Тихая вода

Глава 1

Глава первая. Голос

В посёлке Туманный зимой темнело ещё до того, как Ника успевала вернуться из школы. Потом она перестала замечать и эти несколько бледных часов. Утром за окном горел фонарь. Вечером горел тот же фонарь, и снег летел мимо него почти горизонтально.

На кухне дребезжал холодильник. Если прижать ладонью его дверцу, дребезг исчезал, оставалось ровное гудение. Ника иногда стояла так, пока грелся чайник. После маминого отъезда она стала слышать в квартире много лишнего: трубы за стеной, соседский телевизор, отцовские шаги, которые теперь задерживались перед её комнатой.

В тот вечер на столе лежала раскрытая тетрадь по математике. Поверх неё — кассета. Ника вставила карандаш в белое зубчатое колёсико, подтянула провисшую ленту и вернула кассету в магнитофон.

Раньше мама мешала делать уроки: спрашивала, будет ли она чай, просила подать книгу, начинала рассказывать что-нибудь посреди задачи. Ника сердилась, зажимала уши. Теперь она оставляла дверь кухни открытой. Из коридора было видно вешалку, а если кто-нибудь поднимался по лестнице, слышно становилось заранее.

В школе её спрашивали, когда вернётся мама. Первое время Ника отвечала: скоро. Потом научилась пожимать плечами и сразу говорить о другом. Она боялась, что однажды кто-нибудь переспросит при отце, а он назовёт срок, совсем не похожий на «скоро».

Щёлкнула кнопка. Зашуршало.

— Никуш, ну выключи. Я сейчас всё перепутаю.

Мамин голос звучал чуть глуше, чем Ника помнила. Зато ложка звякнула о чашку совсем отчётливо. На записи засмеялась маленькая девочка.

— Ещё раз!

— Ещё раз, — тихо повторила Ника.

Она знала, где мама вдохнёт, где засмеётся, где назовёт её воробушком. Эти несколько минут почти не менялись оттого, что прошло столько времени. Можно было отмотать и снова оказаться за столом, где стояла мамина чашка.

В замке повернулся ключ.

Ника нажала стоп, придвинула тетрадь. Отец вошёл, не снимая рабочей куртки. От неё пахло холодом и железом.

— Не спишь?

— Математика.

Он посмотрел на пустую страницу. Потрогал батарею под окном, подвинул к Нике тарелку с хлебом. У запястья, между рукавом и краем варежки, темнела мокрая полоска.

— Ты в воду лазил?

— Рукав намочил.

Он поправил манжету. Ника ждала, что спросит про магнитофон. Отец только провёл пальцем по клеёнке, собирая крошки.

В прихожей под вешалкой стояли мамины сапоги. Ника каждый день обходила их, когда обувалась, и каждый день думала: если мама уехала надолго, почему не взяла сапоги?

— Пап… А мама за вещами приедет?

Отец долго расстёгивал молнию.

— Ложись, Ника.

По дороге в комнату она выпрямила один сапог. Он завалился набок, будто кто-то второпях снимал его, придерживаясь за стену.

Ночью Ника проснулась от щелчка.

Холодильник молчал. Из кухни доносился знакомый смех. Она села, нащупала ногами холодный пол. Магнитофон остался на столе. Перед сном она точно выключила его.

Смех вытянулся, замедлился. Потом мама сказала:

— Никуш… Ты дверь не открывай. Даже если я попрошу.

Такого на кассете не было.

Ника остановилась посреди коридора. За входной дверью что-то прошуршало. Ручка медленно опустилась и вернулась на место.

— Ника. Это я.

Голос был мамин. Обычный, немного усталый, словно она вернулась с тяжёлой сумкой и никак не могла найти ключ.

Ника протянула руку к замку.

— Мам?

Чья-то ладонь накрыла её пальцы.

— Отойди, — сказал отец.

Он был босиком. Очень осторожно отвёл Нику за спину и приложил палец к губам. В глазок смотреть не стал.

За дверью послышался тяжёлый шорох. Так мокрую половую тряпку волокут по камню. Потом — шаг. Ещё один. Между шагами что-то цеплялось за пол.

Ника стиснула край свитера. Отец стоял неподвижно, заслоняя дверь. Под нижним краем показалась капля, повисела и упала. По полу потянулась тонкая мокрая дорожка.

— Ты тоже слышал? — прошептала Ника.

Отец не ответил.

Глава вторая. Мокрые следы

Утром за окном всё ещё было темно. Отец сидел на корточках возле двери и выжимал тряпку в серое ведро.

— Кто приходил?

— Никто.

Он вытер порог. Ника смотрела на сухой пол между его ботинками и дверью.

— С ботинок натекло, — добавил он.

— А голос?

— Плёнка старая. Тянет.

Она хотела сказать, что голос был снаружи. Но отец уже поднял ведро. Вода качнулась почти до края, и он понёс её в ванную обеими руками.

На скамейке лежала его рабочая сумка. Из-под коричневого кожаного клапана торчала варежка. Ника узнала светлую заплату раньше, чем успела подумать.

Мама зашивала её прошлой зимой. Сидела у лампы, щурилась, вдевала нитку. Ника держала свободный конец, слишком сильно натягивала, и мама смеялась: «Тише, воробушек. Я же не рыбу ловлю».

Теперь заплата была мокрой.

Ника вытянула варежку из сумки. На большом пальце прилипли тёмные крупинки. От шерсти пахло сыростью, как из подвала после оттепели. В ванной перестала шуметь вода. Ника спрятала находку под свитер.

Отец вышел уже в шапке.

— Из дома сегодня никуда.

Она кивнула.

Когда стихли шаги на лестнице, Ника принесла стул в комнату родителей. На верхней полке шкафа, за сложенными простынями, лежал мамин шарф. В него была завёрнута вторая варежка — сухая, мягкая, с таким же коричневым рубчиком на манжете.

Ника положила обе на кровать. От мокрой осталось тёмное пятно.

Рядом с шарфом нашлась коробка. На крышке маминым почерком было написано: «Записи. Строители».

Мама собирала рассказы людей, которые строили посёлок и станцию. Носила магнитофон по квартирам, спрашивала про первую зиму, про бараки, про дорогу. Дома перематывала плёнки, записывала фамилии. Иногда на одной кассете оказывались и чужие воспоминания, и Никино требовательное «Ещё раз».

В коробке лежали ровные ряды футляров. Под ними — кассета в тетрадном листе.

«ГЭС-2. Нижняя галерея».

Ниже: «Витя, послушай до конца».

Ника вернулась на кухню. Вставила кассету. Некоторое время ничего не было слышно, кроме шипения. Затем из маленького динамика пошёл гул воды — глубокий, с долгим эхом.

— Витя, это под старым узлом связи. Нижняя галерея. Я записываю, чтобы ты сам услышал.

Шаги. Звякнула застёжка маминой сумки.

Два коротких металлических удара. Пауза. Третий.

Ника невольно повторила ритм карандашом. Два раза, подождала, ещё раз. На плёнке мама втянула воздух.

— Здесь кто-то есть?

Ответ пришёл издалека. Пожилая женщина сказала тихо, почти ласково:

— Леночка. Руки-то холодные.

Ника перестала вертеть карандаш. Леночкой звали маму. Бабушки, которая могла бы так её позвать, давно не было.

Зашуршела ткань.

— Мама?.. — спросила Елена.

Долго слышалось только её дыхание. Потом резко звякнули ключи. Эти ключи Ника узнала сразу: большой стальной всегда ударялся о маленькое кольцо.

— Лена. Отойди от воды.

— Ты тоже её слышишь?

Что-то задело микрофон. Отец оказался совсем рядом.

— Выключи.

Глухой удар оборвал воду и голоса. Осталось ровное шипение.

Ника нажала стоп. Посмотрела в дверной проём. Ей казалось, отец сейчас войдёт и объяснит всё — сердито, коротко, но так, что снова можно будет заниматься математикой.

Она перемотала немного назад.

Ключи. «Лена. Отойди…»

Ника остановила запись.

На листке она написала два названия: старый узел связи, нижняя галерея. Сложила лист, убрала вместе с кассетой в рюкзак. Остальные записи вернула на полку.

Глава третья. За отцом

Вечером кухонные часы показывали без двадцати десять. Ника лежала с закрытыми глазами и слушала, как отец застёгивает сумку. Звякнули ключи.

Он заглянул в комнату, постоял у кровати. Подтянул одеяло ей на плечо. Ника дышала ровно, хотя сердце билось так сильно, что она боялась — услышит.

Дверь закрылась. Шаги ушли вниз.

Пальто и рюкзак ждали возле кровати. Ника оделась, положила магнитофон поверх тетрадей. На площадке было пусто. Закрывая квартиру, она задержала ладонь на ручке. Ночью её опускали с другой стороны.

Отец шёл через двор, прижимая сумку к боку. Ника держалась далеко позади. Ветер сдувал снег с крыш; приходилось щуриться и смотреть под ноги.

У остановки тарахтел служебный автобус. Отец поднялся в переднюю дверь. Водитель помогал рабочему с деревянным ящиком и не смотрел назад. Ника проскользнула через заднюю дверь, села на последнее сиденье и прижала рюкзак к животу.

Через проход дремал мужчина в меховой шапке. Впереди отец отвернулся к окну. Его затылок появлялся над спинкой, когда автобус подбрасывало на колее.

Ника старалась не шевелить ногами. Под сиденьем кто-то оставил пустую бутылку, и на каждом повороте она перекатывалась от стенки к проходу. Казалось, этот звук обязательно заставит отца обернуться. Он не оборачивался. Ника обхватила рюкзак крепче и спрятала лицо в шарф.

Дома кончились. За запотевшим стеклом долго тянулась темнота. Ника протёрла маленький кружок рукавом. В нём возникали скалы, присыпанные снегом, и сразу уходили назад. Потом вдали зажглись окна станции.

Она дождалась, пока отец выйдет и отойдёт, только тогда спустилась на снег.

У старой пристройки он повозился с замком. Ника спряталась за углом. Дверь закрывалась медленно, со скрипом. Она успела подхватить её у самой рамы.

Внутри пахло пылью, нагретой проводкой и сырой штукатуркой. Вдоль стены стояли кабельные шкафы. Над ними белели потрескавшиеся изоляторы. Через стекло внутреннего окна был виден огромный зал: синие корпуса машин, высокие колонны, редкие жёлтые лампы. Откуда-то снизу шёл ровный тяжёлый гул.

Ника прежде представляла папину работу по пятнам на его куртке и тому, как он засыпал над тарелкой. Теперь она видела, сколько здесь пустого пространства, железа и тёмных проходов, в которых можно потеряться.

За шкафами начиналась лестница. Отец уже спускался. Внизу скользнул свет его фонаря.

Ника держалась за перила. Под подошвой прогнулся край ступени и тихо звякнул.

Свет остановился.

Она шагнула за бетонный угол, прижалась спиной к стене. Холод пробрался через пальто. Снизу было слышно, как капает вода. Ника задержала дыхание.

Отец стоял на нижнем пролёте. Она видела только отблеск на стене и край его шапки. Он прислушивался так долго, что у неё заболело в груди.

Наконец шаги возобновились. Ника тихо выдохнула и пошла следом, выбирая места у креплений ступеней.

Лестница вывела под высокий бетонный свод. С потолка свисали ледяные потёки. Старые балки терялись во мраке. Под узким металлическим настилом лежала чёрная вода; редкие капли делали в ней маленькие светлые круги.

Отец был далеко впереди.

Два коротких удара. Пауза. Третий.

Ника узнала ритм с кассеты. На стене темнела старая скоба. За ней вода оставалась неподвижной.

Отец тоже остановился. Подождал, слегка кивнул и пошёл дальше.

Ника шла по слабому отражению его фонаря. С каждым шагом сильнее хотелось окликнуть его. Но тогда пришлось бы объяснять, что она слышала кассету и нашла варежку. А прежде этого он мог просто увести её домой.

В конце галереи стояла решётка.

Отец вышел с настила на сухой бетонный выступ. Поставил на отдельную полку сумку и фонарь, направил свет внутрь затопленного отсека. Ника укрылась за широкой опорой.

Из сумки появился тёмно-зелёный свёрток.

— Я принёс, — сказал отец. — Как ты просила.

За прутьями едва качнулась вода. Короткая цепочка натянулась и звякнула. Отец наклонился ближе. На его лице появилась улыбка — растерянная, осторожная. Ника давно не видела, чтобы он улыбался.

Мокрая полоска ткани скользнула по внутренней стороне решётки и ушла в темноту.

Глава четвёртая. Твоё

Отец развернул свёрток. Вниз упали рукава маминого пальто. Он подхватил подол, чтобы не коснуться воды. В свете фонаря блеснула нижняя пуговица, пришитая светлой ниткой.

Ника помнила эту пуговицу. Мама потеряла её в снегу, когда они играли во дворе. Обе ползали вокруг сугроба и смеялись; потом мама нашла пуговицу у Ники в капюшоне. Дома тёмных ниток не оказалось. «До завтра сойдёт», — сказала она. Так и осталось.

Отец снял цепочку с крючка, приоткрыл маленькую створку. Присел и положил пальто на сухой бетонный порог, собрав рукава сверху. Разгладил воротник. Пальцы задержались на шерсти.

— Вот. Твоё.

Ника прижалась щекой к опоре. По ту сторону тяжело зашуршало. Упали несколько капель. Она не видела, как исчезло пальто: отец заслонил порог, а когда выпрямился, створка уже была закрыта. Его руки опустились пустыми.

За прутьями поднялась фигура.

Зелёное пальто лежало на её плечах. Длинные мокрые пряди закрывали лицо. Один рукав висел неподвижно, потом под шерстью прошёл неровный изгиб.

— Витя…

Отец закрыл глаза.

Ника вышла из-за опоры прежде, чем решила это сделать.

— Мам?

Он резко обернулся.

— Ника? Ты как здесь…

Фигура за его спиной повернулась к ней.

— Никуш. Иди сюда.

Мама говорила так, когда звала примерить недовязанную варежку. Ника сделала ещё шаг. Отец встал между ней и решёткой, но назад не отвёл.

— Почему она здесь?

Он сглотнул.

— Она пока не может уйти.

С подола стекала вода.

— Ну иди. Руки-то холодные.

Ника остановилась. Эти слова уже звучали на плёнке. Только тогда ими позвали маму.

Фигура чуть подалась вперёд, в свет настенной лампы. Мокрые пряди разошлись. Ника увидела над воротником неглубокую впадину из спутанных волокон. Там, где должна была быть скула, тускло блестел край ржавой детали.

Из рукава выступала коричневая варежка со светлой заплатой. Под вязкой что-то медленно перекладывалось. Тонкий провод на мгновение вышел из разошедшегося шва и втянулся обратно.

Ника отступила. Настил звякнул под ботинком. Отец взял её за плечо.

— Папа… это не мама.

Он присел перед ней. Теперь можно было разглядеть красные глаза и щетину, которую он несколько дней не брил.

— Голос её. Ты же слышишь.

Ника смотрела мимо него на мокрый след под пальто.

— Раньше она даже говорить не могла.

Он поправил сползшую лямку её рюкзака. Этот привычный жест вдруг оказался таким домашним, что Нике захотелось заплакать.

— Поговори с ней. Пожалуйста.

За решёткой зашуршало. Фигура приблизилась к прутьям. Между ними теперь были отчётливо видны зелёная шерсть и тёмная впадина над воротником.

— Я здесь, Никуш.

Ника вытерла нос варежкой. Медленно вдохнула.

— Если ты мама… ты должна помнить.

Отец поднялся рядом. Его ладонь оставалась на её плече.

Глава пятая. Признание

Ника посмотрела на заплату.

— Когда ты зашивала варежку… что я держала?

Вода капала с шерсти. Фигура наклонила голову.

— Руки-то холодные. Иди сюда.

— Я про варежку.

Ника помнила нитку между пальцами. Как та становилась влажной и врезалась в кожу, когда она натягивала слишком сильно. Помнила мамин ноготь, которым та подцепляла петлю. Это было маленькое воспоминание, никому больше не нужное. Она ждала именно его.

— Нитку, — торопливо сказал отец. — Ты ей нитку держала.

Несколько мгновений было тихо.

— Нитку… Никуш.

Ника убрала плечо из-под отцовской ладони.

— Она за тобой повторила.

Он открыл рот и ничего не сказал.

— Где мама?

Отец опустился перед ней на корточки. Рука, которой он только что поправлял рюкзак, легла на колено.

— Она погибла. Здесь.

Ника смотрела на него. Казалось, он ещё должен что-то добавить, иначе эти слова не могли остаться в воздухе.

— А мне сказал — уехала.

Он кивнул.

Вода под настилом глухо стукнула о бетон.

— Она пришла с магнитофоном, — сказал отец. — Хотела, чтобы все услышали. Чтобы пришли сюда. Мы поссорились.

Ника услышала в памяти его голос на записи: «Выключи».

— Я запер её. Думал, успокоится.

— А сам?

— Ушёл.

Он говорил медленно, с усилием, будто каждое следующее слово нужно было вытаскивать отдельно. За служебной дверью Елена ударила ладонью по металлу. Попросила открыть. Он слышал её и всё равно повернул ключ. Сказал себе, что ненадолго. Что потом они поговорят спокойно.

Когда вернулся, за дверью стояла вода.

— Я достал её, — сказал он. — Поздно.

Ника смотрела на его руки. Эти руки завязывали ей шарф, придерживали велосипед, проверяли, не горячая ли чашка. И этими же руками он повернул ключ, когда мама осталась внутри.

Она не знала, куда деть это знание. Хотелось, чтобы отец перестал говорить, и одновременно — чтобы больше ничего не скрывал.

— Потом из воды… её голос. Попросила шарф. Я принёс. Потом варежки. Всё больше на неё похожа.

Он посмотрел за решётку. В его взгляде было такое ожидание, будто сейчас там могли поправить рассказ, отменить самое страшное.

— Но это не она, — сказала Ника.

Фигура шевельнулась.

— Витя. Открой.

Отец вздрогнул всем телом. Ника поняла: так мама просила его тогда, за дверью.

Она отступила ещё на шаг.

— Я хочу домой.

Он поднялся. Подошва скользнула по мокрому металлу. Из-за решётки донёсся длинный скребущий звук.

Створка оставалась закрытой. Цепочка висела на месте. Но рукав зелёного пальто уже протискивался между прутьями. Ткань сплющилась, вытянулась. За ней поползли тонкие провода и тёмные мокрые волокна. Плечо осело, и человеческий силуэт распался.

На наружный настил легла варежка.

— Никуш.

Глава шестая. К лестнице

Отец схватил фонарь с полки и заслонил Нику.

— К лестнице. Иди.

Она пошла спиной вперёд, держась за поручень. Между прутьями вытекала тёмная масса. Пальто цеплялось пуговицами, дёргалось и снова ползло. Сумка отца осталась на бетонной полке.

— Никуш. Иди сюда.

Ника повернулась и пошла быстрее. За спиной звенел настил. Луч фонаря метнулся по стене: отец споткнулся. Чёрный кабель обвился вокруг края решётчатого пола. Фонарь выскользнул из руки, покатился к воде.

Ника поймала его у самого бортика.

Свет дрожал, выхватывал ступени впереди, потом мокрую стену. Она обернулась. Отец уже поднялся. За ним снова стояла почти человеческая фигура. Пальто расправилось на плечах. Из рукава вышла коричневая варежка.

— Иди сюда, воробушек.

Никина свободная рука поднялась сама собой.

Когда-то мама так звала её с горки. Ника боялась съезжать, сидела на санках, упиралась пятками. Внизу раскрывались две руки в коричневых варежках. Можно было зажмуриться и отпустить себя — мама поймает.

Заплата вздрогнула. Под ней медленно переложились провода.

Ника опустила руку.

— Не называй меня так.

Голос сорвался. По щеке потекло горячее, а вытереть было некогда.

— Руки-то холодные.

— Лена, — позвал отец.

Фигура повернулась к нему. Он шагнул в сторону, освобождая Нике проход.

— Я здесь.

Ника добралась до двери и толкнула её плечом.

— Папа!

Он успел внутрь. Навалился на створку, но та не закрылась: в щель пролезли волокна. Они тянулись по стене, цепляясь за трещины. Из-под двери пахнуло холодной стоячей водой.

— Наверх. Держись за перила.

Ника поднялась на две ступени.

— А ты?

За дверью маминым голосом произнесли:

— Я хочу домой.

Слова прозвучали с той же паузой и тем же дрожанием, с какими Ника сказала их несколько минут назад.

Отец посмотрел на мокрую нить. Она уже тянулась к лестнице.

Глава седьмая. Наверх

— Папа, идём.

Он сильнее упёрся плечом. Дверь чуть подалась, но снизу сразу заскрежетало. Нить распласталась по стене, разделилась на несколько тонких концов.

— Лена.

Она замерла.

Отец заметил это. Ника увидела, как он перестал давить на дверь, как переставил ногу и посмотрел на лестницу за её спиной.

— Наверх. Потом к проходной. Там люди.

— А ты со мной.

Он молчал.

— Папа.

— Я виноват, Ника.

Она шагнула вниз. Он поднял ладонь.

— Не спускайся.

Отец отступил в галерею. Дверь раскрылась шире, свет упал на мокрый настил и спутанную ткань. Ника держала фонарь обеими руками, чтобы луч не дрожал.

— Я здесь, — сказал он. — Смотри на меня.

Волокна потянулись за ним. Мокрая нить медленно сползла со стены. Кончик зацепился за выбоину, натянулся, сорвался. Порог освободился.

Ника хотела сбежать вниз и ухватить отца за рукав. Она уже наклонилась, но он взялся за дверь с другой стороны. В сужающейся щели мелькнула коричневая варежка у него на груди. Светлая заплата легла на рабочую куртку.

Дверь закрылась.

— Иди, Ника.

Она стояла, прижав фонарь к животу. Оттуда больше не было видно ни отца, ни решётки, ни пальто. Только дверь — обыкновенная железная дверь с потёками ржавчины возле петель.

Ника поднялась на ступень.

Потом на следующую.

Внизу глухо ударило. Она схватилась за перила. Фонарь осветил её ботинок, кусочек льда и пальцы варежки, сжатые вокруг холодной трубы.

— Иди сюда, воробушек.

Ника закрыла глаза. Голос был близко. Можно было спуститься, потянуть дверь, увидеть маму такой, какой она должна быть. Хотя бы на секунду представить, что отец ошибся и никто не погиб.

Она прижалась лбом к перилам. Металл обжёг холодом. Под шапкой взмокли волосы. Ника постояла так, пока смогла вдохнуть, потом вытерла лицо рукавом и подняла ногу на следующую ступень.

Снизу плеснуло.

— Ника…

Теперь это был отец.

Она остановилась. Фонарь освещал только поворот лестницы, дальше не доставал. Если он ещё там, если ему нужна помощь, как можно уйти?

— Держись за перила.

Ника больше не знала, кто говорит. От этого стало страшнее, чем от тёмной впадины над воротником. Там хотя бы можно было увидеть, что перед ней.

Она продолжила подниматься. Считала ступени до площадки, потом начинала заново. На верхнем пролёте появился сквозняк. За дверью шумел ветер.

Ника нажала ручку. Почти повернула голову на последний звук снизу. Вместо этого потянула дверь на себя и вышла.

Снег ударил в лицо. Несколько мгновений она ничего не слышала, будто в ушах ещё стояла тяжёлая вода. Затем вернулся ветер, хлопанье незакреплённого листа железа, собственное дыхание.

Вдалеке светилось окно проходной.

Ника пошла к нему вдоль ограждения. Снег набивался в ботинки, ноги подгибались. У двери она постучала фонарём, потому что ладонь была слишком слабой.

Человек внутри поднял голову. Отодвинул стул, быстро подошёл. За его плечом стоял чайник, на столе лежала раскрытая газета. Из радиоприёмника кто-то буднично говорил о погоде.

— Ты откуда здесь?

Ника попыталась ответить. Получилось только:

— Папа там.

Мужчина впустил её, усадил, взял телефон. Ника положила фонарь на подоконник. Он продолжал светить в запотевшее стекло.

Она смотрела на этот неподвижный кружок и держала руки на коленях. Здесь было тепло. За стеной шумел ветер. Кто-то задавал вопросы, кто-то входил, стряхивая снег. Она называла старый узел связи, лестницу, решётку. Повторяла, чтобы не перепутали дорогу.

Когда её спросили о матери, Ника заплакала.

Глава восьмая. Последняя кассета

Через неделю за ней приехала тётя Марина, мамина сестра.

Квартира казалась меньше, чем раньше. На кухне всё так же дребезжал холодильник. У соседей работал телевизор. На отцовском стуле висел свитер, и Ника несколько раз поворачивалась к нему, собираясь спросить, куда положить ту или другую вещь.

Марина собирала сумку молча. Складывала одежду, оставляла рядом то, что Ника хотела взять сама. Когда находила что-нибудь мамино, не убирала без спроса.

— Его ещё ищут?

— Да.

Тётя села рядом. Ника ждала продолжения, но Марина не стала обещать, что отец обязательно вернётся. Просто посидела с ней, пока за стеной не закончились новости.

За эту неделю Ника много раз просыпалась от чужих шагов. Ей наливали чай, приносили чистую одежду, тихо разговаривали за дверью. Иногда она сердито просила оставить её одну, а потом сама выходила и садилась поближе к людям. Марина не спрашивала, почему она передумала. Перед сном оставляла свет в коридоре и говорила, в какой комнате будет.

Ника достала кассету с надписью про нижнюю галерею.

— Это тоже им отдай.

Марина прочитала этикетку и положила кассету в отдельный карман своей сумки. Ника уже рассказала взрослым всё, что могла. Теперь пусть услышат сами.

Домашнюю запись она оставила себе. Ту, где мама смеялась, а маленькая Ника просила повторить. Рядом в рюкзак легла сухая варежка. Шерсть ещё помнила округлость ладони. Ника провела пальцем по манжете и застегнула отделение.

Последний раз она прошла по коридору. На вешалке освободилось место. Сапоги больше не стояли под пустым крючком. Марина упаковала их вместе с другими вещами, и Ника знала, где они, — впервые за долгое время в этом не было загадки.

Квартиру она закрыла сама.

В автобусе досталось место у окна. Марина села рядом, поправила Никин шарф, чтобы конец не застрял между сиденьями. За стеклом проплывали дома, остановка, занесённая площадка с качелями. Дальше началась дорога.

Ника достала магнитофон.

Пальцы узнавали каждую царапину на корпусе. Она поставила его на колени, нажала кнопку. Звякнула ложка. Где-то на записи открылся кухонный ящик.

— Никуш, ты опять всё записываешь?

— Скажи что-нибудь.

— Что-нибудь.

Обе засмеялись. Ника чуть улыбнулась. Марина узнала сестру и посмотрела в окно, хотя снаружи были только заснеженные обочины.

Ника знала, где заканчивается запись. Сейчас мама поставит чашку. Маленькая Ника потянется к магнитофону. Щёлкнет кнопка, потом некоторое время будет шипеть пустая лента.

Она уже подняла руку, чтобы остановить.

— Никуш. А мы далеко уедем?

Автобус качнулся на повороте. Магнитофон сдвинулся, и Ника поймала его за край.

Марина повернулась к ней.

— Это когда вы записывали?

Значит, она тоже услышала.

За окном уходили назад тёмные ели. Голос ждал ответа. Ника смотрела на красную кнопку, на потёртый ремешок, на тётины руки.

Она нажала стоп.

Открыла крышку, вынула кассету. Убрала её в футляр, положила вместе с магнитофоном в рюкзак и застегнула молнию до конца.

Затем взяла Марину за руку.

— Посиди так.

— Я здесь.

Тётина ладонь была тёплой. Ника придвинулась и положила голову ей на плечо.

Под полом ровно работал двигатель. Шуршали шины. Впереди, насколько хватало взгляда, лежала белая дорога.