Титаны глубин

Глава 1. Вальс с костедробилкой

Чувствую убаюкивающее покачивание. Туман, стелющийся над безбрежным океаном, не дает заглянуть за горизонт, заставляя мир сжаться до размеров моего плота. В этом мареве нет страха, есть только странное, отстраненное любопытство: кто может смотреть на меня здесь, в безлюдной пустыне океана?

Дымка неохотно отступает, открывая призрачные глаза в полнеба. И я узнаю этот взгляд… Взгляд Жанны, моей супруги из прошлой жизни. Он говорит красноречивее любых слов. Даже самые ядовитые выпады с её стороны никогда не ранили так глубоко, как эта безмолвная, выжигающая душу жалость.

Я стряхнул наваждение, вывалился в реальность — и страх тут же ударил под дых. Теперь я был как загнанный зверь: когда сил на бегство не остается, лучше из последних сил кинуться в саму пасть опасности, а там куда вывезет.

Перед глазами — мешанина из образов ужаса и безумия. Я сжал зубы, а затем выплеснул диким криком неандертальца всё то, что разъедало мозг и заставляло волосы шевелиться, обесцвечивая их на корню.

На меня идет охота. Инстинкт самосохранения раздулся до предела, выжигая из мира краски и оставляя лишь контрастные черно-белые силуэты. До предела? Хорошего же я о себе мнения... Непозволительно впадать в забытьё, а я допустил эту оплошность, едва не стоившую мне головы. Столько вселенных уже растворилось в глубине океана... Я жив, но достоин ли я жизни больше, чем та девочка, что бежала по палубе, щурясь от солнца и сверкая чистым счастьем в уголках глаз?

Дубинка-шокер крепко зажата в руке. Подсознание не подвело — не дало утопить последнюю надежду. Хотя электричество в воде, да еще в соленой — плохой помощник, оружие обоюдоострое. Но выбирать не приходится: весь остальной арсенал уже отслужил свое и покоится на дне.

Как же я отрубился? Помню страх, сковавший тело, когда акула нарезала круги вокруг меня, а потом — провал. Заворожила, заколдовала чертовка? Ввела в гипноз? Мистика тут ни при чем. Просто опреснитель исчерпал ресурсы, и я уже слишком долго без жидкости. Высохли жилы, сохнет мозг — вот и проваливаюсь в небытие. Это куда достовернее, чем акула-ведьма.

Страх? Перед кем? Перед кровожадным хищником? За свою жизнь? Этот страх никуда не уходил с того самого злосчастного утра. Он, как океанские волны, то нарастал, то утихал. Он пропитал меня насквозь, как губку, отключая разум и заставляя действовать на одних инстинктах.

Вовремя я очнулся: акула уже выгнула спину, готовясь к атаке. Не на того нарвалась, тетка кровожадная! А что ты тетка — это однозначно. Взгляд точь-в-точь как у моей бывшей, головой ручаюсь — самка.

Мне по жизни везет на таких попутчиц. Сколько литров крови я скормил комарам в поисках грибов и ягод? А кусают, как известно, только женские особи. Да и пчелы меня жаловали тем же манером. Даже соседская псина, тяпнувшая меня за ногу, была — как вы думаете, кто? Конечно, вы угадали. Поэтому и эта рыбина не может быть самцом. В теории — возможно, но только не в моем случае.

Молниеносный рывок несущей смерть — и мы чуть не поцеловались. Мне не до нежностей с тобой, подруга! Я ткнул дубинку ей прямо в морду, угодив в чувствительный нос. Вернее, ударил не я, а та сущность внутри, что полностью завладела моим телом. Я лишь сторонний наблюдатель, с изумлением взирающий на то, на что способен мой неведомый страж.

Раздался сухой стрекот разрядов. Меня тоже тряхануло на славу. Хваленая реклама, обещавшая «опасно для морских тварей, безопасно для вас», меня и раньше не особо обнадеживала. К сожалению, я оказался прав: после такого удара кверху пузом чуть не поплыл я сам, а не акула.

Хищница резко ушла вправо. Я только облегчил ей маневр, изо всех сил оттолкнув скользкую тушу левой рукой. Шкура у этой рыбки оказалась точь-в-точь как наждачная бумага. Кожу на ладони содрало в мгновение — крайне неуместная травма в таких обстоятельствах. В воду тут же прыснул красный туман.

Теперь она не отстанет. Ладно если одна, но на этот «кровавый пир» может собраться целая стая костедробилок. Что у меня в арсенале? Дубинка… На сколько еще хватит заряда — неизвестно.

Ракетница! Пристрелить из неё акулу вряд ли выйдет, хотя — как знать? Можно попробовать сунуть ствол прямо в пасть и нажать на спуск. Нет, идея дрянная: зажует и ракетницу, и руку по самый локоть. Но выбирать не приходится, придется рискнуть конечностью.

Зря я активировал отпугиватель в часах сразу, как только оказался в воде. Девять часов он молотил впустую, а сейчас, когда я нуждаюсь в нем как никогда, на запястье висит бесполезный балласт. Хотя, кто знает… Может, именно благодаря этому я столько и продержался в одиночестве, без этих кровожадных попутчиц.

Страх не улетучился, он просто трансформировался в ярость, постепенно вытесняя моего неведомого «защитника» обратно в глубины подсознания. Всю жизнь я чего-то боялся. Надоело. К тому же страх — паршивый союзник в таких обстоятельствах. Мозг снова застилает дымка. Главное — не провалиться в забытье, которое легко может стать вечностью.

Не думайте, что я всегда был таким хладнокровным и решительным. Совсем нет, скорее — наоборот. Еще недавно я был совершенно другим человеком. Именно желание измениться после развода подтолкнуло меня к кардинальным мерам. Три года я занимался самодрессировкой, пока не перестал походить на того неудачника, которым был прежде.

Всю сознательную жизнь я не дотягивал, недоделывал, многого избегал, опасаясь резких движений. Только с женой мне когда-то повезло — несколько лет я нежился в «зоне комфорта» рядом с ней. Но, как выяснилось, повезло только мне, а ей — нет. Всё закончилось так же неожиданно, как и началось. Логичный финал для таких отношений.

Глаза смотрят на меня с небес с какой-то застывшей укоризной. Что тебе еще нужно? Ты уже всё сказала о моей никчёмной персоне. Извини, что не сделал тебя счастливой. Но знаешь — я и сам счастья особо не чувствовал. Разве я его не достоин? А как же «взаимное осчастливливание»? Или того, чего достойна королева, не достоин холоп? Игра в одни ворота. Нет, так больше не пойдет.

Я вздрогнул, наваждение лопнуло. Хищница была уже в метре, серая гора мышц, несущаяся на меня. Что есть мочи я ткнул дубинкой вперед и вдруг услышал, как акула человеческим басом пророкотала: — Эй, друг! Ты же не хочешь продырявить мне лодку?

Туман мгновенно отступил. Вместо акульей морды я увидел борт катера и мужчину с густой бородой, тянущего ко мне руки. Силы, до этого собиравшиеся в тугой кулак, резко покинули меня, и я просто отдался на волю судьбы.

Урчание мотора под ухом и твердая, пахнущая рыбой и соляркой поверхность палубы говорили лучше любых слов: всё позади.

Глава 2. Сжатые зубы.

Тишина давила на мозг, а всепроникающий страх, казалось, пропитал каждую клеточку моего бытия. Неужели я снова отключился?

Я открыл глаза, но не сразу понял, где нахожусь и что со мной. Первой — уже инстинктивной — мыслью было: это очередное наваждение. Смерть где-то рядом, она просто сменила декорации, и мне нужно немедленно вернуться в реальность.

«Очнись! Очнись!» — твердил я себе, пытаясь продраться сквозь сон.

В памяти вспыхнуло бородатое лицо и протянутая рука. Затем из глубин сознания всплыл успокаивающий, мерный рокот мотора. Я в безопасности. Тот добряк всё-таки вытащил меня из воды.

Тело ломило так, будто по мне проехался каток. Во рту был не просто сушняк — язык превратился в кусок наждака. Я попытался приподняться и оглядеться. Мир ходил ходуном, меня била крупная дрожь, а перед глазами всё плыло. Я честно пытался сфокусировать взгляд, но сквозь дымку пережитого ужаса сосредоточиться было почти невозможно. Картинка дробилась. Единственное, что удалось опознать рядом — металлический столик и высокий штатив с капельницей.

Белый пластырь на сгибе локтя немомо намекал на недавние процедуры. Рядом, на столике, поблескивал стеклянный кувшин с водой и бокал. Первым делом вспыхнуло неистовое, почти злое желание избавиться от ненавистной наклейки.

Рука ходила ходуном. Устремив всё внимание в одну точку, прилагая колоссальное усилие и буквально сжав волю в кулак, я зацепил край липкой ленты. С наслаждением рванул. Из прокола на вене выступила крохотная рубиновая капля, и это зрелище меня неожиданно успокоило.

Я выжил. Единственный из всех, кто был на борту. От одной этой мысли внутри вскипала глухая ярость, граничащая с желанием навредить себе. Кто угодно мог быть на моем месте. Кто угодно! Почему я? Что во мне такого особенного, что за чертова привилегия?

Я потянулся к графину, но стакан с грохотом опрокинулся и покатился по полированной поверхности стола. Стекло жалобно звякнуло, издевательски подчеркивая мою беспомощность. Я стиснул зубы так, что заныли челюсти, и мертвой хваткой вцепился в горлышко графина. Чтобы унять предательскую дрожь, я обхватил левой рукой дно, превращая собственные кисти в подобие тисков. Только так, преодолевая сопротивление собственного тела, удалось направить струю воды в цель.

Первые глотки ледяной воды принесли невероятное блаженство, по телу прокатилась прохладная волна. Едва уловимая нотка лимона волной блаженства прокатилась по всему телу, доходя до самых кончиков пальцев. Пустыня на миг увлажнилась — и тут же жадно впитала влагу, снова став сухой и раскаленной. Вторая порция незамедлительно отправилась следом. Пара глотков сотворили чудо: туман в голове начал рассеиваться, зрение обрело резкость, и я наконец-то смог по-настоящему оглядеться.

Энергия тонкими, пока еще слабыми струйками наполняла истощенное тело. Но у этого восстановления была и обратная сторона. Вместе с силами возвращалась и память. Она притупляла только что возникшее желание жить, безжалостно прокручивая перед глазами жуткие, зазубренные кадры катастрофы. Спасенное тело наливалось тяжестью, а мозг безжалостно прокручивал перед глазами жуткие, зазубренные кадры катастрофы.

Казалось, всё это произошло не со мной, а разворачивалось на гигантском экране кинотеатра в каком-то безумном фантастическом фильме. Перед глазами вновь и вновь вставал кошмар того злосчастного утра.

Я стоял на носу круизного лайнера, туго затянутый в спасательный жилет новейшей модели. Один из членов команды с энтузиазмом демонстрировал пассажирам все хитрые примочки этого чуда инженерной мысли. Я был всего лишь объектом для наглядности — живым манекеном, на которого нацепили последнее достижение науки.

Еще три года назад, если бы мне сказали, что я добровольно соглашусь на подобное, я бы рассмеялся в лицо. Старый я никогда не был публичным человеком. Одна только мысль о танцах на выпускном, выходе на сцену школьного театра или простом ответе у доски вызывала у меня приступ удушающей паники и непреодолимое желание провалиться сквозь землю.

Но теперь я был «человеком из зеркала». Моё нынешнее «Я» — это отражение того, кем я был раньше, развернутое ровно на сто восемьдесят градусов. Я стоял под прицелом сотен глаз, послушно демонстрируя премудрости снаряжения под монотонные комментарии инструктора, и чувствовал... ничего. Ни капли волнения. Полный, абсолютный штиль внутри. Именно тогда, на пике моей победы над собственными страхами, мир решил, что пришла пора для настоящих испытаний.

Видно, для чего-то мое существование всё-таки нужно высшим силам. Какая-то миссия, которую мне еще предстоит совершить. Они предприняли всё, чтобы я выжил: выгнали на верхнюю палубу именно в этот час, напялили спасательный жилет, да еще и заставили вызубрить все его примочки. За этот «счастливый билет» я был благодарен им бескрайне и безоговорочно.

А в следующий миг мир раскололся.

Корабль тряхнуло с такой чудовищной силой, что половина собравшихся на инструктаж повалилась на пол. Завалился и я. Палубу резко наклонило, и я покатился по настилу, сдирая ногти в кровь и стараясь зацепиться хоть за что-то. Глупое, нелепое слово «Кабзец» забилось в голове, набирая частоту повторений пропорционально оборотам трагедии.

— Кабзец… кабзец… — сначала шептал мозг, потом зашелестели побелевшие губы.

В конце концов я выкрикнул это слово, и мне показалось, что от моего крика воздух взорвался. Визг сотен людей, грохот падающих тел и бьющейся посуды ввели меня в состояние странного, отрешенного гипноза. Картинка замедлилась, воздух стал тяжелым и плотным. Я двигался словно в желе, и почти свихнувшимся от ужаса взглядом наблюдал, как из бездны поднялись огромные, влажно поблескивающие щупальца и по-хозяйски обняли корабль.

Несколько пассажиров, не успевших даже вскрикнуть, были намертво пригвождены к палубе присосками Кракена. Обезумев от этого зрелища, я кинулся за борт. Высота была приличная — верная смерть при ударе о воду, но и тут высшие силы не подкачали. На полпути я рухнул на склизкую тушу щупальца, тянущегося из бездны к палубе, и, словно на ледяной горке, скатился в океан.

Еще несколько человек, поддавшись стадному чувству, сиганули следом за мной. Но им не повезло. Поверхность океана встретила их грубо, как бетонная плита. Ни один не всплыл.

Я рванул кольцо экстренного передвижения. Баллоны со сжатым воздухом бухнули, выплевывая струю за спиной, и меня рывком понесло прочь от этого кошмара. Я боялся оглянуться, боясь увидеть то, что не укладывалось в человеческое сознание. Только когда баллон в последний раз разочарованно фыркнул, я решился обернуться.

Там, где еще минуту назад возвышался белоснежный лайнер, теперь зияла чудовищная воронка. Океан с жадностью засасывал остатки былой роскоши в пучину. Оказался бы я на десять метров ближе к краю — и меня непременно затянуло бы в это жерло, прямиком в бездонное господство Кракена.

И вот я здесь — живой, почти невредимый, пью прохладную воду. А мог бы уже стать кормом для рыб, раствориться в желудочном соке какой-нибудь твари. Закалка последних лет — и физическая, и психологическая — сыграла свою роль, но каким бы стойким я ни был, без того бородача всё это не стоило бы и ломаного гроша. Он оказался рядом именно тогда, когда мой лимит удачи был исчерпан до самого дна. Еще день в компании «чешуйчатых подруг», и спасать бы было некого.

За дверью раздались шаги. Ощущая себя зомби — не больше и не меньше, — я присел на край дивана, с лихорадочным интересом ожидая встречи. В моем представлении дверь должна была распахнуться, и в комнату обязан был войти добродушный толстяк с внешностью капитана Врунгеля. Куда деваться от детских стереотипов?

Но когда замок щелкнул, мои ожидания рассыпались в прах. Это выбило меня из колеи, мгновенно вытащив на поверхность старую, гноящуюся занозу из детства.

«Однажды дядя, большой любитель идиотских шуток, протянул мне яркий фантик. Держи, мол, Андрюша, конфетку. Предвкушение сладости обернулось липким куском пластилина и хлесткой пощечиной по моему самолюбию. Родственник ржал как лошадь, а я... А я запомнил это на всю жизнь. До сих пор тот ребенок, живущий глубоко внутри, содрогается от этой несправедливости. То маленькое зерно обиды проросло в целый ряд комплексов, годами отравляющих моё существование».

К чему эти воспоминания? Зачем они здесь, сейчас? Только что я стоял на краю бездны и смотрел, как в неё засасывает тысячи жизней. Наверное, психика просто выстроила ширму. Припудрила кошмар детской обидой, чтобы я окончательно не свихнулся, чтобы выдержали нервы, натянутые до звона.

Дверь распахнулась, и в комнату бесшумно вошел мужчина средних лет. Тщательно выбрит, атлетическое телосложение, дорогой костюм, идеально сидящий на широких плечах. Каждое его движение источало холодную, почти механическую уверенность.

В ту же секунду я почувствовал во рту тот самый вязкий, тошнотворный вкус пластилина из детства. Снова фантик оказался ярче конфеты: вместо уютного «капитана Врунгеля», пахнущего табаком и морем, передо мной стоял безупречный человек-функция. Чужой. Опасный.

Ожидание тепла сменилось привычным холодком разочарования, который пробрал меня до костей похлеще океанской воды. Этот гость никак не вязался с катером и бородой моего спасителя. Он выглядел так, будто пришел не проведать выжившего, а провести инвентаризацию уцелевшего имущества. Я невольно плотнее сжал в руках пустой стакан, чувствуя себя голым и беззащитным в своей больничной рубахе под этим сканирующим, неживым взглядом.

Я до сих пор не понимал, где нахожусь: то ли в чьих-то частных владениях, то ли в «номерах по-домашнему» какой-нибудь заморской клиники. Если это жилой дом, то сюда могли вихрем ворваться дети или степенно войти хозяйка — матушка бородача или его жена. А если больница, то тут вообще должна быть целая тьма персонала.

Но вместо уюта или стерильного кокетства я получил ледяную улыбку и безупречный пробор.

— Хау а ю? — спросил незнакомец, продолжая улыбаться одними губами.

Так и подмывало ответить нашей старой школьной шуткой: «Хаваю, мол, причмокивая, не мешай». До английского ли мне сейчас? В голове такая каша, что я едва соображаю, как дышать, не то что строить грамматические конструкции.

Я замер, с глупым видом таращась на него и лихорадочно перебирая в памяти жалкие обрывки школьной программы. Но не успел я выдавить из себя хоть что-то членораздельное, как незнакомец, не меняя выражения лица, задал вопрос на французском. Затем последовала немецкая фраза, а следом — еще пара вопросов на языках, которые я даже опознать не смог.

Что же это он, полиглот мореходный? Почему русский проигнорировал в своем списке? Из всех иностранных наречий я когда-то знал пару дежурных предложений и дюжину слов на английском, но сейчас, после «близкого знакомства» с Кракеном, из головы вылетело даже это. Я чувствовал себя немым экспонатом на выставке достижений человечества, который почему-то отказывается подавать голос.

С английским у меня вообще связана целая история — он, можно сказать, стал архитектором моей судьбы. В школе я был стабильным троечником, и только после армии в голове что-то щелкнуло. Мозг вдруг затребовал заполнения пустоты, и первым делом меня занесло на языковые курсы. Именно там я и встретил свою будущую супругу.

Её возмущение прорвало плотину уже на втором занятии.

— Я пришла сюда, чтобы оттачивать навыки общения! — заявила она преподавателю прямо посреди урока. А потом, красноречиво кивнув в мою сторону, добавила: — Вот, к примеру, Андрей. У него же уровень знаний даже до шестого класса не дотягивает. Я здесь не развиваюсь, я деградирую!

Учительница мягко заметила, что в объявлении черным по белому было сказано: «курс для начинающих, обучение с нуля», и посоветовала впредь внимательнее читать условия. Жанна осознала, что дала маху, и ей стало неловко. В качестве извинения за свою публичную порку она предложила подвезти меня после занятий до дома. Так я бесславно завершил свой путь полиглота всего за два урока, зато обрел Жанну.

— Россия. Маде ин рашн я. Андестенд? — я вытащил из памяти любимое словцо нашей школьной училки. Она обожала ляпнуть что-нибудь не из программы, а потом вкрадчиво уточнить: «Понимаешь?», вернее — «Андестенд?»

Мужик замер. Он посмотрел на меня как-то странно, с нескрываемым удивлением, а его рот искривился в подобии улыбки. «Ну точно, ни черта он не андестенд», — пронеслось в голове. Я уже приготовился к тому, что он сейчас сорвется с места и побежит искать переводчика среди персонала или домочадцев. Но следующий ход был за ним, и он меня просто раздавил.

Посетитель шумно выдохнул, словно сбрасывая с плеч тяжелый груз, и «выплюнул» фразу на чистом русском: — Как?! Вы русский?!

Он едва не затанцевал от восторга. — В этих широтах я почти три года, и встретить земляка, да еще при таких обстоятельствах — это же один шанс на миллион! Как же здорово наконец-то пообщаться с родственной душой вживую, а не через экран монитора... Мои коллеги здесь и года не продержались, да и Бог с ними!

Он подошел ближе и по-дружески положил руку мне на плечо. — Ну, как вы себя чувствуете? Двое суток вы пробыли без сознания. Я взял на себя смелость побыть вашим врачом, — он коротким жестом кивнул на капельницу.

Я воспринял эту новость на удивление спокойно, хотя волна облегчения всё же омыла голову, смывая остатки паники. Слава богу, теперь не придется изъясняться как глухонемому, активно помогая себе пальцами. От соотечественников я отвыкнуть еще не успел, и то, что спаситель оказался русским — бесспорно, джекпот. Хотя после «танцев на воде» с зубастыми подружками я был бы счастлив любому, вне зависимости от паспорта. Ракетницу в пасть совать не пришлось, пальцы целы, а найти общую «распальцовку» с кем угодно — это уже полбеды. Главное, что я жив.

Как выяснилось, передо мной и впрямь стоял мой спаситель. Оказалось, что кроме моего чудесного извлечения из океана, у него сегодня был какой-то личный, весьма значимый день. На радостях он побрился и сменил штормовку на цивильный наряд, поэтому я и не узнал в этом гламурном мужчине того самого косматого бородача, что вытянул меня из бездны.

Мы быстро нашли общий язык. Да и как могло быть иначе? С одной стороны — представитель науки, истосковавшийся по родине одинокий скиталец в поисках сенсаций. С другой — я, спасенная душа соотечественника, который в силу своего обновленного характера теперь с охотой шел на контакт.

На столике, словно по волшебству, возник ужин. Наслаждаясь экзотическим блюдом и вдыхая пар густого, ароматного чая, мы предались беседе. Точнее, говорил в основном я. Мой спаситель примерил на себя роль идеального слушателя — внимательного, кивающего, не перебивающего.

— Обо мне позже, — отрезал он, едва я попытался задать первый встречный вопрос.

Эта фраза прозвучала как захлопнувшийся замок сейфа. После этого «эфир» принадлежал только мне. Я вываливал на него подробности своей жизни, словно пытался словами зацепиться за твердую землю, а он сидел напротив, безупречный и непроницаемый, впитывая каждое моё слово.

Он казался мне крайне странным субъектом. Впрочем, чего еще ждать от ученого, одержимого идеей всей своей жизни? Он слушал мой сбивчивый рассказ о пережитых ужасах, но реагировал как-то двояко. Я никак не мог уловить: верит ли он мне или молча констатирует бред сумасшедшего. Не перебивал — и на том спасибо. Собеседник сосредоточенно рассматривал чаинки в своей кружке, и было ясно: мысли его блуждают где-то бесконечно далеко от этой комнаты.

Я уже почти смирился с тем, что в его глазах я — окончательно поехавший кукухой выживший. На его месте я бы и сам пришел к такому выводу, особенно после моих слов о том, что у щупалец не везде были присоски. На их месте торчали огромные костяные крючья, похожие на когти гризли — бледные, чудовищные наросты на до мерзости белой плоти существа из мифов.

Поймав себя на том, что начинаю частить и размахивать руками, я резко осекся. Решил больше не демонстрировать собеседнику бездну своего безумия и замолчал, чувствуя, как в комнате повисла тяжелая, густая тишина.

— Что же ты остановился? — Виктор встряхнул головой, словно сбрасывая оцепенение.

Ранее он представился просто по имени, без всяких отчеств, по-свойски, чем сразу расположил к себе. Мы как-то мгновенно перешли на «ты», и это немного сглаживало холодность его костюма.

— Мне показалось, ты не слушаешь, — признался я, удивленный тем, как обманулись мои ожидания. — И думаешь, что я сказочник. Лично я бы точно так подумал, услышав подобный бред.

— Совсем наоборот, Андрей. Совсем наоборот, — Виктор посмотрел на меня в упор, и его взгляд стал пугающе сфокусированным. — Я скажу тебе больше: то, что ты видел, напрямую перекликается с тем, чем я занимаюсь здесь последние три года.

— Не может быть… — пробормотал я, сам до конца не веря, что всё пережитое не было игрой воспаленного мозга.

— Наконец-то. Вот оно! — загадочно прошептал он, уставившись на дно кружки так, будто там разворачивалось великое сражение.

В следующую секунду он с громким стуком поставил кружку на стол и резко, порывисто встал.

— Я женат на науке, Андрей! Ребенка еще нет, но все предпосылки налицо: головка уже появилась, скоро роды! — воскликнул он.

В его глазах вспыхнул тот фанатичный, нездоровый блеск, который обычно предшествует либо великим открытиям, либо окончательному помешательству. Виктор схватил меня за руку — его пальцы оказались неожиданно холодными, почти мертвыми. Перейдя на официальное «вы», словно я перестал быть случайным гостем и превратился в ключевого свидетеля в суде истории, он зашептал:

— Я надеюсь, ты в состоянии двигаться? Идемте же скорее... мне жизненно необходимо ваше присутствие!

Глава 3 Титаны

Силы еще не восстановились окончательно. Каждый шаг по крутой лестнице отдавался в моих висках тяжелым молотом. При поддержке крепких рук Виктора мы, хоть и с черепашьей скоростью, всё же спускались на ярус ниже. Я не мог молчать — вопросы распирали изнутри, а нервы были на пределе.

— Так значит, всё, что произошло — не бред сумасшедшего? — выдавил я, стараясь не оступиться на узкой ступени.

— Любые варианты допускаю, — Виктор тяжело дышал, принимая на себя мой основной вес. — Но думаю… нет, даже уверен, что ты видел именно то, о чем рассказываешь.

— Гигантский осьминог, да еще и с когтями. Даст ист фантастиш, — пробормотал я, едва сдерживая дрожь в коленях.

— Ну, не осьминог. Скорее всего, гигантский кальмар.

Я не удержался от сарказма, хотя каждое слово давалось мне с трудом:

— Кальмар?! Ну, это, конечно, всё объясняет. И откуда у морской улитки, пусть даже переростка, взялись когти как у гризли? Что-то у твоей биологии логика не вяжется, Виктор.

— Известный факт — хитиновые крючья на щупальцах, — прохрипел ученый. Я почти висел на нем, преодолевая последние ступени. — Странно, что ты не слышал. А у антарктических гигантов они вообще на каждой «руке». Природа создала идеальную машину для захвата. А мы потом удивляемся, почему эти твари рвут стальные сети, как гнилую нитку.

— Они еще и с руками! Хороши чудища, — я попытался усмехнуться, но в горле пересохло, словно я наглотался морского песка. — А может, они и летать умеют?

— Скажу больше: эти крючки вращаются на триста шестьдесят градусов, — Виктор даже не улыбнулся. Он говорил спокойным, ровным тоном патологоанатома, описывающего привычный разрез. — Живой капкан, из которого невозможно вырваться. А в центре — костяной клюв, способный перекусить хребет кашалоту. Но летать... нет, слава богу, до этого они еще не доэволюционировали.

— Когти медведя, клюв орла — хороши улитки! А размеры? — я почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий никакого отношения к сквозняку в коридоре.

— Были случаи нападения на морские суда, — Виктор поудобнее перехватил меня под локоть, помогая преодолеть очередную ступень. — Повреждения в прочных стальных обшивках говорили о многом: и о невероятных габаритах, и о запредельной свирепости. Кальмар — это идеальный хищник. С ними шутки плохи.

— Медведи морских глубин, — пошутил я, вглядываясь в лицо Виктора и пытаясь найти там хоть тень человеческой эмоции.

Но улыбки я так и не дождался. Лицо ученого оставалось застывшей маской, под которой пульсировала лишь одна, непонятная мне пока мысль.

***

Последние ступени были побеждены. Виктор толкнул тяжелую дверь, и я вошел следом за ним.

Передо мной развернулась настоящая технологическая обсерватория. Помещение было под завязку забито аппаратурой, о предназначении которой я не рискнул бы даже гадать. Кабели змеились по полу, индикаторы тревожно мигали в полумраке, и на мгновение у меня возникло жутковатое ощущение, что мы находимся не в кабинете, а внутри какого-то гигантского механического организма.

Единственным знакомым предметом оказался компьютер. Довольный тем, что обнаружил хоть какой-нибудь островок реальности в этом хаосе, я едва слышно извинился за свою бесцеремонность и буквально рухнул в потрёпанное кресло напротив мониторов. Тело ныло, и старая обивка показалась мне мягче облака.

Атлетическая фигура Виктора никак не вписывалась в мои стереотипные представления об ученых. Широкие плечи, мощный разворот грудной клетки, уверенная походка — вышибала в элитном клубе, телохранитель или наемник, но никак не тихий исследователь морских глубин. Его брутальность входила в резкий конфликт с тем, как осторожно, почти нежно он касался клавиш. И только эта лихорадочная, едва сдерживаемая суетливость выдавала в нем истинного фанатика.

Компьютер негромко заурчал, оживая. Виктор приставил стул вплотную ко мне и вывел изображение на центральный монитор.

— Я не удивлюсь, если там окажутся одни только рыбки, — не скрывая сильного волнения, прошептал ученый. — Вполне допускаю, что всё это мне просто привиделось или приснилось. Может быть, я и сейчас сплю. Скажу больше: я в этом уверен почти на семьдесят процентов.

Он обернулся, и в его глазах промелькнула тень сомнения, граничащая с безумием. От этого взгляда мне стало не по себе.

— Я не исключаю даже, что и ты — всего лишь плод моих ночных грез. За годы изысканий реальность в моем сознании немного размылась. В таких условиях любой исход оправдан, и исключать варианты было бы неразумно.

Какое-то время монитор показывал лишь безжизненную, пустынную толщу океана. Мутная зеленоватая взвесь медленно проплывала мимо объектива дрона, не давая ни единого намека на присутствие живых существ. Виктора заметно потряхивало. Он напоминал маленького мальчика, который в канун Нового года замер перед елкой в предвкушении подарка.

Внезапно он вскочил со стула, тяжело облокотился левой рукой о край стола, а правой, широко расставив пальцы, указал прямо на экран.

— Вот, вот! Смотри внимательно! — почти вскрикнул он, подаваясь вперед всем телом. — Сейчас... Ну же, ну же! Давай!

Это был момент, когда моя реальность не просто треснула, а разлетелась вдребезги. Я вглядывался в мутную глубину экрана, и уверен — даже если бы мимо проплыла русалка с лицом моей бывшей жены, я не удивился бы так сильно.

То, что открылось моему взору, не поддавалось никакой логике. Круизный лайнер стремительно уходил на дно, оставляя за собой расширяющийся шлейф из пузырьков воздуха. Тот самый огромный кальмар, мой ночной кошмар, обхватил судно щупальцами, словно беззащитную игрушку.

Но поразило меня совсем другое. Впереди этой жуткой процессии, разрезая толщу воды, плыли три косатки. Каждая из них по размерам превосходила дюжину кашалотов. На животных были надеты жилеты необычной конструкции, которые, судя по всему, совершенно не мешали их стремительному движению. От этих жилетов к корпусу корабля тянулись натянутые, как струны, тросы.

Это была фантастическая упряжка из самого безумного фильма ужасов. Лайнер не просто тонул — его целенаправленно, с ледяным расчетом буксировали в бездну.

Виктор буквально рухнул обратно на стул. Уставившись на меня взглядом человека, окончательно переступившего черту здравомыслия, он закричал, неистово барабаня ладонью по полированной поверхности стола:

— Ты видел?! Видел?! О, я подозревал, что здесь творится неладное! О боже!

Он лихорадочно подскочил к клавиатуре и дрожащими пальцами вернул видео на начало.

— Так, так... Смотрим внимательно. Это многое объясняет и в то же время ставит столько вопросов... Одни знаки препинания вперемешку с матом!

Я молчал, словно воды в рот набрал. Подозреваю, что мои глаза сейчас светились тем же безумным огнем, что и у Виктора. Сказать, что увиденное ошеломило меня — значит не сказать ничего. Внутри всё заледенело. Судя по кадрам на мониторе, к этому кошмару явно приложил руку человек. Впрочем, стоило ли сомневаться? Всё самое тёмное и пугающее на этой планете всегда имело одну и ту же начальную форму: две руки, две ноги и изощренный, развитый мозг.

Мы замерли, как два шизофреника, впившись взглядами в мерцающий экран. Я затаил дыхание, боясь спугнуть видение, а ученый без устали матерился сквозь зубы, пытаясь подчинить себе логику происходящего.

Время окончательно потеряло значение. Мы прокручивали запись снова и снова, не менее двадцати раз, вгрызаясь в каждый кадр этого техногенного кошмара. Виктор замер на полуслове, а затем внезапно сорвался с места. Словно ужаленный, он пулей вылетел за дверь.

Я остался один в тусклом полумраке обсерватории, глядя на мигающие индикаторы. Перед глазами всё еще плыли пузырьки воздуха и гигантские тени косаток-буксиров. Тишина давила на барабанные перепонки, и я невольно прислушивался: не раздастся ли из-за стен звук чего-то огромного, скользящего по металлу...

Прошло около трех минут, прежде чем дверь снова распахнулась и вспыхнул резкий, бьющий по глазам свет. В кабинет как ни в чем не бывало вошел Виктор. Его взгляд заметно прояснился, но в глубине зрачков всё еще плясали те же бешеные, лихорадочные нотки.

Он подошел ко мне вплотную, мертвой хваткой сжал мое левое плечо и, не мигая, уставился прямо в глаза.

— Мне нужно срочно на материк, — отрывисто произнес он, — а ты остаешься тут за хозяина. Дело приобрело неожиданный поворот, и тянуть с этим было бы просто безответственно. Сейчас проведем небольшой экскурс по моим владениям — и я в путь.

Я окончательно потерял связь с реальностью. Было ли всё это правдой? В голове яркими вспышками начали пульсировать картины катастрофы — кошмар, который я так старательно пытался заглушить, вернулся с новой силой. Снова этот невообразимый шум, хаос, гигантские склизкие щупальца и леденящие душу крики. Паника захлестывала меня — и снаружи, и изнутри.

Я смотрел на Виктора, но совершенно не воспринимал смысл его слов. Только когда он сильно тряхнул меня за плечи и почти выкрикнул в лицо: «Я понимаю, ты шокирован, но возьми себя в руки! Это всё уже позади!», гул в голове наконец начал затухать. Я очнулся, словно вынырнул из холодной воды.

— Позади? — слова выходили у меня с трудом, вязнув в густом, словно пропитанном солью воздухе кабинета. — Столько жизней... в никуда. Столько загубленных судеб, а ты говоришь — позади. Это моё настоящее, Виктор. Моё! Ты понимаешь?

Я чувствовал, как перед глазами снова встает та черная воронка, поглотившая лайнер вместе со всеми, кто не успел скатиться по скользкому щупальцу. Лица людей, крики — всё это было здесь, в этой комнате.

— Ты здесь, живой и невредимый. Смотри на меня! — Виктор снова сильно тряхнул меня за плечи, заставляя сфокусировать блуждающий взгляд на его переносице. — Глубоко вдохни... Еще раз. Хорошо.

Ученый на мгновение смягчил хватку, но тон его оставался твердым и холодным, как обшивка того самого корабля.

— Каждая человеческая жизнь — это целая вселенная, я знаю. Но если мы сейчас промедлим, эти «упряжки» погубят еще тысячи таких миров. Мы должны донести это до людей, срубить голову гидре, кто бы за ней ни стоял. Поэтому медлить нельзя: я — на материк, а ты остаешься здесь за главного.

Виктор резко обернулся к мониторам, где полоса загрузки неумолимо ползла вправо, отсчитывая проценты нашей новой реальности.

— Видео я уже копирую. Каждая секунда этой записи теперь стоит дороже, чем всё золото мира.

Глава 4 Козы сами не доятся

Виктор на мгновение задумался, и в его голосе прорезались резкие командирские ноты. Он больше не походил на радушного хозяина, скорее — на офицера перед боевым вылетом.

— Сколько я там пробуду — вопрос открытый, — произнес он, не глядя на меня. — Поэтому я должен показать тебе всё, чтобы ты был во всеоружии при любом исходе. Начнем с провизии. Следуй за мной.

Он встал с видом, не терпящим возражений, и направился к стене в дальнем конце комнаты. Прямо в каменной кладке темнел круглый зев прохода. Я внутренне удивился: как я не заметил его раньше? Возможно, в полумраке обсерватории этот лаз просто сливался с тенями.

Я осторожно заглянул внутрь. Узкий тоннель, по дну которого уходил в пугающую темноту единственный широкий рельс, казался бесконечным. Из прохода потянуло застойной сыростью и тяжелым запахом старого железа. Эта железная жила, похоже, пронзала остров насквозь, связывая относительный уют лаборатории с холодным и равнодушным сердцем горы.

— Что стоишь? Помоги, — раздался сзади голос Виктора.

Я обернулся и увидел странного вида металлическую посудину, больше похожую на открытую вагонетку. Мой немой вопрос ученый проигнорировал.

— Бери грузовую платформу за тот край. Нужно закрепить её на монорельсе.

Вдвоем, натужно кряхтя, мы взгромоздили тяжелую конструкцию на направляющую. Железо лязгнуло о железо, гулким эхом отозвавшись где-то в глубине тоннеля.

— Ну вот, садись, поедем в хранилище, — Виктор кивнул на край платформы. — Под скалой есть пещера, приспособленная под склад. Там провизия, утварь, корм для коз... Метров пятьсот — и мы на месте. Там естественный холодильник: стабильные плюс четыре градуса и никакой сырости, порода сама поглощает лишнюю влагу.

Я осторожно примостился на холодном металле. Мысль о том, что где-то здесь живут еще и козы, показалась мне верхом абсурда на фоне гигантских кальмаров и высокотехнологичных дронов.

— Для кого корм? — не понял я, пытаясь удобнее устроиться на лязгающей платформе. — И зачем ты эту железку постоянно таскаешь туда-сюда? Не проще оставлять на месте?

— Смазывал. Профилактика, — коротко бросил Виктор, не оборачиваясь.

Про коз он так и не ответил. Я решил, что это какой-то специфический профессиональный сленг ученых — возможно, так они называли какие-нибудь датчики или мелкие дроны.

Следующий час мы провели в недрах пещеры. Пока я изучал бесконечные стеллажи, в памяти некстати всплыла Жанна. Она вечно ворчала, стоило мне вернуться из магазина, забыв какую-нибудь мелочь: «Я же просила составить список! Неужели так трудно?!» Меня всегда смешили покупатели, бродящие между полок с бумажками, как кладовщики на ревизии, поэтому я заставил себя следовать правилу: никаких заметок. Позже я нашел выход, внедрив в свою повседневную жизнь приемы мнемотехники.

Теперь же мне предстояло управлять автономной базой посреди океана. Мой виртуальный «список дел» на этот раз вырос до размеров добротного словаря. Раньше я бы наверняка спасовал перед таким объемом инструкций, но три года дрессировки собственной памяти не прошли даром.

Я мысленно расставлял фильтры опреснителя, мешки с кормом и графики технического обслуживания по своим «чертогам разума», надеясь, что фундамент этих чертогов не рухнет под тяжестью одиночества и близости Кракена.

— Запомнил, где лежат сухпайки? — голос Виктора вырвал меня из раздумий. — Здесь запас на полгода. Но, надеюсь, я вернусь гораздо раньше.

После склада он показал мне комнату управления. Она выглядела аскетично: длинный стол и несколько мониторов, встроенных прямо в стену.

— Ну, тут всё просто, — успокоил он, заметив мое озабоченное лицо. — Да не смотри ты так, иначе я начну сомневаться, стоит ли оставлять тебя хозяином на острове. Не дрейфь! День, ну максимум пара — и я буду на месте. На крайний случай, вон там, в ящике, завалялась бумажная инструкция.

Я посмотрел на мониторы. На них застыли серые графики и сетки координат, которые мне теперь предстояло охранять. Виктор вел себя так, будто уезжал в соседний город за продуктами, но я-то знал, что за стенами этой базы — бездна, которая только что сожрала сотни людей.

— Не уверен, что всё освою, — я окончательно растерялся от этого водопада информации. Голова всё еще была тяжелой, а «чертоги разума» грозили переполниться раньше времени.

— Всё не так страшно, — успокоил меня Виктор.

Он по-деловому, но довольно поверхностно объяснил, что эта комната предназначена для наружного наблюдения. Раньше здесь постоянно сидел оператор. Его задачей было отслеживать суда, которые часто пришвартовывались к этому берегу, доставляя на станцию провизию, оборудование и новые смены рабочих-вахтовиков. Но теперь это всё осталось в прошлом. Сейчас океан вокруг нас словно дремал, и, по словам Виктора, никому не было дела до заброшенной станции.

Он добавил, что хотя и не знает точно, помнят ли о нем «на большой земле», камеры наружного наблюдения всегда должны оставаться чистыми. За этим нужно следить строго. Работа есть работа, и раз станция формально еще находится в эксплуатации, она обязана функционировать на достойном уровне. На деле же процедура включения систем оказалась проще простого, и я наконец с облегчением вздохнул.

Затем мы отправились на мини-ферму. Путь к ней лежал через небольшое «скалолазание» — Виктор попутно знакомил меня с расположением тех самых камер. К моему счастью, они оказались в довольно доступных местах, и мне не пришлось рисковать шеей ради чистоты объективов.

Возвращаться в лабораторию не пришлось. Из пещеры вел потайной выход. Снаружи это была абсолютно неприметная расщелина, густо заросшая кустарником, а изнутри — массивная стальная дверь, искусно покрытая торкрет-бетоном под цвет и фактуру скалы. Настоящий бункер, спрятанный у всех на виду.

На ферме я наконец познакомился с козами.

— Вот оно, мое дорогое молочко, — подмигнул Виктор. — Ну и мяском по праздникам не брезгую.

Козы уставились на нас как на пришельцев. Зрелище было забавное: казалось, вот-вот одна из них склонит голову набок и проблеет «приветствуем тебя» или что-то в этом роде. Виктор объяснил, что доить их нужно дважды в день, и даже в подробностях расписал сам процесс.

Я оглядывался с нарастающим изумлением. Кто всё это воздвиг? Увиденное притупило боль в теле, и я даже на миг забыл о катастрофе. Виктор тем временем продолжал сыпать бытовыми указаниями, словно читал бесконечную лекцию.

— Ты что, собираешься покинуть меня на год? — не выдержал я.

— Нет. Но океан не прощает беспечности. Съест меня Кракен — кто моих коз кормить будет? — он ответил без тени иронии. — Тот, кто вооружен знаниями, готов к любому сценарию. Запомни это.

В его голосе проскользнула нотка, которую я уже слышал раньше. Так говорят люди, знающие о смерти чуть больше, чем положено. Он передал мне «ключи» от своего королевства: показал, как менять фильтры опреснителя, как управляться с хозяйством и как наглухо запирать ту самую маскировочную дверь.

— С козами я договорюсь, — усмехнулся я, стараясь скрыть дрожь в пальцах. — А вот лазить по скалам и протирать окуляры я точно не буду.

Я слушал его, кивал, но не был уверен, что этот водопад наставлений задержится в голове. Если бы я знал тогда, что ждет меня за поворотом, я бы записывал каждое его слово кровью на этих бетонных стенах. А тогда я лишь думал: «Ерунда. Разберусь. Не в таких переделках плавали».

Я смотрел на мощную фигуру Виктора, на циклопические сооружения острова, которые по логике должны были обслуживаться десятками, если не сотнями людей. В голове сама собой зазвучала песня — старая, глупая мелодия из прошлого века, чей ритм навязчиво подчеркивал мои вопросы: «Где все? Откуда это? Кто этот ученый-бодибилдер?».

Чтобы утихомирить любопытство, я спросил в лоб: — Виктор, где люди?

Он вздрогнул, прервав лекцию на полуслове. Посмотрел на меня так, будто я только что спросил о чем-то неприличном или запретном. — Там, за забором... Извини, кто «где»?

— Весь этот остров — огромная лаборатория, — я обвел рукой пространство. — И ты тут один. Где персонал? Кто должен пасти коз, варить, парить и следить за приборами?

Виктор раздраженно махнул рукой, словно отгоняя назойливое насекомое:

— Бытовуха съедает время в ущерб науке. Еще год назад тут всё кипело, жизнь бурлила в каждом коридоре. Но наши местные власти приняли закон, граничащий с безумием: каждый гражданин теперь получает процент с общих доходов страны. Откуда взялись эти доходы? Покрыто мраком тайны. Людям стало незачем работать вдали от семей за мизерную плату, когда деньги и так падают с неба. Страна богатеет, ломая все законы социума.

Промышленность нулевая, ресурсами и не пахнет — откуда деньги? А когда наше правительство официально закрыло проект по поиску пропавших судов, коллеги испарились мгновенно. Остался только я. Может, я и правда свихнутый, но я хотел докопаться до истины. И вот результат — она у меня в кармане, на этой флешке.

— А постройки? Кто всё это возвел? — я обвел взглядом массивные стены.

— Собственность Тропанто, — отрезал он. — Когда они начали сказочно богатеть, бросили станцию как ненужный хлам. Мой институт взял её в бессрочную аренду почти даром. Всё, вопросы закрыты? Продолжим?

— Один на острове? Совсем один? — я не унимался, пытаясь примерить его одиночество на себя. — А родные? Семья?

— Значит, вопросы еще остались, — вздохнул Виктор.

Он смотрел на горизонт, и в этом взгляде было что-то, чего я не мог расшифровать.

— Я же уже говорил, что женат на науке. Говорить особо не о чем, всё до банальности просто, как в немом кино. Детдомовская закалка не сделала из меня джентльмена. Брак был, но молниеносный. Она — хрупкое создание, жаждущее романтики и нежности, а я — неотесанный болван. Расписались без белого платья и фаты, незаметно для всех. Так же незаметно она и растворилась из моей жизни. Настолько тихо, что поначалу я даже не осознавал, что оказался в пустыне.

Я слушал его, и передо мной вырисовывался совсем другой человек — не просто «шкаф» с дипломом биолога, а одиночка, который привык рассчитывать только на свои мышцы и мозги.

— А затем карьера пошла вверх, — продолжил он. — Ведущий океанолог, затем военный ученый. Про боевых дельфинов слышал? Вот этим отделом я и занимался. А потом экспедиция сюда, а дальше ты знаешь.

Глава 5 Холостяцкий борщ

Познакомив меня с кухней, Виктор довольно хмыкнул. Узнав, что готовить я умею и, более того, люблю, он заметно воодушевился и намекнул, что надеется на вкусный ужин по возвращении. Продуктов здесь, по моим прикидкам, хватило бы на целый полк.

После развода кулинария оказалась не такой уж хитрой наукой. Раньше, в «той» жизни, это был лишь инструмент манипуляции: «Андрюша, почисти, нарежь, поставь вариться...». Жанна закидывала всё в кастрюлю, шла читать книжку, а потом вздыхала о нелегкой женской доле. Попробовав готовить сам, я быстро понял: самое трудное — это как раз почистить и нарезать. Три года холостяцкой жизни сделали из меня неплохого повара. Я решил, что встречу Виктора своим фирменным борщом. Холоп остался там, на кухне у Жанны, призраком из прошлого. А здесь, на этом скалистом клочке суши, я наконец-то был сам себе голова и начальник.

Катер ушел за горизонт. Звук мотора постепенно затих, и тишина острова обрушилась на меня всей своей тяжестью, буквально придавив к песку. Редкие звуки природы прорывались сквозь эту немую завесу, но они казались внутренними — как шорох крови в венах или биение собственного сердца.

Океан, который еще вчера виделся мне смертельным врагом, теперь стал единственным собеседником. Его мерный рокот больше не пугал, он просто был — огромный, равнодушный и бесконечный. Я остался один на один с секретами Виктора, его таинственным «ребенком» и своими собственными призраками.

Время остановилось. Оно увязло, как муравей в банке мёда, которую я нашел на дальнем стеллаже в пещере.

Утро, день, козы, бесконечная готовка... Настоящий «день сурка», только вместо будильника — мерный рокот прибоя. Позади почти месяц, а Виктор так и не появился. Мой энтузиазм, с которым я планировал встретить хозяина, испарился вместе с паром от кастрюли.

Сготовленный к возвращению Виктора борщ медленно остывал в кастрюле, а вместе с ним остывала и моя вера. На третий день на поверхности появилась сизая плесень, и мне пришлось приговорить его самому. Я давился каждой ложкой, словно ел собственные несбывшиеся надежды, стараясь не думать о том, что этот борщ — последний символ человеческого тепла на этом острове. Остатки я вылил местной фауне — пусть хоть крабы помянут добрым словом исчезнувшего ученого.

Остров стал моим миром. Я выучил каждый изгиб скал, каждую интонацию блеяния моих подопечных. Но тишина... тишина была самой тяжелой работой. Она звенела в ушах, заставляя меня разговаривать с самим собой, просто чтобы убедиться: я всё еще здесь, я не плод воображения того самого Виктора, который, возможно, уже давно кормит рыб где-то на полпути к материку.

Я снова и снова возвращался в обсерваторию. Мониторы светились холодным светом, показывая пустую толщу воды. Косатки-упряжки больше не появлялись, и иногда мне начинало казаться, что то видео было лишь качественным монтажом, вброшенным в мой поврежденный комой мозг.

Первую неделю я еще готовил в надежде, что Виктор вернется и мы разделим трапезу. Потом руки опустились, и я стал довольствоваться консервами, коих здесь был солидный запас. Вскрыл банку, съел холодным — и ладно. Так же быстро я устал всматриваться в горизонт в надежде увидеть приближающуюся точку и услышать спасительный звук мотора. Горизонт оставался равнодушным к моим волнениям, выставляя лишь безупречную, ровную линию между небом и водой.

Понемногу надоело и купаться, и загорать. В конце концов, я просто перестал понимать, куда себя деть. На этом скалистом пятачке мое существование сузилось до размеров камеры. По двору часто бегала ящерица — странная, бесстрашная. Глядя на неё, я решил, что это мой единственный шанс на общение. Блюдце с молоком теперь ждет её с самого утра. Настанет время, и я буду кормить её прямо с ладони — точно буду, в этом я был совершенно уверен.

Эта ящерица стала моей маленькой искоркой во тьме заточения и тишины. Я поймал себя на мысли, что готов подружиться даже со стрекозой или назойливой мухой, лишь бы прервать этот бесконечный внутренний монолог. Картины катастрофы всё чаще и чаще всплывали перед глазами, и я нередко просыпался в холодном поту, физически ощущая на лодыжке склизкое, ледяное прикосновение щупальца Кракена. Грань между сном и явью истончалась, и я уже не был уверен, какой из этих миров реальнее.

Такое гнетущее одиночество я ощущал лишь в первый год после развода. Хотя, если подумать, шлейф этого холода опустился на меня задолго до финала — еще за несколько месяцев до нашего последнего разговора с Жанной.

Эх, Жанна... В первые месяцы нашей совместной жизниона интересовалась любой мелочью: как я одет, с кем общаюсь, какая прическа мне идет. Даже чистила мне ботинки, словно это был высший акт преданности. А потом — как отрезало. Ей стало всё равно: что я, где я, в чем я.

В то критическое время я как-то купил себе новый джемпер и куртку — она уже не принимала участия в выборе, хотя раньше мы часами бродили по магазинам. Я надел обновки и зашел в зал, надеясь, что она оценит, но она даже не подняла глаз от книги. На мой вопрос «Ну, как тебе?» она, не оборачиваясь, равнодушно бросила: «Сойдет».

И именно в тот момент я понял, что крохотная трещина между нами превратилась в непреодолимый овраг. Я чувствовал это кожей, но уже не делал попыток построить мост, зная, что это напрасно. Она была уже где-то в другом месте, может, даже с другим человеком — пусть пока еще в призрачном будущем, но время стремительно несло её к нему.

И вот сейчас, на этом скалистом клочке земли, это старое ощущение, что всему миру снова абсолютно начихать на меня, опять щекотало нервы. Ящерица, которой я выносил молоко, была единственным существом, чьё «внимание» мне еще предстояло заслужить. Океану же, как и Жанне в те последние месяцы, было всё равно, в чем я одет и доживу ли я до утра.

Виктор, скорее всего, уже давно кормит рыб, а я так и останусь мальчиком-игрушкой судьбы со вкусом пластилина, о котором никто никогда не вспомнит. Я просто впишусь в статистику погибших на том корабле. Хотя почему «впишусь»? Думаю, я уже там, в этих списках, и вычеркнуть меня оттуда не получится.

Но в то утро я наконец взял себя в руки. Кисельная барышня — это не про меня. Небольшая хандра и безнадега — полная ерунда по сравнению с тем, что я уже пережил. Кракен, акулы, ледяная бездна... а я жив! Дою коз, загорел, полон сил и энергии. Сейчас это так. А что будет потом? А потом посмотрим.

С такими мыслями я ринулся в хранилище под скалой. Решил, что киснуть хватит. Пусть Виктора нет сегодня, но тарелка горячего супа будет ждать его всегда. Эта ежедневная готовка стала для меня чем-то вроде спасительной шлюпки в заточении. Каждое утро свежие щи дымились на столе, напоминая мне, что я всё еще человек, а не просто биологический придаток к этой базе.

И вот в очередной такой день платформа жалобно скрипнула, когда я загрузил её под завязку новой порцией провизии

Я больше не всматривался в горизонт с мольбой. Я просто жил. И, кажется, в этом и был главный урок Виктора, который я усвоил только сейчас: выживает не тот, кто ждет спасения, а тот, кто строит свой мир здесь и сейчас, даже если этот мир ограничен одной скалой и тремя козами.

***

В очередной день платформа жалобно скрипнула, когда я загрузил её под завязку провизией.

— Ничего, железяка, потерпи, — пробормотал я в пустоту тоннеля.

Ну а как вы хотели? В полном одиночестве и со стенами беседу заведешь.

— Знаешь, какие я пакеты из магазинов таскал, когда Жанна устраивала закупки на месяц?! Вот именно! А у меня, в отличие от тебя, не железное тело, а всего лишь набор костей с натянутыми мышцами. И я ни разу не пискнул.

Оставалось пройти едва ли полпути, когда меня тряхнуло. Тряхнуло так, что банки и коробки градом посыпались с тележки. Стекло прошуршало по бетону острыми осколками, а консервы отозвались тяжелым жестяным грохотом. Лампы под сводом мигнули, и на мгновение меня проглотил абсолютный, плотный мрак. А через секунду вспыхнуло аварийное освещение, раскрасив стены в жуткий, кроваво-красный цвет. Тоннель в один миг превратился в глотку огромного зверя, которая решила сомкнуться прямо на мне.

Я в панике рванул рычаг, врубая реверс. Стены запели в унисон с содроганием земли. С потолка посыпался каменный град, где-то в глубине горы прогремел гром — странная, подземная непогода, от которой некуда было бежать.

Я чувствовал, как остров содрогается под ударами чего-то колоссального. Это не было обычным землетрясением. Это было похоже на то, как если бы тот самый Кракен решил почесать спину о фундамент моей скалы.

Тележка затормозила и дернулась назад, а дальше — всё поглотила тьма. Мощный грохот оглушил меня, и последовавшая за ним взрывная волна сбросила меня с транспорта.

И это произошло вовремя: огромный обломок скальной породы, сорвавшийся со свода, с хрустом раздавил мою провизию и разбил в хлам переднюю часть тележки. Она поднялась на дыбы, заскрежетав металлом по камню, и застыла мертвым изваянием. Вокруг кружилось плотное облако серой пыли, искажая и без того безумную реальность кроваво-красного тоннеля.

Меня обдало жаром. В ушах зазвенело так высоко и тонко, что этот звук, казалось, вытеснил из головы вообще все мысли. Я почувствовал резкий удар затылком о бетонный пол, в глазах вспыхнули искры, и сознание, не выдержав перегрузки, окончательно погасло.

...Я стоял на улице, подальше от многоэтажки, в плотном кругу высыпавших из квартир жильцов. Асфальт под ногами мелко, противно вибрировал. В наших краях землетрясение — это экзотика, и эта экзотика пришла в город неожиданно, вопреки всем законам природы и прогнозам.

Рядом стояла Инна, соседка по лестничной клетке. В этом доме я тогда снимал комнату — вечный студент без своего угла и внятных перспектив на собственное жилье. Инна, глядя на дрожащие стены дома испуганными глазами, вдруг повернулась ко мне и сказала:

— Тебе-то везёт...

— В смысле — везёт? — опешил я, глядя, как качается фонарный столб.

— Ну как же, — искренне, с глубоким убеждением вылила она на меня свою тираду. — У меня квартира, мебель, дача... А у тебя ничего нет. Тебе терять нечего. Хоть землетрясение, хоть война — ты встал и пошел.

Я тогда не растерялся и с иронией ответил, поражаясь её странной логике:

— Слушай, ну так перепиши скорее на меня квартиру и дачу. Тебе сразу начнет везти, а я буду стоять тут, страдать и переживать за нажитое имущество.

Инна тогда только поджала губы, не оценив моей шутки. Но сейчас, лежа в едкой пыли под обломками скалы, я наконец понял, что она была чертовски права. Мое отсутствие «якорей» делало меня невероятно легким. Я был как пробка, которую невозможно утопить, потому что внутри у этой пробки — пустота. Ни обязательств, ни дома, ни семьи. Только инстинкт выживания, очищенный от лишнего груза.

...Я открыл глаза. Я лежал рядом с монорельсом, наполовину заваленный острыми осколками и едкой пылью. Тряска немного прекратилась, но сквозь стены всё еще доносились раскаты грома — теперь уже приглушенные, доносящиеся словно из глубокого подполья.

Лишившись своего единственного средства передвижения, я спешно побрел назад в сторону склада. Я шел, то и дело пригибаясь при очередном ударе, отплевываясь от осевшей на губах извести и щурясь из-за мелкой крошки, нещадно раздражающей веки.

— А мне-то везёт... А мне-то везёт, — шептал я пересохшими губами, как заведенный.

Раздался новый мощный грохот, и я, сорвавшись, прокричал в багровую темноту: — МНЕ ТЕРЯТЬ НЕЧЕГО!

После этого я неожиданно для самого себя рассмеялся, тут же зашелся надсадным кашлем и поспешил вперед так быстро, как только мог. Я кожей чувствовал, что каждую минуту рискую быть замурованным заживо в этом тоннеле, который на моих глазах превращался в склеп.

Так, твердя как заклинание: «А мне-то везёт», я буквально вплыл в пещеру-склад. Голова была в тумане, я чувствовал себя какой-то странной глубоководной рыбой, раздавленной толщей океана. «Хранилище — это не бункер, — логика судорожно сверлила остатки сознания. — Нужно наружу! Вон из этого каменного мешка, туда, где равнина, где открытый берег... Подальше от этой проклятой скалы».

Я уперся плечом в массивную стальную дверь, выдохнул в последний раз: «А мне-то везёт!» — и буквально вывалился наружу.

Прямо в ад.

Зарево обагрило весь остров. Он горел, и этот огонь не имел ничего общего с привычным лесным пожаром — в раскаленном воздухе едко воняло химией и паленой шерстью. Там, где еще утром козы доверчиво тянули морды к моим рукам, теперь зияла обугленная пустота. Станция, скалы, мой маленький мир — всё превратилось в гигантский погребальный костер, искры от которого улетали в равнодушное черное небо.

Глава 6 Осада Титана

Со стороны, должно быть, казалось, что я на полной скорости налетел на невидимую стену. Я застыл как вкопанный, нарушая все законы инерции. Выход из пещеры располагался на возвышении, немного сбоку от бухты, и отсюда панорама острова была видна как на ладони. Слева направо — безбрежный океан, переходящий в яростную пену прибоя, белые постройки базы и стена тропического леса, которая раньше служила фоном, подчеркивающим этот рукотворный рай.

Теперь же этот рай корчился в пламени. Я стоял на своем выступе, крохотный человек перед лицом масштабного уничтожения, и понимал: мое «везение» только что вышло на новый, смертельно опасный уровень.

Метрах в трехстах от берега застыл военный корабль. Небольшой, серый, хищный — он напоминал злую игрушку, абсолютно не вписывающуюся в гармонию этого мира. В небе над постройками зависли три дрона, поливая огненным дождем всё вокруг. Они двигались методично и холодно, как хирургические инструменты, выжигающие опухоль. Каждое попадание отзывалось во мне физической болью — я видел, как в едкий дым превращается мой «день сурка», который я еще утром так ненавидел. Оказывается, я успел к нему привыкнуть.

Я физически почувствовал, как душа сжимается в тугой комок, а потом взрывается, источая ледяной ужас. Я задыхался в беззвучном крике безысходности, не в силах отвести глаз от гибели моего единственного убежища.

Совсем рядом грохнуло — земля под ногами подпрыгнула. Один из дронов, видимо, заметив движение у входа в пещеру, резко сменил курс и ринулся в мою сторону. Смерть приближалась со свистом рассекаемого воздуха.

Не дожидаясь развязки, я бросился назад, в спасительную темноту расщелины. Как я очутился внутри хранилища, как захлопнул стальную дверь и провернул засовы — полностью стерлось из памяти. Сознание включилось только тогда, когда я оказался прижат спиной к холодному металлу, слушая, как снаружи в дверь бьют раскаленные осколки.

Очнулся я уже сидящим на полу в самом дальнем углу, как можно дальше от входа. Стены всё еще мелко содрогались, с потолка лениво сыпалась каменная крошка, забиваясь за шиворот. Аварийный свет мигал по всему помещению — тускло, но настойчиво, перейдя в режим максимального энергосбережения.

«Меня заметили, — мысли метались в черепной коробке, как испуганные птицы, ломая крылья о стенки черепа. — Точно заметили. С минуты на минуту они будут здесь».

Кого именно «их»? Я даже не задумывался. Да и был ли смысл гадать, откуда взялась трясина, если тебя засосало уже по самое горло? Страх парализовал волю, но инстинкт выживания оказался сильнее.

Тело поднялось само, будто управляемое нитками невидимого кукольника. Затем эти нити резко обрезали, и я буквально рухнул в кресло за пультом наружного наблюдения. Руки машинально, по старой памяти, застучали по клавиатуре. В первые недели ожидания Виктора я столько раз наблюдал за пустым океаном, что пальцы сами помнили нужные комбинации клавиш. Мне нужно было увидеть врага. Мне нужно было понять, сколько времени у меня осталось до того, как эта стальная дверь превратится в лист фольги под их напором.

Мониторы мигнули, по ним пробежала пара строчек загрузочного текста, и экраны наконец ожили. Только два из них более-менее показывали, что на самом деле происходит в этом аду снаружи. Остальные три... каюсь, не уследил. Один был безнадежно загажен птицами, на втором виднелись лишь размытые очертания веток и листвы — похоже, какая-то местная пичуга свила гнездо прямо на объективе. А третий и вовсе рябил серым снегом — видимо, недавний взрыв окончательно доконал электронику.

На единственной нормально работающей камере я отчетливо увидел корабль. Катер, который, судя по всему, уже закончил зачистку берега и возвращался на борт, вдруг резко сменил курс. Он описал широкую пенную дугу по воде и на полной скорости рванул обратно к берегу — к моему немому ужасу, прямо в сторону моей скалы.

Я дернулся, инстинктивно желая бросить всё, бежать и спрятаться как можно глубже в нору, но образ разбитой телеги в тоннеле вспыхнул в сознании ледяной вспышкой. Отступать некуда. Позади — завал и смерть в каменном мешке, впереди — профессиональные убийцы.

Я остался один на один с этим серым хищником, и у меня из оружия — только пара мониторов и знание этого острова. «Тебе-то везёт», — снова пронеслось в голове, но на этот раз фраза прозвучала как злая насмешка.

Мне оставалось только надеяться на маскировку двери. Хотя я прекрасно понимал: если найдут — а военные спецы такого уровня найдут обязательно, — заряд пластида решит проблему замка за одну секунду. Ничего не оставалось, кроме как встретить опасность лицом к лицу.

Я буквально впился глазами в монитор. Оставаться в кресле было выше моих сил — я вскочил на ноги, адреналин гнал кровь по жилам с бешеной скоростью. Будь я той самой ящерицей, я бы, наверное, просто впечатался в стену и замер там, ожидая неизбежный конец.

И тут началось нечто невообразимое. Корабль на горизонте как-то неестественно вздрогнул. Он резко накренился, замер на миг, а потом стал раскачиваться, словно поплавок, который кто-то с нечеловеческой силой тянет снизу. Из воды, взламывая океанскую гладь, метнулись вверх чудовищные хитиновые сочленения. Розовые, покрытые шипами и обрывками водорослей. Я бы решил, что смотрю дешевую фантастику, если бы сам не был невольным героем этого фильма ужасов.

Огромная, бугристая клешня взмыла вверх, окатив палубу водопадом серой воды, и с тошнотворным — я почувствовал его даже через «немое кино» монитора — хрустом обрушилась на судно. Она переломила стальной корпус пополам, как сухую гнилую ветку.

Там, где секунду назад была гордость флота, образовалась черная воронка. Вода вскипела, вздыбилась водяной горой и, догнав катер, швырнула его далеко вперед, чуть не перевернув. Громадная волна с грохотом обрушилась на берег. Но следом за ней шла вторая волна — не от взрыва и не от шторма, а от движения чего-то колоссального, что теперь неумолимо выходило из глубин на сушу.

Очередной удар — и от катера осталось только воспоминание в виде обломков, разбросанных по прибрежной гальке. Я не знал, что чувствовать: дикое облегчение от того, что у меня внезапно появился такой «спаситель», или новую дозу шока, которая уже физически не помещалась в моих венах.

Вода вскипела, вздыбилась серой водяной горой, и из пены прибоя на берег выпрыгнул краб. Его конечности не просто двигались — они вонзались в берег с силой гидравлических прессов, вырывая куски грунта. Это не было животным в привычном понимании, это была живая осадная машина.

Когда его клешня опустилась на остатки палубы, я почти почувствовал вибрацию пола под своими ногами, хотя монитор по-прежнему хранил гробовое молчание. Никогда в жизни я не видел такой сокрушительной боевой мощи. Его чудовищные размеры были лишь малой частью этого ужаса. Неестественно длинные ноги, напоминающие сваи мостов, бугристый панцирь, покрытый наростами, и при этом — невероятная, пугающая скорость.

Монстр резко встал на задние лапы, вытянулся во весь свой исполинский рост и коротким, точным движением смахнул один из дронов, как надоедливую муху. Машина взорвалась прямо в воздухе, рассыпавшись бесполезными искрами на фоне этого древнего величия.

Дроны, потеряв связь с потопленным кораблем, хаотично метались над берегом, продолжая по инерции поливать огнем песок. Но Краб не стал ждать, пока они выстрелят в него. Он вонзил клешню в землю, как экскаваторный ковш, вырвал добротный кусок дерна вместе с камнями и мощным движением метнул его в небо. Бросок был точным, как у профессионального питчера в бейсболе.

Второй дрон, сбитый этим импровизированным земляным снарядом, рухнул в джунгли, оставляя за собой шлейф дыма. Третий, окончательно потеряв цель, устремился в открытый океан, к месту гибели корабля, и я мгновенно про него забыл.

Всё мое внимание заняло чудовище. Краб резко развернулся, и в следующую секунду он оказался прямо перед камерой, закрыв своей бронированной тушей весь обзор. Экран стал абсолютно черным.

Минут десять я смотрел в эту черноту, боясь даже вздохнуть, и слушал, как снаружи медленно стихает грохот. Он не двигался. Я чувствовал, как через толщу скалы и стальную дверь до меня доходит едва уловимая вибрация — тяжелое, ритмичное дыхание или просто работа его колоссальных внутренних механизмов. Он стоял прямо за моей дверью, и я кожей ощущал, что это черное пятно на мониторе — не просто отсутствие картинки. Это Его взгляд.

Вдруг со стороны входной двери донесся тяжелый, невыносимый скрежет металла. Паника ледяной волной накрыла меня с головой, вымывая из мозга последние остатки самообладания. Все уничтожены! Корабль на дне, дроны сбиты. Кто это может быть? Десант? Осатаневшие от ужаса выжившие?

Логика отказала окончательно. В тот миг я был абсолютно уверен — это конец. Я схватил первое, что попалось под руку — тяжелую, холодную монтировку — и ринулся к двери. Мой собственный голос казался мне чужим, когда я выкрикивал в пустоту, как безумное заклинание: — А МНЕ-ТО ВЕЗЁТ! СЛЫШИТЕ?! МНЕ ВСЁ ЕЩЕ ВЕЗЁТ!

Стальная дверь, которую я считал своей последней защитой, с грохотом распахнулась. На пороге стоял Виктор.

Я замер, не в силах опустить монтировку. От него разило солью, разлагающейся органикой и чем-то неуловимо древним, как сама бездна. Слизкая черная масса, похожая на живую нефть, медленно стекала с его мощных плеч на бетонный пол, шипя и пузырясь. В багровом свете аварийных ламп он казался не человеком, а хтоническим существом, только что выбравшимся из самого чрева земли. Его грудь ходила ходуном, жадно втягивая воздух, а в глазах... в них всё еще полыхало то дикое, первобытное буйство стихии, которое я только что наблюдал на мониторах.

Он посмотрел на меня, и я понял: тот монстр снаружи и этот человек передо мной — части одного и того же пазла.

— Живой, — хрипло выдохнул он, и в этом звуке было больше рокота прибоя, чем человеческой речи. — Значит, и правда везёт.

Глава 7 Живой пазл

Моему возмущению не было предела. Я тут месяц не нахожу себе места, прокручивая в голове сценарии собственной гибели, а он где-то пропадал и теперь стоит здесь — голый, перемазанный дрянью и, кажется, пытается улыбаться.

— Да ну! — выдохнул я, едва не выронив монтировку. — Ты? Где тебя носило, черт побери?!

— Задержался... чуток! — с каким-то странным, надтреснутым акцентом и видимым трудом выдавил из себя Виктор.

Он резко отвернулся и зашелся в тяжелом кашле, сплевывая на пол густую серую жидкость — точь-в-точь такую же, какой было покрыто всё его тело. В неверном свете ламп я вдруг заметил то, от чего по спине пробежал мороз: ниже локтя у него был неестественно гладкий, серебристо-серый обрубок, обтянутый тонкой мерцающей пленкой.

Я не мог больше просто смотреть на это зрелище. Пересилив брезгливость, я в спешке подхватил его под руку. Его локоть оказался скользким и, вопреки моим ожиданиям почувствовать лягушачий холод, обжигающе горячим. И в этот момент во рту снова возник тот самый проклятый «вкус пластилина» — отчетливый признак того, что реальность вокруг меня окончательно сошла с петель.

— Идем, — буркнул я, пытаясь удержать его массивное, шатающееся тело. — У меня там борщ... правда, он уже вряд ли съедобен, как и всё в этом проклятом месте.

— Это называется «задержался»?! — продолжал я возмущаться, старательно отводя глаза от его наготы. — День, ну два — я понимаю. Но месяц?! Ты присядь, не стой, а я поищу тебе шмотки. Благо, тут комплектов на целую бригаду припасено...

— Времени в обрез, — голос Виктора вибрировал, как испорченный динамик, и этот звук буквально резал мне слух. — Нужно торопиться. В лабораторию, Андрей. Это не обсуждается. В тоннель! Быстро!

— Какой к черту тоннель?! — я сорвался на крик, выплескивая весь страх и всё бессилие последних часов. — Завалило там всё! Телега вдребезги! Если бы я не замешкался на складе, меня бы тоже в лепешку раскатало, как твои консервы! А тут являешься ты... голый, в какой-то дряни. Покалеченный!

Виктор замер, и на его лице отразилось такое нескрываемое раздражение вперемешку с отчаянием, что мне на миг стало не по себе.

— Надо добраться в лабораторию к компьютерам, — крикнул он, едва не сорвавшись на рык. — Раз нет тоннеля — значит, пойдем по верху!

— По верху? — я истерически хохотнул. — Боюсь, от лаборатории там осталось одно воспоминание, её дроны в костер превратили. А гигантский краб тебе не помеха? Или вы с ним старые приятели?

И тут с меня внезапно слетела пелена, будто окатило ледяным освежающим душем. Гнев испарился, оставив только дикое, первобытное облегчение. Я шагнул вперед и крепко обнял его, совершенно не обращая внимания на темную жижу, марающую мою одежду. В этот миг мне было абсолютно плевать на чистоту.

— Как же я тебя ждал! — выдохнул я ему в плечо, чувствуя, как дрожат мои собственные руки. — Думал, всё. Кончился Андрей, свихнусь в этой тишине раньше, чем подохну с голоду. Откуда ты взялся? И как ты прошел мимо... этого? Там же краб! Гигантский краб прямо у входа! И где... Виктор, где твоя рука?!

Виктор медленно отстранился. В его глазах, всё еще подернутых странной мутной пеленой, мелькнуло что-то пугающее, холодное и совершенно нечеловеческое.

— Давай мы тебя сначала оденем, — затараторил я, стараясь заглушить нарастающую тревогу, — а потом ты расскажешь всё по порядку. Я думал, что не увижу тебя никогда, что останусь тут как Робинзон, только без Пятницы... Я так устал от одиночества! Так как ты прошел мимо монстра на берегу?

— Мимо монстра? — он ухмыльнулся, и эта гримаса на его сером, осунувшемся лице выглядела по-настоящему жутко. — Время есть, Андрей, но его чертовски мало. Скоро они нагрянут со всех сторон по мою душу. Но дело обретает другой ракурс... флешки больше нет, добраться до материка теперь нереально. Остается только одно. Они ищут меня? Хорошо. Но я найду их первым. И поверь, им это очень не понравится.

В его голосе больше не было сомнений — только сталь и какая-то зловещая уверенность. Я смотрел на его серебристый обрубок и понимал: мой «Пятница» вернулся не для того, чтобы спасать меня. Он вернулся, чтобы объявить войну.

Виктор тяжело рухнул в кресло и прикрыл глаза. Я быстро нашел комплект спецодежды и положил ему на колени. Он даже не шелохнулся, не стал одеваться — просто натянул куртку на плечи, как одеяло, пытаясь согреться или спрятать то, что от него осталось.

Я стоял рядом, не зная, что делать — то ли бежать за аптечкой, то ли просто не мешать ему дышать. В помещении снова воцарилась тишина, нарушаемая только гулом аварийного питания и далеким рокотом прибоя, который теперь казался мне рычанием зверя.

— Слушай, — выдохнул он наконец, не открывая глаз.

Его голос зазвучал так, будто он доносился с самого дна океана — хриплый, надтреснутый, лишенный прежней уверенности.

— Слушай... — повторил он, и я весь превратился в слух, боясь пропустить хоть слово. — Сейчас я тебе всё расскажу. По порядку. Как это было... и почему всё так обернулось.

Я придвинул поближе ящик, сел напротив и приготовился слушать. «Вкус пластилина» во рту никуда не делся, но сейчас мне было важнее понять: кто он теперь — мой спасенный друг или вестник конца света?

Глава 8. В сердце Ктулху (Рассказ Виктора)

— Моя лодка уперлась в этот проклятый берег Тропанто под утро, — начал Виктор, всё еще не открывая глаз. — Через полчаса я уже стоял у ворот нашего посольства. Только тогда до меня дошло, почему таксист, услышав адрес, пожал плечами и посмотрел на меня взглядом удивленной рыбы-фугу.

Здание уставилось на меня провалами пустых окон. Оно ошеломило своей запущенностью: облупившаяся краска, сорванные петли ворот, горы сухого мусора на крыльце. Было ясно, что дипломаты покинули этот берег уже давно, и судя по виду — в спешке.

В ту минуту на меня буквально обрушилось небо. План рухнул. Что дальше? К кому обращаться в этой стране, которая далека от моего мира не только культурой, но и каждой частичкой своего быта? Я стоял посреди чужого города со своими секретами, которые жгли мне карман, и понимал, что я здесь — абсолютно никто. У меня не было связи, не было официальной поддержки, а за спиной, в океане, оставалось то, что не должно было попасть в чужие руки.

Я чувствовал, как ледяной страх начинает просачиваться сквозь усталость. Если посольство мертво — значит, правила игры изменились, и те, от кого я ждал помощи, либо ушли, либо их заставили уйти.

— Ни о каком возвращении назад не могло быть и речи, — голос Виктора вибрировал, отражаясь от стен пещеры. — Не с тем грузом тайных знаний, что я тащил в своем кейсе. Мне ничего не оставалось, кроме как наведаться в управу этой гребаной страны.

Он на мгновение замолчал, и я увидел, как сжались его челюсти.

— Я еще не знал тогда, что весь этот остров — одна сплошная преисподняя, — глухо продолжил он. — Что каждый винтик этого государственного механизма смазан кровью и участвует в бандитских схемах. Как бы то ни было, через полчаса я уже восседал в глубоком кожаном кресле напротив их главного чинуши. И я выложил ему всё. Понимаешь, Андрей? Вообще всё.

Виктор поправил куртку на плечах и сильнее откинулся на спинку кресла, глядя куда-то сквозь меня.

— Я ведь офицер, — в его голосе прорезалась жгучая горечь. — Всю жизнь был осторожным, выверял каждый чертов шаг, просчитывал риски на три хода вперед. И так вляпаться! Как последний курсант, поверивший в «официальный статус» и «международное право»... Я думал, что покупаю безопасность, а на самом деле я просто выставил себя на аукцион.

Он сплюнул остатки той самой серой жижи на пол и посмотрел на свой серебристый обрубок вместо руки.

— Этот холеный гад в кресле улыбался мне так радушно, будто я его потерянный брат. А сам уже прикидывал, сколько нулей допишут в его чеке за мою голову и за то, что я привез с собой. Я зашел в управу как проситель, а вышел как дичь, на которую уже спустили свору.

— Но всё-таки моё чутьё... оно сработало. Выползло откуда-то из старого, захламленного чердака памяти, — Виктор криво усмехнулся. — В этом чинуше буквально всё кричало: «Виктор, атас! Тут что-то неладное!». Его манера слушать, его реакция... Это не было удивлением. Он выглядел как щенок, которого застукали напрудившим в прихожей.

Он не удивился моим новостям о монстрах. Он испугался того, что я о них знаю. Понимаешь? Я сообщаю ему, что земля, черт возьми, плоская, а он вместо того, чтобы вызвать психиатров, бледнеет и говорит, что ему нужно срочно позвонить. Он вышел из кабинета, и это стало последней жирной запятой в моих подозрениях.

«Флешка!» — этот разряд тока в голове заставил меня подскочить. Нащупав её в кармане, я уже мчался по лестнице вниз, вон из этого кабинета, насквозь пропитавшегося дорогим табаком и дешевой, гнилой властью.

Думаю, когда моё такси скрылось за первым же поворотом, унося меня в сторону пристани, этот боров еще даже не понял, что кабинет пуст. Но времени, чтобы «сообщить куда надо», ему хватило с избытком. Когда я добрался до порта, мой катер уже был взят в плотное кольцо местной полиции. Я даже рот не успел открыть, чтобы спросить, в чем, собственно, дело, как стальные зубы наручников с лязгом сомкнулись на моих запястьях.

В тот момент я понял: меня не просто не услышали. Меня продали еще до того, как я закончил первое предложение.

Без лишних объяснений я оказался перед лицом местного закона, который здесь опирался исключительно на кодекс беззакония. Флешку конфисковали моментально, а вместе с ней — и любую надежду на будущее. Я всерьез думал, что это конец, глядя, как следователь брезгливо вытирает кулак от моей крови.

Мне коротко объявили: я — угроза национальной безопасности и, скорее всего, пойду в расход. Смертная казнь на Тропанто — обычное дело для таких «гостей», и я, по их мнению, идеально подходил под этот критерий.

Ночь подкралась незаметно. Я сидел в камере и готовился посмотреть свой последний сон — утром меня обещали окончательно вычеркнуть из списка живых. Без суда, без следствия, без права на звонок. На все мои угрозы международным скандалом они только глумливо смеялись, добавляя всё новые и новые кровавые штрихи на мое лицо.

Я сидел в этой бетонной коробке, слушая, как капает вода где-то в коридоре, и понимал: я — офицер, который провалил всё. Я не просто потерял данные, я подставил остров, подставил тебя. В ту ночь я готов был принять смерть, но у Тропанто на мой счет были совсем другие планы. Преисподняя только начинала разевать свою пасть.

— Невзирая на боль и осознание того, что утро может стать моим последним, я решил выспаться. Утро вечера мудренее, — Виктор горько усмехнулся, — каким бы оно ни было.

Я только глаза успел закрыть, как дверь камеры распахнулась с диким грохотом. Меня выволокли в коридор и притащили обратно в тот же кабинет

Несмотря на глубокую ночь, напротив стола теперь сидело несколько мужчин весьма представительного вида. Двое из них были в военной форме, причем, судя по выправке и знакам отличия — из высшего руководства.

Один из военных встал и медленно подошел ко мне. Я невольно сжался, ожидая очередного удара. Мой заплывший глаз, распухшая щека и рассеченная бровь после вчерашнего «гостеприимства» требовали покоя, а не новой оплеухи. Но вопреки моим ожиданиям, он просто положил руку мне на плечо. Тяжело, по-деловому, но с какой-то пугающе дружественной интонацией произнес:

— Мы искренне рады видеть вас в кулуарах нашей страны, Виктор. И глубоко, очень глубоко сожалеем о бесчинствах наших правоохранительных органов. Произошла досадная ошибка. Мы просили своих людей обеспечить ваш возврат для беседы, а не подвергать вас этой варварской экзекуции. Еще раз приносим свои глубочайшие извинения.

Он обернулся к двери и добавил: — А вот и наша медсестричка. Сейчас вам станет легче.

Я смотрел на него своим единственным видящим глазом и понимал: эти «извинения» стоят меньше, чем пуля, которую они мне обещали. Настоящий кошмар только начинался.

В кабинет вошла девушка в белом халате с небольшим медицинским чемоданчиком и молча начала обрабатывать мои раны. Холодные прикосновения антисептика обжигали кожу, но я почти не чувствовал боли.

Не обращая никакого внимания на медицинские процедуры, приводившие меня в более-менее приемлемый вид. Люди в форме начали обрабатывать меня на пару. Говорили вежливо, мягко, но от каждого слова разило такой угрозой, что у меня волоски на шее дыбом вставали.

Наш диалог носил характер мягкого, тягучего принуждения. Они не кричали, не угрожали напрямую, но подтекст читался предельно ясно: я мог согласиться, а мог и нет. Только вот в положительном варианте меня ждал мягкий пух на перине, а в отрицательном — земля пухом.

Они разложили предо мной карты, и правила этой игры не предполагали ничьей. Я сидел под руками медсестры, ощущая, как пластыри стягивают кожу на лице, и понимал, что за этой вежливой манерой говорить скрывается такая же безжалостность, с какой вчера следователь вытирал кулак о мою одежду. Разница была лишь в чистоте воротничков.

— Если короче и не вдаваться в лишние подробности, — Виктор на мгновение замолчал, и я услышал, как он тяжело сглотнул. — Про меня они знали всё. Каждую мелочь. Начиная с детдома и заканчивая последними днями работы в лаборатории. Оперативности их спецслужб стоит отдать должное — они выпотрошили мое досье до последней строчки.

Он открыл глаза и посмотрел на свои руки.

— Их привлекла главная деталь моей биографии. Та самая, где я служил военным ученым в области боевой океанологии и имел реальный опыт работы с морскими животными. Они пригласили меня... если это можно так назвать... стать одним из ведущих экспертов в их собственных разработках. Мои знания офицера и опыт ученого в создании «подводных воинов» оказались для них тем самым ценным багажом, который стал единственным залогом моей безопасности.

Я сидел в том кабинете и понимал: я для них не человек, а уникальный инструмент. Редкий образец, который слишком ценен, чтобы его уничтожить, но слишком опасен, чтобы оставлять на свободе. Они предложили мне сделку, от которой не отказываются, если хотят продолжать дышать. Мой опыт превратился в мой пропуск в жизнь, но цена этого билета была такой, что я до сих пор чувствую вкус той гнили на губах.

Конечно, я согласился. Другого пути просто не было: либо в сырую землю, либо в самое сердце монстра.

В ту же ночь я очутился в госпитале, окруженный почти пугающей заботой. Меня до глубины души впечатлило то, как они меня латали. С помощью каких-то неизвестных мне вакцин — если честно, думаю, эти разработки неизвестны и всему остальному миру — регенерация моих тканей происходила почти моментально. Прошло всего два дня, мизерный промежуток времени, а я уже был в полной боевой готовности. На лице не осталось ни единого намека на недавнюю встречу моей физиономии с кулаками следователя.

Затем меня передали под охрану паре парней, которые были выше меня на голову. По фигурам они больше напоминали сказочных гоблинов — гора мышц и полное отсутствие шеи. Я еще тогда мельком подумал: «Надо же, как будто искусственно выращенные мутанты». И эта мысль меня даже рассмешила. О, если бы я только знал в тот момент, насколько это предположение было недалеко от истины…

Короче. В сопровождении этих «гоблинов» мы пересекли почти весь остров на военном джипе и въехали на закрытую территорию у самого подножия скалы Аксольэгро. Воздух там был пропитан солью и тяжелым запахом машинного масла, а скала нависала над нами, как застывший во времени титан.

— Построек на поверхности было мизер — всего несколько серых казарм, битком набитых военными, и приземистое административное здание, которое выглядело как обычный блокпост. Но это была лишь ширма, — голос Виктора стал тише, — дешевая декорация для того, что скрывалось внутри.

Мы въехали на автомобиле прямо в зев огромного лифта, который занимал почти всё пространство главного ангара. Массивная платформа дрогнула, и мы начали падать в самые недра острова. Спуск казался бесконечным. Когда лифт наконец замер, опустив нас в глубокую тьму Аксольэгро, меня поразила развитая инфраструктура, скрытая от глаз всего мира. Это был не бункер. Это был целый город, вырезанный в базальте, пронизанный пульсирующими венами кабелей и труб.

В сопровождении целой свиты ученых, чьи лица в холодном свете ламп казались масками, я прошел по бесконечным лабиринтам. И вот, последние гермоворота с шипением разошлись, выведя нас в зал размером с несколько спортивных стадионов.

Сказать, что меня это ошеломило — значит просто промолчать. Увиденное сжало меня, скрутило в тугой узел и буквально вывернуло наизнанку. Воздух здесь был тяжелым, влажным и вибрировал от низкочастотного гула, который я чувствовал костями. Передо мной раскинулась бездна, заполненная свечением и сталью. Я увидел то, что человек видеть не должен, если хочет когда-либо снова спать по ночам.

Там, внизу, в колоссальных резервуарах, колыхалось нечто, что отрицало все законы биологии, которые я изучал десятилетиями. Это был алтарь новой, противоестественной эволюции. И я понял: меня привезли сюда не исследовать природу. Меня привезли, чтобы я помог её окончательно распять.

Виктор резко замолчал. Его лицо, до этого мертвенно-бледное, внезапно пошло неровными красными пятнами. Он дерганым, почти лихорадочным движением поправил куртку и с силой застегнул молнию до самого подбородка, словно этот тонкий слой дешевой синтетики мог защитить его от ледяных воспоминаний, рвущихся наружу.

Я не решался задать ни одного вопроса. Тишина в комнате стала такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Вкус пластилина во рту сменился горечью, а перед глазами всё еще стоял тот исполинский зал, который он только что описывал.

— Всё, — отрезал он, и его взгляд снова стал колючим и трезвым. — А теперь перекусим. Я голоден как черт, а в желудке пусто и холодно, как в Марианской впадине. Поедим — и я продолжу.

Он посмотрел на меня так, будто только что осознал, где находится. И в этом взгляде я прочитал странную просьбу: «Дай мне хоть пять минут побыть обычным человеком, прежде чем я снова вернусь в тот ад».

Я молча кивнул и пошел к плите. Кислый борщ, который еще час назад казался мне верхом неудачи, сейчас был единственным мостиком, связывающим нас с нормальным, понятным миром. Миром, где люди едят горячую еду, а не создают монстров в недрах базальтовых скал.

— Консервы! — Виктор торжественно поднял свою единственную целую руку и, словно хирург, которому только что натянули стерильные перчатки, выразительно пошевелил пальцами. — Мечтал о твоем волшебном супе, Андрей, но будем довольствоваться тем, что имеем. Желудок требует хоть какой-то человеческой пищи, и сейчас я готов проглотить всё что угодно.

С завидным, почти пугающим аппетитом он принялся уничтожать всё, что я успел выставить на стол. Наблюдать за этим было тяжело: ему было явно неудобно управляться одной рукой. Глядя, как он неловко пытается подцепить кусок, я окончательно убедился — второй конечности он лишился совсем недавно, его мозг еще не успел перестроиться на новую, убогую механику движений.

— А ты что модничаешь? — спросил он, причмокивая и смачно облизывая пальцы. — Присоединяйся. На том свете нас вряд ли покормят.

— Ты говоришь, соскучился по нормальной еде, — я открыл очередную банку тушенки уже для себя и, взяв приборы, присел напротив. — А до этого ты чем питался? В этой их «преисподней» под Аксольэгро что, поваров не держат?

— Кормили там отлично, — Виктор на мгновение замер, и в его глазах снова промелькнула та холодная тень. — Но последние сутки я был на чистом внутривенном довольствии. Ни больше, ни меньше.

— Ничего я, естественно, не понял из твоего «довольствия», — буркнул я, отправляя в рот добрый кусок мяса. — Надеюсь, ты всё-таки введешь меня в курс дела. У меня накопилось вопросов на целую энциклопедию.

— Я готов, — Виктор с трудом перевел дух, отодвигая пустую банку. — Кажется, еще немного — и живот треснет пополам.

Он тяжело откинулся на спинку кресла, выждал паузу, пока дыхание не стало ровным, и продолжил свое повествование.

Я продолжал есть, иногда замирая с вилкой в руке и исподлобья наблюдая за Виктором. В голове не укладывалось, что всё это правда, но сомнения таяли, стоило мне взглянуть на его изможденное тело и этот серебристый обрубок — сейчас ему точно было не до шуток.

Виктор продолжал говорить, и казалось, что каждое слово сначала долго блуждает в темных закоулках его существа, а затем, найдя выход, едва вытекает сквозь щель между губ. Его рот был постоянно приоткрыт, губы почти не шевелились — лишь изредка сжимались, когда он с трудом сглатывал слюну.

Он на мгновение замолчал, уставившись в пустую банку из-под тушенки.

— Всё оборудование — на высочайшем уровне, но вокруг царил странный, рабочий хаос. Знаешь, как говорил мой старый коллега по работе с боевыми дельфинами, подполковник Давыдов: «Рабочий беспорядок — это когда с виду всё разбросано, но на самом деле каждая деталь лежит именно там, где она должна быть в момент удара». Здесь было то же самое. Миллиарды долларов, вложенные в аппаратуру, соседствовали с грязными лужами на полу и какими-то органическими ошметками в лотках. Это было место, где передовая наука превращалась в кровавое ремесло.

Он сделал глубокий вдох, и его голос зазвучал еще тише, почти шепотом:

— Огромный бассейн уходил куда-то во тьму, Андрей. Как я узнал в последствии, он соединяется с открытым океаном через систему мощных шлюзов... и это сыграет мне на руку в дальнейшем. Но тогда... Это был не просто бездушный резервуар из бетона и стали. У меня возникло ощущение, что это живой, единый организм. Внутренности колоссального монстра. Всё пульсировало и дышало, как гигантская матка, в которой они заботливо выращивали свои кошмары. Даже звуки напоминали ритмичное биение сердца и шум потоков крови по венам — точь-в-точь как когда смотрят по УЗИ зарождающуюся жизнь. Только эта жизнь была проклята еще до рождения.

Виктор поднял на меня взгляд, и в его глазах отразился первобытный ужас.

— Прозрачные капсулы, как витрины в кунсткамере, только немыслимых, циклопических размеров, размещались по всему периметру зала. И в каждой — в каждой! — колыхалось то, что невозможно осмыслить здравым рассудком. Существа-карикатуры на обычных морских обитателей, их вид был доведен до абсурда, до гротескного уродства. В последствии я, конечно, к этому немного привык, — он криво усмехнулся, — человек ко всему привыкает. Но в тот момент... Я хочу, чтобы ты прочувствовал, Андрей. То, что довелось ощутить в тот самый момент мне. Мир рухнул, и я стоял на его обломках, глядя в лицо истинному безумию.

— Там я увидел их. «Наездников номер один», — Виктор произнес это название с такой горечью, будто выплюнул яд. — Но не надейся увидеть бравых парней в седлах. Они лежали на специальных ложах, которые с хирургической точностью облегали их бледные, почти прозрачные тела.

Он замолчал, и я невольно перестал жевать.

— Оплетенные сотнями проводов и трубок, они напоминали гигантских личинок в технологичных коконах. Это была первая волна добровольцев, Андрей. Люди, которые потеряли свою личность, стерли сами себя из-за сырых, еще недоработанных технологий. Они как первые космонавты, отправившиеся на другую планету: свой шаг в неизведанное они сделали, но по возвращении на землю просто сгорели в плотных слоях атмосферы. От них остались только оболочки, поддерживающие жизнь в этих коконах.

Виктор потянулся к кружке с водой, сделал глоток и продолжил:

— Один из ученых — Альфред, как я узнал позднее. Он отвечал за содержание и логистику этого зоопарка. Мерзкий коротышка с глазами-щелками, вечно небритый и какой-то неряшливый, будто он сам был частью этого беспорядка. Он лениво, почти буднично бросил в воду бассейна кусок окровавленного мяса.

Виктор резко сжал край стола своей единственной ладонью.

— Миг — и тень из глубины метнулась к поверхности так стремительно, что я даже не успел разглядеть форму. Увидел только холодный блеск хитина и услышал звук... жуткий, скрежещущий звук, от которого у меня мгновенно свело челюсть. Это не было животным в привычном понимании. Это был живой инструмент убийства, который ждал команды. И наездники в своих коконах были единственной связью между этим кошмаром и разумом человека.

— Интересно? — прошептал он мне прямо на ухо, и от его дыхания, пахнущего чем-то химическим, у меня поползли мурашки по коже. — Теперь мы в одной упряжке, Виктор.

Он посмотрел на бурлящую воду бассейна, где только что исчезло мясо, и плотоядно прищурился.

— Нам катастрофически не хватало коллеги с реальным боевым опытом, и я искренне надеюсь, что мы сработаемся. Видишь ли, здесь все ученые — гражданские до мозга костей, а наши генералы... ну, они не видели настоящей битвы дальше своих штабных карт. Ты — тот, кто закроет эту брешь в наших изысканиях. Ты сделаешь этих тварей эффективными.

Альфред похлопал меня по плечу, и это прикосновение было холодным, как у рептилии.

— А сейчас отдыхай. Алегра покажет тебе комнату, а завтра — милости прошу, твой первый рабочий день. Введем в курс дела, четко обозначим задачу, а дальше всё будет зависеть только от твоего интеллекта.

Он сделал паузу и кивнул в сторону темной воды, где всё еще расходились круги.

— Ты ведь не хочешь, как тот кусок мяса, просто исчезнуть из вида?

Это была не шутка. Это было последнее предупреждение перед тем, как дверь за моей спиной окончательно захлопнулась. Я смотрел на Альфреда и понимал, что в этой «упряжке» я — не кучер. Я — такая же подопытная деталь, которую заменят, как только она износится.

Я посмотрел на женщину с холодным взглядом и абсолютно каменным лицом. Как и те охранники-гоблины, она была на голову выше меня. В ту секунду я остро почувствовал себя игрушкой — хрупкой вещью, которую она может сломать по первой же прихоти, даже не заметив сопротивления. Первое впечатление обычно обманчиво, так оно случилось и в этот раз, но тогда... тогда я просто ощущал себя раздавленным.

Виктор резко замолчал. В тишине комнаты наружного наблюдения стало слышно, как пустая жестяная банка сухо скребнула по пластику стола. Он не попросил меня открыть следующую — просто мрачно вчитывался в этикетку, будто это был секретный шифр, отчаянно пытаясь переключить внимание и вытеснить вставшие перед глазами картины той пещеры.

Губы у него едва заметно дрожали.

Снаружи, за толстыми стенами нашего убежища, догорал остров, погружая мир в пепел и гарь. А здесь, в густом полумраке, ледяными сквозняками гуляли призраки Тропанто. И я понимал: самое страшное в его рассказе еще даже не началось.

— Ты видел, как это «нечто» съело мясо, — тихо произнес я, нарушая тишину. — И ты должен был сделать так, чтобы оно слушалось «наездников»?

Виктор поднял на меня взгляд. В нем не было жизни — только отблеск той самой бездны под скалой Аксольэгро.

Альфред стал моим проводником в этот мир — мир, мрачный в своих потаенных желаниях, но ослепительно светлый умами ученых, которые его создавали. А началось всё, как поведал мне он в одну из наших долгих бесед, с местного светила науки, фанатика дайвинга и подводной жизни.

Изучая глубоководного удильщика, этот безумец вдохновился его пугающей способностью: самец буквально вгрызается в самку, врастая в её тело, пока они не сливаются в единый организм с общей кровеносной системой. Два существа становятся одним целым навсегда.

На основе этих изысканий и родилась технология, позволяющая входить в симбиоз организмам в самых разных, немыслимых комбинациях. Отторжение? Разумеется. Без него никак. Огромное количество «отработанного материала» ежедневно отправлялось в утиль. Это был конвейер, где шла безжалостная отбраковка, и лишь мизерный процент переходил в качество. Но и этого процента, Андрей, им вполне хватало для осуществления их чудовищных планов.

Впрочем, это лишь небольшое отступление. Теперь перехожу к сути.

Две недели я входил в курс дела, буквально зарывшись в документацию. Алегра всегда была рядом, словно тень. Со временем выяснилось, что она вовсе не каменный истукан, каким показалась мне в первый вечер. Сквозь её стальную оболочку порой просачивалась обычная человечность.

Однажды, когда она была в глубокой депрессии — видимо, даже у таких, как она, сдают нервы в этом аду — мы неплохо пообщались за стаканчиком виски. Алкоголь развязал языки, стер границы страха, и в ту ночь нас необъяснимо потянуло друг к другу. Среди пробирок с формалином и пульсирующих бассейнов мы пытались найти хоть каплю тепла, не зная, что за это придется платить.

Последние слова он произносил с тяжелым придыханием, буквально теряя буквы. Голос его в конце концов сорвался и затих. Виктор замолчал, его глаза заволокло влажной пеленой, и какое-то время он просто не мог продолжать.

Я его не тревожил. Я сидел неподвижно, наблюдая, как по его измученному лицу проходит темная, тяжелая тень. Было отчетливо видно, как он делает над собой колоссальное усилие, собирая волю в кулак. Глубоко вздохнув, он продолжил рассказ, но теперь в его голосе сквозило предельное напряжение — он выговаривал каждое слово, словно вколачивал гвозди.

— Теперь-то я знаю истинный смысл того, что она шепнула мне однажды, — Виктор посмотрел на свою серебристую культю. — «Здесь, на Тропанто, даже твои кости принадлежат не тебе, Виктор. Они следят за каждым движением твоей крови».

Он горько усмехнулся, и этот звук полоснул меня по нервам.

— Но тогда... тогда мне не терпелось поскорее приступить к работе. Мое исследовательское любопытство росло день ото дня, вытесняя страх. Азарт новых открытий, жажда познать то, что еще не было ведомо всему остальному миру, захватили всё мое существо. Это пугало меня самого, Андрей. Это было похоже на метастазы: они уже пустили корни в мой разум, они уже были там, внутри, просто еще не успели проявиться физически.

Я слушал его и понимал, что эта база под скалой Аксольэгро была не просто лабораторией. Это была инфекция. И Виктор, со всем его офицерским прошлым и научным багажом, добровольно позволил этой заразе проникнуть в себя, ослепленный блеском запретных знаний.

— И вот этот день настал. Я приступил к работе, полностью, без остатка отдавшись ей, — Виктор произнес это с какой-то лихорадочной страстью в голосе. — Ты должен меня понять, Андрей. Открытия — это наркотик. Прикосновение к технологиям, которые граничат с чудом... о чем еще может мечтать ученый? Кто-то посвящает науке всю жизнь и уходит, так ничего и не достигнув, а тут — целое непаханое поле деятельности, о котором я раньше не смел и грезить.

Виктор криво усмехнулся. Он машинально вытер ладонь прямо о кофту и посмотрел мне прямо в глаза — взгляд был тяжелым, пробирающим до костей.

— «Наездников номер один» мне жаль до глубины души, Андрей. Правда. Но первые капли из крана часто бегут ржавые. Это неизбежно.

Он замолчал на секунду, словно выстраивая в голове схему.

— Добровольцам вживляют в основание шеи специальный адаптер. С этой секунды человек перестает быть просто человеком — он становится Наездником. Да, были первые опыты, были страшные неудачи, но за ними последовал и первый прорыв. И не думай, что там была только выставка «мумий» в коконах. Те личинки — лишь наброски, робкие наметки чего-то гораздо большего.

Он заметил, как я непроизвольно содрогнулся, и кивнул.

— Я понимаю твой взгляд. Ты прав, это за гранью. Но в отдельном блоке, под усиленной охраной, размещалась элита — Наездники номер два. Это уже не был «отработанный материал», совсем наоборот. Настоящие атлеты, прокачанные по последнему слову фантастических технологий Тропанто. Идеальные тела, лишенные слабостей, готовые к слиянию, которое мы готовили. Это были не жертвы, Андрей. Это были хищники, ждущие своего часа.

— Проблема отторжения там решена блестяще, Андрей. Отныне они могут создавать новые биологические виды и с помощью генных технологий регулировать процесс роста любого существа. Да что там животные... Те охранники, которых ты видел — это живой пример преображения человеческого тела. И да, ты верно подметил: Алегра из того же строя. Продукт той же системы, результат того же вмешательства, просто с чуть более благодушным сердцем, чем у остальных.

Виктор тяжело проглотил слюну, его кадык дернулся, но он быстро взял себя в руки, возвращаясь к холодному тону ученого.

— Моя задача была ясна. Я должен был применить свой опыт боевой океанологии, чтобы превратить эти «союзы» в эффективные боевые единицы. Я сутками не выходил из сектора Наездников №2. Наблюдал, как их тела, доведенные до совершенства, реагируют на стимуляцию. Это была ювелирная работа — настройка нервных импульсов так, чтобы симбионт и человек стали не просто парой, а единым механизмом управления.

Он замолчал, глядя на свои пальцы, которыми нервно постукивал по краю стола.

— Я видел, как под кожей этих атлетов перекатываются модифицированные мышцы. Как их реакция обгоняет человеческую в десятки раз. В те дни я не думал о морали. Я видел перед собой величайшее достижение биологии. Мы создавали Наездников, способных управлять тварями из бездны так же легко, как ты управляешь своими руками. И осознание того, что я — один из тех, кто держит в руках ключи от этой новой реальности, пьянило сильнее любого виски.

— Для дела выбираются только самые сильные и выносливые виды морских животных, — Виктор заговорил быстрее, его захватила техническая сторона вопроса. — Их выращивают бережно, с первых секунд появления на свет, буквально ведя за руку каждую клетку. Кровеносная и нервная системы с самого начала готовятся к будущему симбиозу с наездником.

Он изобразил пальцами в воздухе некую форму.

— В тело животного вживляется специальная капсула. Со временем она рассасывается, образуя полость — кисту. Это будущее ложе для человека. А у каждого наездника сзади на шее, под волосами, прячется переходник. К нему-то и присоединяется живой сгусток нервов и артерия зверя. Этот переходник работает как биологический телепорт: в нем кровь двух совершенно разных видов входит в унисон, а нервные окончания сплавляются в единый проводник.

Виктор на мгновение прикрыл глаза, будто снова видел эти схемы перед собой.

— До момента полной возможности слияния проходит не один год. Не все животные доживают до финала. Огромная отбраковка... и всё идет в дело. Смерть здесь рациональна: неудачные образцы становятся кормом для остальных.

Он тяжело вздохнул и посмотрел на меня с нескрываемым отвращением к самому себе.

— Касатки и кальмары оказались самым идеальным материалом. Вырастив их до гигантских, немыслимых размеров и фактически снабдив их мозгом человека через этот канал связи, они создали уникальных созданий. Но не для блага человечества, Андрей. Нет. А исключительно для удовлетворения своих низменных, захватнических потребностей. Я видел этих тварей в деле. Это не животные. Это мыслящее, ненавидящее оружие, облаченное в плоть и хитин.

Глава 9. Наездники №2

— Исследования тем временем набирали обороты. Многие проблемы остались позади, в лабораториях уже подрастали гибриды нового поколения. Они росли в своих чанах и ждали очереди, чтобы возглавить отряд «Ктулху».

Виктор подался вперед, и его голос стал тихим, почти свистящим:

— Я внушил им всем, что только прочувствовав животное своими костями, смогу довести систему до идеала. Я мастерски давил на их жадность, обещая им совершенного убийцу, а сам в это время... выбирал себе доспехи. Мой выбор пал на гибрид в дальнем резервуаре. Касатки слишком заметны, кальмары уязвимы, а этот краб... он был воплощением первобытной бронированной ярости. И он уже созрел, чтобы стать боевой машиной.

Виктор резко замолчал. Он медленно встал из кресла, повернулся ко мне спиной и наклонил голову. Его пальцы привычным, почти автоматическим жестом откинули густую прядь волос на затылке.

Я замер. Из шеи Виктора торчал цилиндрический нарост, похожий на уродливую черную бородавку или обрубок толстого кабеля. От него в разные стороны, словно щупальца паразита, расходились багровые и зеленые вены. Они пульсировали в такт его сердцебиению, и мне показалось, что под кожей шевелятся живые черви, уходящие глубоко в основание черепа.

К горлу подкатил кислый ком тушенки. Мир качнулся, перед глазами поплыли жирные черные пятна. Я непроизвольно отшатнулся, едва не повалив стул. Глядя на эту пульсирующую дрянь в теле друга, я наконец понял, что из той лаборатории Виктор вернулся не совсем человеком.

— Операционный стол из податливого полимера мягко принял контуры моего тела, — Виктор говорил ровно, но в тишине комнаты его голос казался чересчур громким. — Я лежал на животе, погрузив лицо в маску жизнеобеспечения, встроенную прямо в ложе. К тому моменту я десятки раз видел со стороны, как вживляют адаптоген другим, и был самоуверенно убежден, что готов ко всему.

Он на мгновение закрыл глаза, словно снова ощущая холод того зала.

— Но когда начался обратный отсчет, мир внезапно сжался до размеров операционного поля. Цифра «один» в динамиках разделила мою жизнь на «до» и «после». Граница была пройдена: когда я открыл глаза после глубокого наркоза, я уже был другим существом.

Следующие несколько дней превратились в бесконечный кошмар. Адаптоген медленно, миллиметр за миллиметром, прорастал в мою плоть, жадно вплетаясь в кровеносную и нервную системы. Меня то и дело подключали к биотестировщикам и громоздким аппаратам жизнеобеспечения. Шла тонкая, почти ювелирная настройка — мое тело готовили к окончательному слиянию.

Виктор снова коснулся своего затылка, где пульсировал черный отросток.

— Мой краб тоже не «пустовал» в своем резервуаре. Пока я бредил на операционном столе, его системы безостановочно калибровали под мой будущий контроль. Мы были двумя деталями одного конструктора, которые обтачивали друг под друга. Спустя четыре дня мучительного ожидания и боли, от которой не спасали никакие препараты, мы оба были готовы к первому симбиозу.

Я слушал его, и мне казалось, что я сам чувствую этот зуд под кожей.

— И каково это? — спросил я, боясь услышать ответ. — Первый раз... войти в его разум?

Виктор поднял на меня взгляд, и в полумраке комнаты его глаза блеснули холодным, нечеловеческим светом.

— Это не было вхождением в разум, Андрей. Это было падением в бездну, где тебя ждут тысячи голодных челюстей. И в какой-то момент ты понимаешь, что эти челюсти — твои собственные.

— Эти биомашины почти полностью лишены автономии, Андрей. Их выращивают абсолютно зависимыми от внешней воли, — Виктор заговорил быстрее, и в его голосе прорезалось пугающее восхищение технологией. — Без управления этот гигантский краб — лишь гора спящего мяса и хитина, застывшая в темном резервуаре в ожидании чужого разума. Наездник — это не оператор с пультом в руках. Это живой мозг, без которого колоссальное существо остается лишь беспомощной, пульсирующей амебой.

Он сжал кулак так сильно, что костяшки побелели.

— Первое время мой разум бунтовал. Мой мозг, привыкший к двум рукам и двум ногам, просто отказывался понимать, почему конечностей вдруг стало в пять раз больше. Человеческое тело в момент симбиоза мешало, оно казалось лишним, неповоротливым грузом, балластом из хрупких костей... Но постепенно мои собственные ощущения уходили на задний план, а каждый сустав краба, каждая его сочлененная пластина прорисовывались в моем сознании всё четче и четче.

Виктор резко вскинул голову, глядя куда-то сквозь меня.

— А потом была вспышка. В одну секунду я перестал чувствовать холод операционной и надоевшую тяжесть собственного скелета. Вместо этого я ощутил каждую вибрацию воды на панцире. Я почувствовал вкус соли, который краб «слышал» всей поверхностью своего тела, каждым его выступом.

Он замолчал, и я увидел, как по его коже пробежала дрожь.

— В то мгновение мне стало по-настоящему страшно, Андрей. До тошноты. Я испугался, что эта первобытная мощь просто сожрет меня, поглотит без остатка. Я боялся, что если когда-нибудь вернусь в свой жалкий человеческий облик, то больше не смогу заставить свои пальцы даже застегнуть пуговицу на рубашке. После божественной силы хитинового бога человеческая плоть казалась мне тюрьмой из мокрой бумаги.

Я слушал его, и кусок тушенки окончательно застрял у меня в горле. Я смотрел на его серебристую клешню и понимал: его страх сбылся. Он так и не смог до конца вернуться обратно.

— И вот — финал, — голос Виктора стал совсем тихим, почти бесцветным. — Адреналин зашкаливал так, что сон стал невозможен. Три часа ночи — идеальное время. Те, кто должен спать, в этот час видят самые глубокие сны, а те, кому пора в туалет, еще не проснулись.

Он замолчал, глядя на свои руки, и я увидел, как напряглись жилы на его шее возле того самого адаптера.

— Я осторожно скользнул мимо комнаты Алегры. Чувство вины жгло изнутри — она была единственным человеком, по которому я начинал скучать, стоило ей выйти за дверь. Мысли о предательстве разъедали волю, и я сдался. Я вошел в её комнату и почти невесомо коснулся губами щеки моей мирно посапывающей великанши.

Виктор прикрыл глаза рукой. Было слышно, как тяжело он дышит в этой полумрачной комнате наблюдения.

— Если бы не этот шаг, она осталась бы просто Алегрой — охранником в преступном мире, но живой. Но где бы был я? Нигде. Стал бы кормом для тех тварей. Качели важности... что и кто важнее для истории, рассудит только время.

В воздухе повисло тяжелое, давящее напряжение. Виктор сидел неподвижно, скрыв лицо за ладонью, а затем глухо, почти шепотом, продолжил:

— Я был уверен, что она крепко спит. Я ошибся.

Я смотрел на него и боялся пошевелиться. Эта фраза — «Я ошибся» — прозвучала страшнее, чем весь его рассказ о хитиновых монстрах. Она означала, что его мимолетная нежность запустила механизм, который уже нельзя было остановить.

— Дверь ангара встретила меня знакомым, почти родным запахом озона, сырости и тяжелой, застоявшейся морской воды — вечным спутником этих существ. В густом полумраке, который лишь едва прорезали тусклые дежурные лампы, его силуэт казался частью скал, вырванных прямо со дна океана и брошенных здесь, в бетонной клетке.

Виктор непроизвольно сжал пальцы своей здоровой руки, будто снова касаясь холодного металла шлюза.

— Мой хитиновый зверь ждал. Без меня он был лишь пустой оболочкой, огромной, безжизненной грудой бронированного мяса. Я подошел ближе, чувствуя, как всё внутри сжимается в тугой узел. Моё собственное человеческое тело, еще хранившее на губах тепло того поцелуя и мягкость постели Алегры, казалось теперь хрупким, ненадежным сосудом, который вот-вот разобьется вдребезги.

Он поднял взгляд на меня, и я увидел, как расширились его зрачки.

— Я смотрел на матовые, тяжелые пластины его панциря, на замершие сочленения десяти ног, и в моей голове уже пульсировал фантомный вкус соли. Я знал, что через минуту я перестану быть слабым человеком. Я стану богом этой бездны. Но цена... цена этого превращения уже начала жечь мне затылок.

Я молчал. В комнате наружного наблюдения было слышно только наше дыхание. Виктор стоял на пороге своего превращения, и я понимал, что этот прыжок в хитиновую шкуру был для него единственным способом не сойти с ума от того, что он оставил в комнате Алегры.

— Я протянул руку, чтобы коснуться сенсорного узла на стыке его шейных пластин, — Виктор говорил медленно, и я видел, как его пальцы непроизвольно дернулись, имитируя то самое движение. — Еще секунда — и моё сознание перетекло бы в эту многотонную мощь, оставив человеческую немощь и страх далеко позади. В той звенящей тишине ангара я уже чувствовал себя почти богом, замершим перед прыжком в великую неизвестность.

Он замолчал, и его дыхание стало тяжелым, прерывистым.

— Но тишина за моей спиной вдруг изменилась. Воздух не просто шелохнулся — он уплотнился, словно чье-то присутствие разом вытеснило из ангара весь кислород. Я не услышал шагов, Андрей. Я почувствовал их своей кожей — той самой, что еще минуту назад горела от нежности и прощального поцелуя.

Виктор зажмурился, будто пытаясь развидеть то, что произошло дальше.

— Я не успел обернуться. Тень Алегры, огромная и ломаная под светом дежурных ламп, накрыла меня и матовый панцирь моего носителя...

Виктор замолк и резко открыл глаза. В комнате наблюдения стало невыносимо тесно. Я смотрел на него, оцепенев, и в моей голове билась только одна мысль: она пришла не для того, чтобы попрощаться.

Глава 10. Властелин океана

— Я не имею права! Я не могу потерять тебя, — голос Алегры окатил меня ледяным душем.

Я резко повернулся, и мы встретились глазами. В тусклом свете дежурных ламп её лицо казалось высеченным из камня. По её взгляду я не мог понять: кто сейчас стоит передо мной? Преданный системе охранник, готовый раздавить нарушителя, или моя девочка, которую я только что поцеловал на прощание?

— Ты меня сдашь? — прямо спросил я, чувствуя, как внутри всё заледенело.

— Нет. Но я не позволю тебе идти на самоубийство, Виктор.

Я горько усмехнулся и указал рукой на застывшую гору хитина позади себя:

— У меня уже два тела, Алегра. И вот это — не самоубийство. Это единственный шанс вырваться из этого логова. Единственный способ выжить.

— Мне казалось, ты одержим работой, — прошептала она, и в её голосе прорезалась боль. — Я ошибалась?

— Я одержим, — я сделал шаг к ней. — Но я не могу позволить всему тому, что здесь создается, в том числе и с моей помощью, служить лишь орудием наживы и разрушения чьих-то судеб. Я не для этого отдавал свою жизнь науке.

Мы еще недолго спорили, метаясь между долгом и чувствами. В какой-то момент я понял, что она не отступит. Алегра вдруг резко схватила меня за руку — её хватка была железной, но в ней не было злобы. Почти силой она впихнула меня обратно в операционную, примыкающую к ангару.

Виктор замолчал, глядя на свои ладони.

— Она не стала меня останавливать, Андрей. Она решила помочь мне уйти, понимая, что для неё это означает смертный приговор. В ту ночь я окончательно понял: качели важности перевесили. Моя свобода стоила её жизни.

— Хорошо, — её голос дрожал так, что это передавалось мне даже через воздух. — Я помогу тебе.

— Она действовала быстро, почти лихорадочно. Я видел, что она уже приготовила всё необходимое, и это повергло меня в настоящий шок. В голове был полный хаос. «Она хочет удалить адаптоген, — осенило меня, и от этой мысли по спине пробежал ледяной пот. — Она просто вырежет мой пропуск в разум зверя, чтобы я не смог сбежать. Вот, значит, как она собирается оставить меня вечным спутником у своих ног...

Это были одни из самых страшных минут в моей жизни, Андрей. Потеря надежды на побег и полное разочарование во всем и всех вокруг просто заморозили мою волю. Я смотрел на неё как на палача.

— Как ты оправдаешься перед командованием? — выдохнул я, пытаясь найти хоть какую-то логику в её действиях. — Почему сотворила это? И ты думаешь, после такого они оставят тебя рядом со мной? В лучшем случае ты потеряешь работу, а по логике Тропанто — пойдешь под трибунал.

Алегра даже не подняла головы.

— О чем ты только думаешь... — прошептала она, сосредоточенно набирая анестетик в шприц.

Свет лампы отразился в стекле ампулы. Её руки, обычно такие уверенные, заметно подрагивали.

— Ты и на километр от острова не удалишься, Виктор. Забыл, как здесь всё устроено? Давай уже руку.

Виктор замолчал, глядя на свою серебристую клешню, которая в полумраке комнаты казалась инородным телом.

— Я тогда еще не понимал, Андрей, что она не собиралась меня калечить. Она собиралась сделать то, на что не решился бы ни один хирург в здравом уме. Она собиралась дать мне шанс, о котором я даже не смел просить.

— Она бесцеремонно, почти грубо перехватила мое запястье, — Виктор заговорил тише, и я заметил, как он непроизвольно прижал свою серебристую клешню к груди, словно защищая её. — Иглы вошли под кожу с едва слышным шипением. По предплечью мгновенно разлился ледяной, обжигающий холод. Рука начала постепенно неметь, на глазах превращаясь в чужой, ватный предмет, который я больше не мог контролировать.

Виктор замер, его взгляд остекленел, возвращаясь в ту операционную.

— Внезапно из глубины коридора, ведущего к ангарам, донесся резкий, дребезжащий звук — лязг металла о бетон или чей-то далекий, тревожный окрик. Нас обнаружили. Лицо Алегры изменилось в одну секунду: мягкость исчезла, уступив место ледяной решимости боевой машины. Она поняла, что времени на деликатную операцию больше нет.

Он сглотнул, и я увидел, как на его лбу выступила испарина.

— Она не стала дожидаться, пока анестетик подействует до конца и я окончательно провалюсь в беспамятство. Её рука метнулась к ножнам на бедре. Тусклый свет дежурных ламп маслянисто скользнул по широкому, тяжелому лезвию тесака.

Я затаил дыхание. В комнате наблюдения стало так тихо, что я слышал пульсацию крови в собственных ушах.

— Взмах был коротким и страшным, — выдохнул Виктор. — В ту секунду я даже не почувствовал боли — только чудовищный удар, отбросивший меня на край стола, и осознание того, что мир навсегда раскололся надвое.

Я смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Теперь я знал, откуда взялась эта серебристая культя. Это был не несчастный случай на производстве. Это была цена его свободы, выплаченная кровью прямо там, на операционном столе, под звуки приближающейся погони.

— Боль не пришла сразу, — Виктор заговорил хрипло, его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Сначала была ослепительная вспышка, которая просто выжгла мне зрение. Я не почувствовал лезвия, я ощутил лишь дикий, запредельный толчок, от которого весь мир перевернулся.

Он прикрыл глаза, и я увидел, как дрожат его ресницы.

— Падая в нахлынувшую темноту, я успел заметить, как Алегра, не теряя ни секунды, прижала к моему обрубку какой-то баллон. Вспышка серебристого геля окутала рану, мгновенно превращаясь в тугую, мерцающую биопленку. В ту секунду холод анестетика столкнулся с жаром агонии, и моё «я» окончательно вылетело из человеческого черепа, рухнув в бездонную пропасть.

Виктор замолчал, и тишина в комнате наблюдения стала невыносимой. Его серебристая клешня медленно сжалась.

— Я очнулся не на бетонном полу операционной. Я очнулся — везде. Мир перестал быть плоским и понятным, Андрей. Он стал многомерным, состоящим из вибраций, потоков тепла и электрических импульсов. Я больше не видел глазами — я чувствовал пространством.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде была такая запредельная тоска, что у меня похолодели кончики пальцев.

— В ту секунду я перестал бояться Тропанто. Я сам стал Тропанто.

Я больше не был просто Виктором. В шее пульсировал адаптоген, качая в мозг холод океана. Через фасетчатые глаза Краба я посмотрел на Алегру. Она стояла совсем рядом, крошечная и хрупкая на фоне моих новых конечностей. В ангаре всё еще было тихо, но эта тишина уже звенела от предчувствия конца. Мы были одни, и у нас оставались последние минуты, чтобы расставить все точки в наслоившихся вопросах.

Алегра стояла у моей левой клешни. Я видел её насквозь — буквально. Моё зрение перетекло в фасетчатые бездны, и все чувства трансформировались: я различал пульсацию крови в её жилах, слышал гул её натянутых нервов. Она коснулась хитина, и я почувствовал это прикосновение как удар тока по всей поверхности моего нового, огромного тела.

— Слушай меня, — прошептала она, глядя прямо в мои бездонные глаза, в которых теперь отражалась лишь тьма океана. — Так ты не знал? Они тебя не проинформировали?

Она прижалась лбом к холодному панцирю, и её голос дрогнул.

— У каждого из нас в руку вживляется блуждающий чип. Он проделывает путь и врастает в плоть, и где именно это произойдет — нельзя спрогнозировать. Одно известно — локация в руке. Это гарантия того, что никто не может просто так исчезнуть. Это решает только руководство. Не прошло бы и пяти минут твоего побега, как чип бы активировали, и порция яда выжгла бы тебя изнутри.

Виктор замолчал, и я увидел, как он непроизвольно взглянул на свою серебристую клешню. Теперь её наличие обрело жуткий, спасительный смысл.

— Теперь ты чист, — продолжала Алегра в его воспоминании. — Уходи, Виктор. Уходи через глубоководный шлюз.

Я сидел напротив него, оцепенев. Значит, она не просто помогла ему сбежать. Она принесла в жертву его руку, чтобы спасти саму жизнь. И сделала это в ту секунду, когда услышала шаги в коридоре.

— И ты ушел? — спросил я, хотя ответ был очевиден. — Просто оставил её там, одну, с окровавленным тесаком в руках?

Виктор поднял на меня тяжелый взгляд. В его глазах не было оправданий. Только холодная, бесконечная бездна, которую он принес с собой из того ангара.

— Это всё объясняло, — голос Виктора надломился, став похожим на тот самый скрежет. — Моя хитиновая злость, что закипала внутри, мгновенно погасла. Её накрыла волна жгучего сожаления. Я попытался издать хоть какой-то звук, позвать её, но из сочленений моего панциря вырвался лишь тяжелый, утробный скрежет, от которого задрожали стекла в операционной. Коридор уже залило алым, пульсирующим светом тревоги.

«Они идут», — Алегра успела только обернуться к терминалу шлюза. И в ту же секунду она выгнулась дугой, словно через неё пропустили тысячи вольт. Через фасетчатые глаза я видел это в ужасающих подробностях: её правая кисть мгновенно почернела, и под кожей, прямо по венам, стремительно расползлись обугливающиеся нити яда. Она рухнула, будто из неё в одно мгновение выдернули позвоночник. Её тепловой контур в моем новом зрении начал стремительно остывать, превращаясь в мертвенно-синий мрамор.

Он замолчал, тяжело дыша.

Я сидел, боясь пошевелить даже пальцем. В комнате наблюдения стало холодно, как в том ангаре. Передо мной был человек, который видел смерть своей любви в спектре тепловизора, будучи запертым в теле чудовища.

— Ты ничего не мог сделать? — мой шепот прозвучал как предательство.

Виктор открыл глаза. В них больше не было слез. Только та самая «ярость Титана».

— Я мог только одно. Я мог превратить их остров в ад.

— За дверью послышался топот тяжелых ботинок, — Виктор произнес это с такой интонацией, будто этот звук всё еще преследовал его по ночам. — Глупцы. Они шли убивать человека, а встретили титана.

Он горько усмехнулся и посмотрел на свою серебристую культю.

Глава 11 Дуэль титанов.

— Путь на свободу был закрыт. Но он закрылся не физически, Андрей. Он закрылся внутри меня, моей собственной неукротимой яростью. Она сжала мой мозг в тиски, сузила всё восприятие реальности до одной цели. Сейчас, спустя время, я вспоминаю те минуты и понимаю: я забыл, что я человек. В тот миг я всегда был властелином океана, древним и беспощадным, а передо мной копошились ничтожные создания, только что разрушившие мой мир. Единственное, что еще связывало меня с человеческим — это остывающий образ Алегры.

Виктор подался вперед, и его голос стал похож на рокот прибоя.

— Я слышал барабанную дробь неумелого музыканта — это пули, пытались найти лазейку в моей хитиновой броне. В самых уязвимых сочленениях парочка всё же пробилась до живой плоти, но это было скорее исключение. Таких мест на моем новом теле катастрофически мало, и шанс попасть в них стремился к нулю.

Он резко взмахнул рукой, словно снося невидимую преграду.

— Я обрушил на них весь гнев моего существа. Один взмах клешни — и вырванная с корнем чугунная емкость буквально размазала половину спецназа по бетонным стенам. Слабые попытки пробить мою защиту больше не заслуживали внимания. Я шел крушить. Дорогостоящее оборудование, пульты управления, адаптационные капсулы — всё летело в щепки под моим весом.

Виктор на мгновение прикрыл глаза, тяжело дыша.

— Когда ангар превратился в дымящиеся руины, я спрыгнул в бассейн. В этой вязкой воде я был еще страшнее. Я рвал биоформы, на которых они могли бы устроить погоню, превращая «идеальных наездников» в кровавое месиво. Я должен был убедиться, что за мной никто не придет.

Я сидел, вцепившись в край стула. Перед глазами стояла эта картина: гигантское крабоподобное нечто, крушащее лабораторию в припадке божественной ярости, и кровь, смешивающаяся с морской водой.

Виктор замолчал, и его металлическая культя — холодный серебристый протез, заменяющий правую руку — со скрипом сжалась. Он смотрел в пустоту, и я видел, как в его зрачках отражается свет того самого бассейна.

— Я думал, что путь чист. Но Тропанто не отпускает своих должников так просто, — Виктор перешел на шепот. — Из глубины мрака, куда не проникал свет дежурных ламп, раздался леденящий скрежет, и в толще воды внезапно вспыхнул прожектор.

Он вздрогнул, словно до сих пор чувствовал вибрацию той воды.

— На меня стремительно, как торпеда, ринулся титан из самого ада. Это была огромная акула, закованная в костяную кирасу, напоминающую сегментированный доспех рыцаря. Я десятки раз просматривал реестры гибридов, я знал каждый проект в лицо, но об этом существе я не имел ни малейшего понятия. Догадка пронзила мозг, как электрический разряд: эту тварь растили в строжайшей тайне. Как запасной, абсолютный сдерживающий фактор на случай бунта.

Виктор горько усмехнулся, коснувшись пальцами здоровой руки своего серебристого протеза.

— Слова Альфреда: «Моя мощь еще покажет себя» — вдруг обрели зловещий, кровавый смысл. Глядя в эти огромные, холодные рыбьи глаза, я почти физически ощутил за ними чужую, властную волю. В ту секунду я был уверен на все сто — за этим костяным щитом, в биокапсуле внутри акулы, скрывался именно он.

Он замолчал, и в его взгляде мелькнула тень узнавания.

— Его вечная, небрежная прическа «хиппи», над которой мы подшучивали в лаборатории... Теперь она казалась мне идеальной маскировкой для порта на шее. Альфред не просто руководил проектом. Он сам был его частью. И теперь он пришел, чтобы лично уничтожить свой самый удачный, но непокорный эксперимент.

Я сидел, боясь шелохнуться. Столкновение двух титанов в замкнутом пространстве бассейна — Краба и бронированной Акулы. Это была не просто драка, это была дуэль двух разумов, запертых в плоть монстров.

— Зубы сделали то, что не смогли пули, — Виктор произнес это, непроизвольно прижав руку к ребрам, будто шрам ныл до сих пор. — Они впились в меня — да, Андрей, именно в меня! В тот миг я уже не был отделен от Краба никакой перегородкой или ложем, я был им. Огромные челюсти пробили броню, вспарывая хитин, как дешевый картон. Обжигающая, пульсирующая боль расползлась по моим ребрам, заставляя мозг выть от ярости.

Он подался вперед, и его глаза лихорадочно блеснули.

— Следующую атаку я не смел пропустить. Короткая, тяжелая пощечина клешней отбросила хищницу в сторону, взбаламутив воду. Моя рука, которая до этого момента мешкала и путалась из-за фантомного отсутствия кисти, вдруг ожила. Она наполнилась ледяной, расчетливой уверенностью. Хуком снизу я поймал акулу прямо на взлете. Удар был такой силы, что многотонную тушу подбросило высоко над водой.

Виктор резко выпрямился, и я кожей почувствовал масштаб того сражения.

— Тут я осознал своё главное преимущество — я властелин не только глубин, но и суши. Когда она с грохотом упала обратно в бассейн, то на миг потеряла ориентацию в пространстве. Я уловил этот момент. Я мертвой хваткой сжал её костяную кирасу клешнями с двух сторон.

Он сжал кулак своей здоровой руки, демонстрируя мощь того захвата.

— В воде мне было бы её не победить, Андрей. Она была слишком быстра, слишком маневренна. Но я был универсальнее. Я резко поднял её над поверхностью, вытянувшись во весь рост на всех десяти лапах, и с натужным скрежнем швырнул эту многотонную рыбину прямо на бетонный пол, в самую гущу подоспевшего спецназа.

Я слушал его и видел, как бетон крошится под весом бронированной акулы, как крики людей тонут в грохоте падающего металла и хитина.

— Альфред... — прошептал я. — Что стало с ним после такого броска?

Виктор посмотрел на свою серебристую культю.

— Я тоже думал, что ему конец, — глухо ответил Виктор. — Но Тропанто умеет удивлять. Слушай далльше... Я вспомнил его слова, сказанные когда-то в лаборатории: «Тебя интересовало, где мы берем тонны корма? Биоматериал в достатке — с каждым захваченным кораблем запас пополняется для производства питательных брикетов».

Голос Виктора дрожал от ярости.

— Желание выковырять это жалкое существо из его Акулы и разорвать на куски вынесло меня на поверхность. Я уже занес клешню, готовый привести приговор в исполнение, когда полость на спине монстра открылась и из нее вывалился наездник. Он упал на пол, как ошметок скользкой слизи, и медленно поднялся...

Виктор внезапно замолчал и впился безумным взглядом в мой лоб, затаив дыхание. Пауза затянулась настолько, что я не выдержал.

— Альфред, — сказал я, уверенный, что именно его он там увидел.

Но когда я увидел реакцию Виктора, то буквально прожевал слюну, ставшую на вкус как пластилин. Напряжение, зависшее в воздухе, давило на мозг.

— Это был другой человек! — Виктор с силой ударил ладонью по столу, от чего стаканы жалобно звякнули. — Совсем другой. Сутулая фигура, тщательно ухоженная бородка... Я видел его в лаборатории лишь пару раз, он был из техников второго звена.

— Погоди, — перебил я, чувствуя, как немеют пальцы. — А как же Альфред? Ты же сам только что сказал, что он выжил?

— Выжил, — Виктор прикрыл глаза, тяжело дыша. — Но в ту секунду я понял самое страшное: враг был везде и нигде одновременно. Этот ублюдок не стал рисковать собой — он просто отправил пешку в дорогом доспехе, чтобы проверить меня в деле. А сам остался в тени, управляя жизнями и смертями

Я сидел, оглушенный этим осознанием. Главарь «Тропанто» оставался в тени, управляя жизнями и смертями, пока Виктор крушил металл и плоть, думая, что мстит.

— Путь был открыт, — Виктор произнес это с каким-то опустошением, будто сам процесс побега уже не имел значения. — Оставив позади дымящиеся руины ангара и замершую, бесполезную тушу поверженного монстра, я скользнул в шлюз.

Он на мгновение закрыл глаза, и я почти почувствовал этот рывок.

— Скрывшись под водой и неся за собой мощную волну, я выскочил в открытый океан. Впервые за долгое время надо мной не было бетонных сводов — только бесконечная черная бездна.

Виктор замолчал. В нашей комнате наблюдения повисла такая тяжелая тишина, что я отчетливо слышал собственное участившееся дыхание. Он медленно, почти механическим жестом опустил рукав, скрывая мерцающую серебристую пленку на своей культе — вечное напоминание о той ночи и о цене, которую заплатила Алегра.

— Корабли зачищаются, — почти шёпотом продолжил он, не глядя на меня. — А весь биологический материал идет в огромные чаны — биореакторы. Там всё это перерабатывается в питательную пульпу для симбионтов.

Его голос дрогнул от скрытого отвращения.

— Когда я узнал правду об этом «корме», это стало главным реагентом, окончательно изменившим мой состав. Это выжгло во мне всё человеческое, оставив лишь одно желание — уничтожить этот мерзкий анклав до самого основания. И Кальмар... Андрей, он всё еще там. Он слишком огромен, чтобы подчиняться одному мозгу. Им управляет целая группа наездников, связанных в единую сеть. Они — коллективный мозг спящего левиафана.

Виктор наконец поднял на меня взгляд. В нем не было безумия — только холодная, кристально чистая решимость.

— Теперь ты знаешь всё. Теперь ты понимаешь, почему я не могу просто уйти и забыть этот остров как страшный сон.

Я сидел, раздавленный правдой о биореакторах и Кальмаре. Мир, который я знал, казался теперь картонной декорацией, за которой копошилось нечто невообразимо гнусное. Теперь я понимал: Виктор вернулся не для того, чтобы спастись. Он вернулся, чтобы стать концом для Тропанто.

Я посмотрел на мониторы. На зернистых экранах, среди помех и статики, во тьме у самого входа в наше убежище замерла колоссальная многотонная тень. Она едва заметно колыхалась в такт придонному течению, напоминая спящую гору хитина и мышц.

Мой друг сидел прямо передо мной в скрипучем кресле, устало опустив плечи, но его истинная, страшная суть ждала там, внизу, в ледяной соленой воде.

В этот момент границы окончательно стерлись. Человек в комнате и монстр за бортом были одним целым. Виктор больше не рассказывал историю — он предъявлял мне приговор. Я перевел взгляд с монитора на его бледное лицо и понял: мы больше не прячемся. Мы — в эпицентре войны, которую невозможно выиграть, оставаясь людьми.

Тишина в каюте стала осязаемой, как толща океана. Нам обоим было ясно — обратного пути нет.

Глава 12 Зов призрака

— Осталось совсем немного осмысленных дней, а может, и часов, — Виктор говорил это тихо, глядя в пустоту перед собой, словно там уже разверзлась пасть океана. — Без реабилитации моя сущность рано или поздно сольется с моим новым «я». Я видел наездников первой волны и знаю, что меня ждет. Они переставали говорить, переставали помнить свои имена... Но возвращать человечность уже поздно. Да и важнее ли она того, что я смогу остановить этот ужас?

Он резко вскочил, и я поднялся следом, подхваченный волной потревоженного им воздуха. В комнате внезапно стало тесно. Пришло время.

Мы спустились к техническому мостику, где вода лизала бетонные края. К моему ужасу, мне пришлось помогать ему. Как только Виктор коснулся хитина, огромная полость в боку Краба с влажным вздохом открылась, обнажая сырое, пульсирующее нутро монстра.

Виктор, не колеблясь, запустил руку внутрь и вытянул оттуда пучок вен и нервов, переплетенных в тугой, живой кабель. Он подрагивал в его ладони, источая слабый запах озона и соли.

— Крепи! — почти крикнул он, перекрывая шум прибоя. Его лицо исказилось от предвкушения боли. — Одной рукой не справлюсь. Доверяю это тебе, Андрей.

Мои пальцы дрожали, когда я коснулся этой скользкой, горячей плоти. Я понимал: как только я соединю этот кабель с адаптером на его шее, обратной дороги не будет. Человек, стоящий передо мной, исчезнет, превратившись в нейронный импульс внутри десятиногого титана.

Порт в моих руках ощущался не как металл, а как нечто органическое, похожее на теплую кость. Плоть вокруг него на затылке Виктора горела лихорадочным жаром. Я вертел его, стараясь не смотреть в глаза другу, и наконец приладил к адаптогену на его шее. Глухой щелчок — фиксаторы сработали идеально. Всё слилось воедино.

В ту же секунду в зрачках Виктора больше не отражался ни я, ни наш тесный мостик. Там поселилась бесконечная, холодная синева бездны. Он медленно разместился в открытой полости Краба, и она закрылась с влажным звуком, хороня его под слоем живой, бронированной плоти. В этот миг мне показалось, что прямо передо мной захлопнулась крышка гроба, в котором мой друг погребен заживо — по собственной воле.

Волны еще не успели успокоиться над ушедшим в глубину титаном, когда я услышал нарастающий гул дронов. Они вернулись за Виктором, рыская по побережью, не зная, что он уже не прячется. Он спешит к их безжалостному сердцу.

Я юркнул в укрытие за секунду до того, как небо раскололось. Зачистка началась. Тяжелый удар пришелся по скале, убежище содрогнулось, и мониторы мгновенно погасли — я остался без «глаз». Время превратилось в серую, вязкую массу, текущую во тьме. Когда содрогания стен наконец прекратились, я понял: они не нашли полость. Удар был случайным, слепым проявлением их бессильной злобы.

Я осторожно приоткрыл тяжелую дверь и вышел на поверхность. Накрапывал мелкий, почти невесомый дождь. Дроны исчезли, оставив после себя лишь запах гари и битого камня. Тишина над океаном была абсолютной. Там, внизу, под этой зеркальной гладью, Виктор уже начал свой последний бой.

Остров выглядел так, будто цивилизации здесь никогда не существовало. Творец вернул себе эти скалы, безжалостно стерев все следы лабораторий, шлюзов и человеческого присутствия. Ветер и соль за считанные дни превратили остатки былого величия в прах.

Я потерял счет дням. Почти всё время я проводил на вершине скалы, всматриваясь в горизонт, где небо сливалось с океаном. Я ждал знака, всплеска, тени — чего угодно, что подтвердило бы: Виктор еще там, он борется. Но океан молчал.

Тишина в убежище стала осязаемой. Она пахла пылью, старой медью и моим собственным застоявшимся страхом. А однажды утром в этот мертвый воздух ворвался запах её шампуня — тонкий, цветочный, абсолютно невозможный в этом бетонном склепе, затерянном среди волн.

Посмотрев вбок, я увидел её. Жанна мирно посапывала рядом, словно мы никогда не расставались, словно не было никакой экспедиции и этого проклятого острова. Её лицо было таким родным и спокойным в этом тусклом свете.

Я медленно протянул руку. Я так хотел снова коснуться её плеча, почувствовать живое, настоящее тепло, которое напомнило бы мне, что я всё еще человек. Но мои пальцы просто прошли сквозь мягкий, призрачный свет и с сухим стуком уперлись в холодный, шершавый бетон.

Она не исчезла. Она открыла глаза и просто улыбнулась мне из этой звенящей пустоты. В этой улыбке не было любви — в ней было прощание с моим разумом. И эта улыбка была страшнее любого монстра Тропанто, потому что она означала одно: я больше никогда не вернусь домой.

С тех пор она была со мной каждое утро. Я соорудил из запасного одеяла подобие тела, уложив его на соседние нары. Рассудком я знал, что это лишь бездушная скатанная шерсть, пропитавшаяся запахом плесени, но по ночам, при мигающем, умирающем свете генератора, я видел, как это одеяло мерно поднимается и опускается в такт её дыханию. Я слышал шорох ткани, когда она якобы переворачивалась на другой бок.

Рассудок утекал сквозь пальцы — медленно, каплей за каплей. Каждый мой день превратился в ритуал, механическим повторением одного и того же действия.

В очередной раз я взял банку тушенки из тающих запасов и занял свой привычный пост на скале. Я расположился на мягком, влажном мху, который за эти дни стал мне роднее любой постели, и посмотрел на океан. Безбрежная, свинцовая гладь до самого горизонта.

Там, в глубине, Виктор, возможно, уже нашел свою цель. А здесь, наверху, я продолжал свою бессмысленную вахту, разделяя трапезу с призраком и глядя в воду, которая рано или поздно заберет нас всех.

Корабль на горизонте выглядел слишком идеальным для этого проклятого места. Его борта сияли, как выбеленные солнцем кости, ослепляя своей чистотой. Я смотрел на него, щурясь от нестерпимого блеска, и не знал: флаг ли это бьется на ветру или мои собственные веки дрожат в предсмертном спазме. Флаг был до боли родной, из той, прошлой жизни.

Реальность или мираж? Я боялся даже дышать в сторону этого видения. Коснись его — и оно растает, как образ жены по утрам, оставив меня наедине с холодным камнем.

Но была одна деталь, за которую отчаянно, из последних сил цеплялся мой рассудок. Океан вокруг этого судна был пуст и пугающе чист. Если корабль реален и он идет на полном ходу, не встречая атак из глубины, значит... значит, у Виктора всё получилось. Он выжег эту заразу под корень, лишив монстров их коллективного разума, превратив Кальмара в груду мертвого мяса на дне.

А если это лишь очередная шутка моего умирающего мозга, последняя картинка, которую он решил мне показать перед тем, как окончательно погаснуть... что ж, чему быть, того не миновать.

Я закрыл глаза и впервые за долгое время глубоко вдохнул соленый воздух. Я сделал всё, что мог. Я дослушал его до конца.

От корабля отделился катер. Я был на грани и знал: терять больше нечего. Я ринулся навстречу, почти падая по крутому склону, продираясь сквозь колючую жесткую траву, которая рвала мою одежду и кожу. Достигнув обрыва, я замер, боясь моргнуть. Корабль не исчезал. На катере, подпрыгивающем на гребнях волн, отчетливо виднелись люди в форме. Они были настоящими. Или мой мозг научился рисовать галлюцинации в сверхвысоком разрешении.

Будь что будет.

Я шагнул в пустоту. Вода обняла меня, как старого друга — ледяная, соленая, обжигающая легкие. Реальность или последняя, милосердная игра распадающегося разума? Я плыл, не чувствуя усталости, глядя только вперед, в спину призраку, который манил меня с палубы того сияющего судна.

Если это конец, то пусть он будет таким — в погоне за светом, которого, возможно, никогда не существовало. Но в этот миг я был счастлив.