал у Егора острое чувство ненависти. Чирканье кремня ударило по ушам. Сердце кольнуло. Егор сморщился. «Что же это со мной?» А затем подумал: «Если у этого козла получилось, чем я-то хуже?»

А Вадим все чиркал колесиком, пытаясь добыть огонь.

- Зараза!

- Хватит! – не выдержал Егор. – Не делай так.

- Прикуришь, родной? – Вадик протянул к Егору трясущуюся руку с сигаретой. Глаза блестели, как у нищего на паперти.

Мужчина поджег папироску соседа своей зажигалкой, с кнопкой, подавив желание выкинуть и то, и другое, и крепко набить алкашу морду. Вместо этого он живо зашагал прочь. До станции метро было девять минут, и как ни хотелось растянуть прогулку, Егор одолел дорогу за семь. Произошедшее стучало в голове тупым клювом, но пускать эту птицу на порог Егор не стал. Это для невротиков и зануд. Понял он только одно: камешек уже натер мозоль, только где-то между полушарий, и давить на нее было больно и опасно.

«Надо забыть. Отвлечься». Глуша себя, мужчина доехал до нужной станции, вышел и добрел до офиса.

В цеху, несмотря на раннее субботнее утро, трудились двое его коллег. Им-то что не сидится дома? Мужчина коротко поздоровался с ребятами и занялся своим делом. Его ждал «комод в итальянском стиле», как обзывало его руководство и заказчик. Что тут итальянского, сказать сложно; ну, за дизайн отвечает секретарша директора, пусть так и будет. Не за упругую грудь он ведь ее держит! Егор обработал и прикрутил к комоду ножки и дверцы. Теперь оставалось украсить его резными узорами и залакировать, но за это отвечает другой специалист. Покончив с ручным трудом (как приятно размять мускулы!), мужчина занялся чертежами и сметой для будущей заготовки. Под смех, разговоры и ноющий звук напильников работалось плохо, и Егор решил переместиться в колл-центр. В выходной там должно быть если не пусто, то поменьше народу.

Как оказалось, в кабинете находился всего один человек. Гоша. Светлов, увидев его, застыл на пороге. Парень стоял посередине комнаты, прижав к груди какую-то книжонку. Стоял и смотрел, то ли в глаза вошедшему, то ли прямо за них.

- Здорово, Гоша.

Пацан не ответил.

- Сядь куда-нибудь. Сядь, говорю!

Тот послушался. Устроился за ближайшим столом, раскрыл книжку и согнулся над ней в три погибели. Егор с подозрением следил за коллегой. Тот не двигался. Худой и высокий, с тонкой шеей, он напоминал скрюченный гвоздь, который пытались забить, но промахнулись по шляпке.

«Вот и хорошо, - подумал мужчина. – Так и сиди, молча, и не отсвечивай». Мебельщик устроился за столом у противоположной стены и попытался заняться работой, но чудик, сидевший рядом, его не отпускал.

Гоша появился в компании полгода назад. «Племяш мой, - объявил директор однажды, представляя застенчивого несуразного переростка. На вид ему было где-то от шестнадцати до двадцати пяти. - Посидит у нас, поучится. Вы ему че-нибудь эта, подкиньте полегче. Лады?» Желающих взять новичка на поруки не нашлось, но начальник и не давил. Парень, как котенок-оборванец, то пропадал, то снова объявлялся в конторе, шатаясь в цеху или среди обзвонщиков. Никто с ним не подружился: на кумовство смотрели неодобрительно («Не делает нихрена, а зарплату небось получает за двоих!» - жаловались друг другу рабочие), да и в целом типчик вызывал отторжение. Ходил, бормоча что-то под нос, мужчин избегал, женщин тем более, но частенько пялился на них. Все время то с книгой, то с тетрадкой, в которой писал что-то («Стихи! Точно стихи! Поэт растет», - смеялись за его спиной). Одежду носил грязную и не по размеру, волосы всегда в перхоти, и даже чувствуется легкий запашок. Поговаривали, что директор его держит как номинала: тут распишись, там распишись, в накладной да в договоре. Вопросов никаких, а деньги осваиваются.

Кульминацией стал случай, странный и даже тревожный, произошедший в середине января. Рабочий по имени Дмитрий Колышев, человек опытный, но большой любитель выпить, занимался на токарном станке, недоглядел и вместе с куском древесины пустил под пилу собственную руку. Лезвие прошлось по локтевой кости и едва не отрубило кисть. Гоша единственный оказался рядом с ним, в цеху. Вместо того, чтобы бежать за помощью, он присел над мужчиной, валяющимся на полу, орущим, поливающим все кровью, и смотрел, внимательно смотрел, словно изучая. На крики прибежали девчонки из колл-центра. Вызвали «скорую», и Колышева госпитализировали.

- Этот имбецил и туда приходил, - рассказывал потом Дмитрий коллегам, теперь уже бывшим: рука так и не зажила нормально, и работать он не мог. - Да-да. Стоит, чудила, в дверях, медсестры на него кричат, чтобы не мешался, а он стоит, с целлофановым пакетиком апельсинов - ну, видно, где-то прочитал, что их надо в больницу приносить, понял ты? – стоит, подходить ко мне не решается. Жуткий, блин. Я помню, как он надо мной нависал. Так глаза в глаза посмотреть не может, а тут - уставился и зырит. Псих чертов. Как сарыч, понял, да. Как падальщик.

- Его бабы так и нашли, - поддакнул кто-то. – С ветровкой в крови, даже, говорят, на волосах кровь твоя, а он стоит и смотрит.

- Маньяк.

Терпеть чужака больше не захотели. С директором поговорили открыто, но тот лишь отмахнулся. «Да, может, башка у пацана не ку-ку, но вреда он не делает. Остается Гоша. Остается, мужики». Что тут попишешь? До травли рабочие не опускались, но холода и неприязни уже не скрывали. Гоше было все равно. Или не было, но кто его знает. Он жил в своем мире, ни с кем не общался, просто терся где-то неподалеку. Может, ждал еще одной травмы. Егора передергивало при мыслях об этом.

С пацаном все привыкли держать ухо востро, как бы чего не выкинул, но мужчина, не выспавшийся, быстро расслабился за монотонной работой с обмерами. Высота метр восемьдесят... Ширина метр двадцать... Глубина шестьдесят... Глаза с трудом различали начирканное карандашом. В самый раз закрыть их и покемарить. Когда Егор уже начал соблазняться этим предложением, он заметил тень над собой и поднял взгляд.

- Они идут на красные мысли.

Парень стоял у стола, практически касаясь руки Егора. Смотрел вниз. В своем объемном худи и с тощей шеей он и впрямь напоминал падальщика, нахохлившегося грифа.

«Опять про свой красный. Совсем до шизы дошел». Мужчина подавил зевок.

- Ага. Как скажешь, Гоша. А теперь отойди подальше. - Он повел вытянутой рукой, отодвигая нежеланного собеседника.

- У тебя красные мысли.

- Сядь обратно и не мешай.

- По линии метро Девяткино-Ветеранов, красное, по линии обложки, красное, по линии циркулярной пилы, красное. Они идут на мысли, я их вижу. Они без халатов, издалека похожи на людей, как дядя, но со мной общаться не стали. В больнице без халатов, по линии врачей - не врачи…

- Заткнись, Гоша. Вот честно, просто заткнись. Что ты ко мне пристал, а?

- Там. У столба. Пришел на твои мысли.

Егор посмотрел на парня. Тот глядел на окно. Он дрожал. Голубые глаза, почти занавешенные челкой, одновременно сияли жадностью и были пустыми. В Егоре дрогнул какой-то нерв. Он встал и подошел к окну. Ну что тут? Обычная улица, солнце на асфальте, черные от грязи обочины и газоны, островки снега, похожие на сахар. Машины и люди. «Идиот, - обругал сам себя Егор. – Нахрена я ему потакаю?»

- У столба, - шепнул Гоша, оказавшийся рядом. – Стоит без халата.

- Кто?

- Не тень. Не часть столба. Не человек. – Пацан ткнул пальцем. Мужчина присмотрелся.

- Никого там нет… - Но в отблеске луж, в легком мареве, в солнечном блике от капота проезжавшего автомобиля ему вдруг почудилась широкая ухмылка без лица и туловища. Ухмылка шипела. Светлов не мог объяснить сам себе, как это возможно, услышать что-то на таком расстоянии, но он слышал шипение. Было в этой бестелесной ухмылке и еще что-то, что-то жуткое и древнее...

- Пропустил через себя человека, - пробормотал Гоша. – Как турникет в метро Девяткино-Ветеранов, красное.

Егор тряхнул головой, и наваждение ушло. Никакой шипящей ухмылки. Что за глупости! Он просто дремлет на ходу.

Гоша завелся снова:

- Я читаю словари, я читаю книги с красной обложкой, я меняю местами буквы, чтобы составить письмо для людей без халатов. Есть буквы красные, такие, как «О», есть буквы более белые, такие, как «М» и все по линии «М»…

- Задолбал ты меня, Гоша, честное слово. – Егор нахмурился. От болтовни у него заныла голова и обострилось болезненное, сухое чувство недосыпа. – Нет там никого. И не говори со мной больше. Ни слова. Или я тебе втащу. Я клянусь, я тебя ударю. Я больше так не могу, Гоша! Я устал!

Мужчина вернулся за стол и с остервенением продолжил работу над чертежами. Гоша растворился где-то за его спиной. Был – и не стало. «Тем лучше», - подумал Егор. Этот псих лез прямо туда, в голову, где мозоль от камня, он дул на костер под котелком, а там и так все кипело, хлопала крышка и лопались пузыри. Не надо! Не надо. Поспокойнее. Потише. Пусть кипяток остывает. Пусть заживает мозоль. Прошел час, а может, все полтора. Егор, проголодавшись, прервал работу и обернулся. Парня в кабинете не было. Мужчина поднялся, оделся и пошел искать ближайшее кафе.

На том месте, куда показывал пальцем блаженный, никого, конечно, не оказалось.

Егор зашел в «Бургер Кинг» - в фастфуде всегда все дешево, - заказал комбо-обед, сел за столик и только тогда понял свою ошибку. Тут кругом была молодежь, дерзкая, пошлая и громкая. Мужчине хотелось наорать на каждого выпендривающегося пацана, на каждую тупую девочку. Вместо этого он сидел, жевал свой гамбургер и ненавидел их всех. Сжатая до максимума пружина. Если долго сжимать материю, то получишь убийцу, пожирателя времени и пространства - черную дыру. А если долго сжимать сознание? Личность? В голове снова всплыла увиденная из окна ухмылка. Егор оглядел заведение мрачным взглядом. Улыбок тут было много, но в его сторону никто не смотрел. Видимо, мысли читались на лице, как предупреждающая вывеска.

После обеда Светлов вернулся в контору. Гоши не обнаружилось. Мужчина придумал себе еще пару заданий, занял себя на несколько часов, а к семи вечера поехал домой. Улыбки виделись повсюду, и каждой хотелось выбить зубы, но на бестелесность никто не претендовал. Размышляя обо всем, Егор внезапно понял, что же еще ужаснуло и привлекло его в том видении. Однажды один маленький мальчик, читая сказку Кэролла «Алиса в Стране чудес», так испугался картинки Чеширского кота, что заплакал, и папа, непогрешимый суровый великан, накричал на него и поставил в угол. А мальчик лишь заревел сильнее, ведь он не был виноват в том, что боится. В углу ему тоже мерещилась оторванная от лица ухмылка, и тогда за дело взялся ремень отца.

Егор вслух засмеялся, вызвав пару косых взглядов. Чеширский кот! Ну надо же! И что могло его пугать в той глупой картинке?

Вот и нужная станция метро. Как в обратной перемотке: дорога, восьмиэтажка, лавочка у подъезда. Вадима тут уже не было. Никого не было. Егор посмотрел на ступеньки крыльца: надо как-то одолеть их. Как-то надо. Он раскурил сигарету, а потом достал из кармана смартфон и позвонил матери.

- Алло! Да, Егорка! Привет! – Голос у женщины был зычный, смешливый. Звали ее Анна Семеновна, и в свои шестьдесят она сохраняла ту же бодрость и пофигизм ко всем тревогам, какие Егор помнил с детства.

- Привет, мам.

- Привет, дорогой. Ну как дела у тебя?

- Все нормально, потихоньку. Работаю.

- Как Иришка? Маруська?

- Хорошо. Маруся все кричит, - усмехнулся Егор.

- А, да это ничего. Ты такой же был.

- Я помню, ты говорила.

- А потом как отрезало. Так что все образуется.

- Образуется, да... Ну а ты как? Как папа? Не хуже?

- Болеет, - вздохнула женщина. – Болеет. Почти не ходит. Дать его? Хочешь поговорить?

- Нет, - ответил Егор почти сразу же.

- Уверен?

- Да. Пусть отдыхает. Не хочу отвлекать.

- Да ну, брось! Ему будет приятно. Сейчас дойду... Сереж! Сережа!

- Мам, хватит! - Егор вмиг похолодел. - В прошлый раз вышло неудачно. Я не хочу.

- Неудачно? Ах, ты про приступ? Я же говорила, ты не виноват. Такое случается.

- Я знаю. Но я не хочу. - Егор со стыдом вспоминал тот звонок. Слышать кряхтение и внезапный крик боли отца было чем-то до странности интимным и кощунственным. - Я позвоню ему, когда здоровье будет получше. Обещаю.

- Смотри сам. Врачи говорят, таблетки должны помочь. Скоро пойдет на поправку.

- Когда?

- Да еще две-три недели.

- Я понял. Слушай, мам… Хах. Я тут вдруг вспомнил… Помнишь, у нас была книжка Кэролла? «Алиса в Стране чудес»?

- Ну, наверно, была. А чего? Машке-то рано еще.

- Конечно, рано. Я просто… Там была картинка, рисунок Чеширского кота. Даже не кота, а его ухмылки, плывущей по воздуху. И я, вроде, очень ее пугался. Помнишь такое?

- Нет. Что-то не вспоминаю. А ты к чему это?

- Не помнишь? Я, кажется, плакал сильно.

- Чего это на тебя нашло? – Анна Семеновна рассмеялась.

- Да не знаю даже, мам. Просто вспомнил. – Егор мотнул головой.

- Понятно. Ладно, пойду я, Егор, надо готовить...

- Подожди! А вы можете... вы не возьмете Марусю на выходные?

- Ой, нет, ты что. Я же тут не разорвусь. – Женщина снова засмеялась. – А Иринина мать не поможет?

- Да, - смог улыбнуться Егор. – Да, наверно, убедим.

- Только не увлекайтесь. Ира же у тебя не кукушка. А то забудет Машка и лица ваши родные.

- Ха-ха. Главное, чтобы лица бабушки с дедушкой она тоже знала.

- Узнает, узнает, а то как же. Сережа поправится, будем в гости к вам ходить, чай пить.

- Да уж…

- Сынок, ты чего, переживаешь? Не бойся! Все справляются, мы вон с тобой справились, и вы сможете. Ира девушка хорошая, ты работящий. Не вы первые, не вы последние, Егорушка.

- Да, пожалуй... Ну, ладно, мам. Ужин не ждет, да? Я тоже пойду к своим. Передавай отцу привет.

- Обязательно. Пока, родной. Целую.

- Пока, мам.

Мужчина прервал звонок. Постоял еще немного, затем перемотка вернулась: крыльцо, подъезд, пыль, лестница на восьмой этаж. Дверь. Поворот ключа. Прихожая. Егор только скинул ботинки, а к нему уже спешила супруга. «Ой, Маруся, смотри-ка! Кто это там? Тише, тише! Смотри, зайка! Это папа вернулся!»

- Привет, мои хорошие! Она все плачет?

- Ага. Подержи-ка Мусю, папа. Мне надо отдохнуть.

«Как будто и не уходил», - подумал Егор, принимая на руки визжащую, раскрасневшуюся дочурку.

Вдвоем они исследовали кухню и ванную. Девочка не проявила интереса ни к погремушкам с сосками, ни к магнитикам на холодильнике, ни к ложкам, кружкам, полотенцам, зубным щеткам или пальцам отца. Егор вернулся в комнату. Ира лежала на кровати навзничь.

- А ты ужин не готовила?

- На столе что-нибудь есть?

- Нет.

- Ну а зачем тогда спрашиваешь? Ты же видишь, какая она. И так весь день. Свари себе сам пельменей, Егор. А? Пожалуйста.

- Ты ведь, бл*ть, не можешь просто сказать «нет». – И мужчина унес ребенка на второй круг прогулки по квартире.

Спустя полчаса Егор уложил Марусю в кроватку (бросив Ире: «Просто качай ее! Она успокоится!») и стал готовить себе ужин. Газ горел синим цветком, в видавшей виды кастрюльке закипала вода. Знакомый образ. Егор снова рассмеялся вслух. Он сидел на подоконнике, опираясь на вытянутые ноги, и чиркал зажигалкой. Движение было тупым, машинальным. Вдруг мужчина поймал себя на мысли, что это не его зажигалка, а вадимовская, с колесиком. Откуда она тут взялась? Неужели утром он отнял ее у пьяницы? Чирк. Чирк. Кресало задевало кремень. Булькала вода. Беззвучно, после тихого шипения, выходил из конфорки газ.

А затем раздался звонок в дверь.

Егор аккуратно вышел в прихожую и посмотрел в глазок. Мужчина. Вполне видимый, без улыбки. В какой-то темной одежде. Возможно даже, это был халат, так что предупреждения Гоши тут лишние. Егор приоткрыл дверь, оставив натянутой «цепочку».

- Здрасьте?

- Добрый вечер, - сказал гость.

- Вы кто?

- Егор, мне нужно войти.

- Вы из коммунальных служб?

- ...Да.

- По какому поводу? Что-то проверяете?

- Именно так. Я что-то проверяю.

- Газ?

- Да.

- Вы слесарь? Мастер?

- Мастер, можно сказать и так.

- А что с газом-то? Прорыв?

- Похоже на то. Где-то по линии вашего стояка.

Егор прикрыл дверь, снял «цепочку» и пропустил слесаря в квартиру. Теперь он разглядел – на нем был темный комбинезон. Униформа, как и халат у врачей. Значит, предупреждения все-таки лишние. Волосы густые и черные, как смоль, большой квадратный подбородок. Мужчина зашел и стал топтаться в прихожей, ожидая дальнейшего приглашения.

- Да, да. Разуйтесь, пожалуйста, вот тапки. Кухня там.

Мастер переобулся и прошел по коридору. Хозяин дома семенил рядом.

- Давайте я это уберу… - Он торопливо взял прихватку и снял с плиты закипевшую воду под пельмени. – Все.

- Хорошо. – Мужчина вздохнул с удовлетворением и оглядел сверху донизу темно-зеленую газовую трубу.

- Я вам нужен?

- Нет.

- Точно? Я с инструментом работать привык, руки растут откуда надо.

- Не нужны. Побудьте с семьей.

Егор, больше не задавая вопросов, кивнул и вышел из кухни. Приоткрыл дверь в комнату: тишина. Свет был выключен. В полумраке виднелись два неподвижных силуэта, каждый в своей постели. Его девочки. Его любимые девочки.

Егор пристроился к жене, та даже не шевельнулась. Наверно, крепко спала. Мужчина зарылся лицом в ее волосы.

- Это слесарь, пришел чинить газовую трубу. Какой-то прорыв или что-то типа того. Надеюсь, стучать не будет, чтобы Мусю не напугать. - Он приподнял голову. - Слава Богу, она спит. Что за батарейки у этого ребенка, да?

Женщина не отвечала.

- Слушай, Ириш. Прости меня. Я не хотел грубить. Ты знаешь, я какой-то взвинченный последнее время. И это не из-за вас, нет. Я уже говорил. А почему - так и не выяснил. Но я уверен, все устаканится. Надо просто пережить это, переждать...

- Ах, Егор, - произнесла темная фигура, - лучше бы мы оставили ребенка моей маме на выходные.

Мужчина промолчал. По спине пробежали мурашки, руки покрылись гусиной кожей. Его прострелило чувство оторванности, неправильности происходящего. Силуэты жены и дочери смешались с темнотой комнаты, а сама комната как бы вышла из нее, стала реальней, отчетливее, будто раскрытая пасть крокодила, выплывшего из мутной воды. Раздалось шипение, похожее на тихий смех, и Егор инстинктивно закрыл глаза. Только не смотри! Не смотри в угол! В груди гулко и отчаянно забилось сердце маленького мальчика. Это ведь та самая комната. С тем самым углом. Детство, с его яркими образами и кошмарами, всегда жило здесь, в родительском доме, как отброшенный бабочкой кокон. А в детстве взрослая жизнь – лишь очередная игра.

Егор встал и, спотыкаясь, выбежал из комнаты в коридор. Здесь отпустило. Дрожь и страх упали на пол, как ржавые латы, и мужчина вздохнул свободнее. Перевел дух. Снова стал взрослым и сдержанным. Вытерев холодный пот со лба, придав лицу серьезное выражение, Егор зашел на кухню. Мастер в темном комбинезоне сидел на табуретке, подняв голову, и все также глядел на газовую трубу.

- У вас все в порядке? - поинтересовался хозяин дома. - Я слышал шипение.

- Шипение, вот так.

- Это от утечки газа?

- Здесь нет никаких утечек.

- Тогда от чего?

- Вы знаете, Егор, - мягко промолвил гость. - Никаких утечек, а значит, никакого шипения. Вам показалось. С другой стороны, газ дело нешуточное. Вы молодец, что обратили внимание.

Светлов хмыкнул. По горлу прошла приятная судорога, теплой волной отправившись в самое сердце. Мужчина взял табуретку и сел рядом с гостем.

- Как думаете, все будет в порядке?

- Порядок - это вещь общая, - сказал мастер. - Это состояние системы. А система создает собственные нормы и правила, которые недоступны извне. Так что в системе всегда все в порядке.

- Ишь ты. - Егор усмехнулся. - Как глубоко! Необычно услышать такое от простого слесаря. Ну а что про мою ситуацию скажете?

- Вы переходите из одной системы в систему. И будете в порядке, если безболезненно примете новое состояние.

Мужчина нахмурился.

- Это что значит? Трубы меняют, что ли? По дому?

Мастер вздохнул.

- Можно сказать и так.

- Вы и мне будете менять?

- Как бы вам сказать. Я не специалист по замене и вообще никаких работ как таковых не веду. Я диагностирую. Делаю подсказки. Помогаю обретать знания.

- Ну и что скажете? - Хозяин квартиры махнул рукой на трубу. - Эту нужно менять? Вы хоть осмотрите ее?

- Вижу все прекрасно.

- Не уверен. Нет, правда. Час вообще-то поздний, у меня дочка спит, а мне еще сотню дел надо переделать. Давайте закончим побыстрее.

Мастер молчал.

- Да что вы просто пялитесь на эту несчастную хреновину? - Светлов вскочил на ноги. - Подойдите и посмотрите как следует. Скажите, что делать. Вы слесарь или кто? Я ведь вашему ТСЖ деньги плачу! Безобразие!

- Вот так, хорошо, - сказал гость. - Больше напора. Не сдерживайтесь.

Но Егор уже осекся и сел обратно.

- Простите. Видимо, погорячился...

- Если поток, - сказал мужчина в комбинезоне, - будет двигаться под давлением, который оболочка не сможет выдержать, это приведет ко взрыву.

- Я в порядке.

- Егор, когда была последняя проверка?

- Не знаю, - ответил тот.

- Ремонт?

- Это квартира моих родителей. Я не знаю.

Лицо мастера стало серьезным.

- Мне важно это знать. Может, позвоним им? Позвоним вашему отцу?

В горле пересохло, и Егор проглотил слюну.

- Нет. Не нужно его отвлекать. Он болеет.

- Вы не хотите слышать его голос? Его слабый, смертный голос?

- Не хочу, - прошептал мужчина.

- Тогда вам надо стать его голосом. Итак. Когда была последняя проверка?

- Слишком давно.

- Ремонт?

- Не делался.

- Последний вопрос, Егор. У вас сегодня были красные мысли?

Светлов прикрыл глаза и улыбнулся. Чувство реальности снова ушло, как уходит наваждение. Все двигалось в обратную сторону: от зыбкой иллюзии нормальности к спасительной и единственной верной галлюцинации. Мужчина погрозил гостю пальцем.

- Вы не слесарь. Не мастер по починке.

- Нет.

- Я так и думал. Я раскусил тебя! Надо было сразу поверить Гоше. Вот зачем ты здесь, ты, исчадие, обманщик. Только ничего ты не добьешься. Никаких красных мыслей у меня не бывает.

- Егор…

- Ничего! Ничего там нет! Все белым-бело!

- Хватит! – громыхнул мастер, поднимаясь. Его голос исказился, стал грубым, низким, электрическим. Егор вскочил следом. Табуретка упала на пол с громким стуком. Он попятился к стене, нащупал ее взмокшими и холодными пальцами и вжался, как только мог. Не в силах оторвать взгляд, он смотрел на силуэт гостя, окутанный теперь белесым свечением. Вся остальная кухня погрузилась во тьму.

- Красные мысли, Егор, - отчеканило ночное создание. - Сегодня. Вчера. Последние две недели. Они мучают вас?

- Кто ты? - произнес мужчина сдавленным голосом.

- Всего лишь дух. Падальщик. Проводник. Последнее лицо на свете. Не бойся меня, человек. Я встречал много таких, как ты. Мы живем рядом с вашей культурой уже очень давно. Психопомпы, валькирии - вот немногие наши имена. Мы древнее вашего страха перед нами. Так что не бойся и ответь мне, как подсказывай тебе твое юное сердце.

- Нет. Я люблю их. Не тронь мою семью.

- Ты лжец.

- Я не лгу!

- Мы приходим туда, где чуем их! - Белое пламя вокруг силуэта разгорелось сильнее. - Словно акулы на запах крови. Красные мысли. Вестники трагедии. Несчастья. Беды. Вестники убийства. Все вы, люди, грешны ими, но в этом нет ничего плохого. Такова ваша природа. Таков порядок вашей системы.

- Оставь меня в покое!

- Я вижу, твой страх перед собой сильнее страха передо мной. Но как только ты узнал меня, отделил от неизвестности, то перестал бояться. Так и каждый ваш страх, люди: пугает, властвует вами, пока остается не назван, невидим, не оплакан или не осмеян. Встреть его лицом к лицу! Скажи!

- Да! - Перед глазами все расплылось, и Егор заплакал. Он сполз на пол и просто рыдал, как ребенок, не знающий еще о нормах приличия, не знающий о том, как стыдно быть слабым. Он плакал искренне, навзрыд, смешно и тонко, и соль, которая попадала на раны, чудесным образом заживляла их. - Господи, да. Они сидят во мне, эти чертовы, чертовы мысли… Я доведен. Я почти не сплю. И я… Я хочу задушить ее, просто сжать ей горло и заткнуть уже наконец. Боже…

И речь полилась, вместе с потоком слез. Слова были похожи на тонкие острые нити, которые Егор вытягивал прямо из головы. Нейроны заполняли пустоту, росли, и белое вещество мозга оживало, обретало дыхание и свободу. Шли минуты, а может, часы, дни и года, а Егор все говорил, говорил, говорил…

- Все готово, - раздался вдруг голос мастера, обычный человеческий голос. Мужчина поднял глаза. Ни мрака, ни свечения. Обычный работяга. Ночной гость стоял над ним и протягивал руку. Светлов взялся за нее, и слесарь помог ему встать.

- Вы все исправили? - спросил Егор тихо.

- Вы исправили. Хотите узнать, что это было?

- К-конечно.

И мастер вытянул вперед руку. Перевернул, разжал кулак. На ладони лежал камешек.

- Небольшой засор. Такое бывает.

- Просто камень? - нахмурился Егор.

- Возьмите. Проверьте сами.

Мужчина подхватил маленький серый осколок двумя пальцами и положил на свою ладонь. Теперь это был уже не камень, а лист, свернутый в тугой комок. Егор раскрыл его. Ну конечно. Та самая страница и та самая иллюстрация.

- Вы оставили его внутри, когда-то давно. Спрятали так хорошо, что сами забыли.

- Значит, теперь все будет в п... Все будет хорошо? - с надеждой спросил Светлов. – Вы вынули эту мерзость у меня из головы?

Мастер нахмурился.

- Эти мысли – только наш маяк. Я помог вам, потому что вы боролись, отрицали причину, а значит, никогда не приняли бы и последствия.

«Какие последствия?», - хотел было спросить Егор, но с упавшим сердцем понял все сам.

Мир вокруг начал рушиться. Краска на стенах, сухая и тонкая, как бумага, вспыхнула, столы, табуретки, плинтусы, кухонный гарнитур обуглились и сгорели. Линолеум покрылся пузырями и растаял. Мебель разбилась в щепки. Бетон на голом полу и стенах раскрошился и посыпался, словно дом был сделан из песка. Рухнул потолок, в воздух поднялись облака пыли, а затем весь этаж сложился сверху вниз. Среди досок и известки, среди обломков техники, проводов, клочков одежды и осколков посуды, в этом безумном коктейле разрушения мелькали человеческие останки. Грязная кожа и красная, красная кровь.

Затем все погрузилось во тьму. Они стояли вдвоем посреди призрака убитой квартиры. Егор рухнул на колени.

- Зажигалка и газ, - прошептал он. – Я не выдержал. Я… Я…

- Я вынужден оставить вас, - сказал мастер. – Одного. Женщину и девочку я уведу в другое место, туда, где светлее. А вы побудьте здесь. Камня больше нет, и вам должно быть полегче.

И он ушел, бледная, великая фигура. Егор закричал. Затем снова зарыдал, потом засмеялся, но звук своего голоса так и не расслышал. Тишина окутала его черной пеленкой. У этой тишины не было ни инструментов, ни мотивов, ни изящества, ни начала с концом.