Thornbird

Глава 1

Э. Кеннеди

Thornbird

Информация

Одиночный (на данный момент) триллер.

Переведено каналом:https://t.me/thesilentbookclub

Освободите воробьёв

/форум/теории и предположения

38.9 просмотров

230 ответов

Сообщник?

/TrudyCrime

Как вы думаете, был ли второй человек, вовлечённый в эти преступления, или Торн действовал один? У меня нет абсолютно никаких доказательств, чтобы это подтвердить, но я думаю, что у него был сообщник. Кто — то должен был помочь ему избавиться от тел, и тот, кто помогал, соответственно, знает, где захоронены тела.

^ /BigDickTracyEnergy

Я всегда думал, что у него был сообщник. Просто не знаю, кто. Я не купился на теорию о лесопилке. Не похоже, чтобы Торн был близок с ЛМ вообще. Они были просто знакомыми. Не могу представить, чтобы Торн доверил знакомому такое.

^ /MacKeys35

Торн был одиночкой. НЕТ НИКАКОЙ ВЕРОЯТНОСТИ, чтобы у него был напарник. И зачем ему помощь с телами? Он же не убил всех 6 женщин сразу. Он убивал их по одной в течение трёх лет. Он мог бы отнести одно тело и сам.

^ /Whysoserious

@MacKeys35 Полностью согласен. Этот человек жил посреди леса с женой и ребёнком. Он действовал один. Это не командная операция.

^ /PokemonGoFuc%Yourself

«У меня ноль доказательств… но вот как всё было на самом деле.» Закатываю глаза. Это сообщество полно идиотов.

Девятый круг ада

Я прижимаюсь лбом к овальному иллюминатору и смотрю вниз на деревья и горы. Когда самолет снижается к взлетно — посадочной полосе, в поле зрения попадают акры земли и крыши бревенчатых домиков. В моей голове внезапно начинает играть гитарный рифф из «Sweet Home Alabama».

Конечно, это не Алабама. Это Теннесси. Но разница невелика. Это Юг.

А я не южанка.

По крайней мере, я не была ею столько, сколько себя помню.

Я нервно тереблю подвеску на шее, когда самолет касается земли. Мягкоебум — бум — бум, и затем мы плавно катимся по взлетно — посадочной полосе. Несмотря на часовую пересадку в Шарлотте, перелет из Аллентауна (штат Пенсильвания) прошел без происшествий.

Пока самолет рулит к выходу, я выключаю авиарежим на телефоне и проверяю сообщения.

Одно от мисс Каллан, социального работника, которая отвезла меня в аэропорт:«Просто напиши мне, чтобы я знала, что ты благополучно долетела».

Джесс отправила кучу плачущих смайликов и написала, что уже скучает по мне.

Марко отправил одно красное сердечко и«Удачи там».

Вот и всё.

Мои губы кривятся. Хотелось бы мне сказать, что у меня было больше друзей в «Либерти — Хай», но, кроме Джесс и Марко, их не было. Никаких грандиозных проводов. Никого достаточно щедрого, чтобы предложить мне остаться у них после смерти бабушки, чтобы я могла закончить последний год учебы. Джесс даже не спросила у матери, возможно ли это, но я ее не виню, потому что мы обе знали, что нет. Ее мама едва может прокормить их двоих, не говоря уже о третьем человеке, который даже не является их родственником.

Так что вместо этого я обречена на...

Это. Девятый круг ада.

Также известный как Старлинг, штат Теннесси.

Пока остальные пассажиры идут по проходу, я вставляю наушники, чтобы послушать Дуа Липу, закидываю рюкзак на плечо и встаю в очередь, следуя за ними к стойке выдачи багажа.

Я стою вместе с другими пассажирами и замечаю, что некоторые из них смотрят на телевизор, подвешенный под потолком рядом со стойкой регистрации. По телевизору показывают новостную программу, и, честно говоря, я лучше буду смотреть на сохнущую краску, чем на это. Так что я начинаю отворачиваться.

Но тут на экране появляется фотография, от которой у меня кровь стынет в жилах.

Это мужчина с седеющими волосами и густой бородой. Он одет в оранжевый комбинезон; руки в наручниках сложены вместе, а голова опущена, так что лица не видно. Но это не имеет значения. Я знаю лицо, которое он прячет. Я знаю его даже лучше, чем те новостные наркоманы, которые фанатично следят за этим делом последние десять лет.

Внизу экрана появляются субтитры.

«Последняя апелляция Габриэля Торна была отклонена, и дата его казни назначена на конец этого месяца».

У меня сводит живот, и это никак не связано с плохим кофе, который я выпила в самолете.

На мгновение я снова становлюсь малышкой, наблюдающей, как мои родители беззаботно танцуют босиком на зеленой, как лето, траве. Вокруг нас качаются разноцветные скворечники, а я лежу на лугу, зарыв пальцы ног в землю, с улыбкой на лице, слушая, как они смеются.

Счастливые времена.

Мужчина — бизнесмен рядом со мной бормочет:

— Пусть умрет.

Я сглатываю подкатившую тошноту, пока на экране продолжают мелькать субтитры.

«… Продолжает отказываться раскрывать местонахождение тел своих жертв, лишая семьи возможности обрести покой.»

Гул, который я слышу от пассажиров, — это смесь отвращения и неодобрения, а также нотка фальшивого сочувствия жертвам. А может, это искреннее сочувствие. В конце концов, я циник. Иногда мне приходится напоминать себе, что другие люди действительно заботятся. Нечасто, полагаю. Но я уверена, что такое случается.

— Ты можешь поверить этому ублюдку? — рычит мужчина передо мной своей жене. — Он собирается унести эту тайну в могилу, да? Настоящий психопат.

— Он должен облегчить свою совесть, — кудахчет жена. Она сжимает распятие.

Раздается сигнал тревоги, и загорается лампочка на карусели, отчего я с облегчением вздрагиваю. Я отхожу от толпы, готовая схватить свой чемодан и бежать.

Но это не мешает мне слышать их голоса. Их осуждения.

— Низший из низших.

— Отброс общества.

— Эгоистичный ублюдок.

— Есть ли хоть какой — то шанс, что теперь тела найдут?

Бизнесмен подходит ближе ко мне, осматривая чемоданы, которые бесшумно вываливают на ленту конвейера.

— Найдут тела? — угрюмо бормочет он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Они прочесывали то озеро месяцами. Раскопали весь лес. Ничего. Эти шесть семей не обретут покоя из — за этого.

Семь, думаю я. Семь семей.

Люди всегда забывают последнюю жертву. Мою мать.

Может быть, потому что она должна была остановить его, но не сделала этого.

Это не значит, что наша семья пострадала меньше. На самом деле я пострадала больше всех. В ту

Первые несколько месяцев было так сложно привыкать к своей новой личности. Я постоянно забывала свое имя, хотя сама его выбрала. Я уверена, что бабушка глубоко пожалела, что поручила такую монументальную задачу ребенку, но подозреваю, что тогда она думала, что это поможет мне почувствовать себя лучше.

— Эй, Габс, твоя мама мертва, твой папа — монстр, и той жизни, которую ты знала, больше нет. Выбери имя, любое имя!

Торн сменилась на Мэйфейр — девичью фамилию бабушки. Ее попытка дать мне некоторую свободу воли в моей собственной жизни провалилась, потому что в качестве имени я выбрала Райан.

В свою защиту могу сказать, что мне было семь. Всё, что я помню, — это детское шоу, которое я смотрела, с персонажем по имени Райан, и мне очень нравилось его имя.

Бабушка воспротивилась:

— Это мужское имя.

— Ты сказала, я могу выбрать! — запротестовала я. — Ты сказала, что это может быть что угодно.

— Но... — Она замолчала и пожала плечами. Бабушка умела обижаться как никто другой, но она выбирала сражения. — Пожалуй, это не самое худшее имя. Оно необычное. Райан Мэйфейр. В этом что — то есть.

Мне даже нет восемнадцати, а я уже прожила столько жизней. Была столькими личностями.

Габриэль Торн — сломанный ребенок, потерявший обоих родителей за одну ночь.

Райан Мэйфейр, которая потратила десять лет, пытаясь собрать себя заново.

И теперь Райан Шипли — сияющая девочка с чистой биографией, без скелетов в шкафу.

Или, по крайней мере, такова легенда.

Мужчина рядом со мной бросается вперед, чтобы схватить свою сумку, слегка толкая меня и на мгновение выводя из равновесия.

— Прошу прощения, — говорит он, кладя руку мне на локоть, чтобы поддержать.

Когда я отодвигаюсь в сторону, то замечаю, что выезжает мой фиолетовый чемодан. Я пробираюсь между ожидающих пассажиров и с помощью пожилого мужчины в клетчатой рубашке вытаскиваю его с ленты.

— Спасибо, — говорю я ему.

Он улыбается и приподнимает передо мной свою ковбойскую шляпу.

— Без проблем, мисс.

С Габриэль Торн они не были бы так любезны. Никто бы не был. Все бы держались от нее подальше.

Здесь фамилия Торн звучит так же колко, как и переводится(прим. пер.: thorn — шип, колючка).

Я выдвигаю ручку чемодана и направляюсь к раздвижным дверям, поскольку, кажется, все остальные идут туда же, вырвавшись из зоны выдачи багажа. На улице жарко для середины сентября. Я оглядываю лица вокруг.

Затем я слышу свое имя, с того места, где у обочины на холостом ходу стоит потрепанный пикап. Перед ним стоит невысокая женщина с курчавыми каштановыми волосами и белыми укороченными брюками, которые почти одного оттенка с ее икрами.

— Райан? — Ее голос поднимается на октаву выше.

Глядя на ее большие голубые глаза и бледную, усыпанную веснушками кожу, я испытываю странное чувство дежавю. Оно улетучивается так же быстро, как и возникает, но у меня есть альбом, полный фотографий моей мамы. Эта женщина — более мягкая, более низкая и старшая версия ее.

— Тетя Мэгги? — спрашиваю я, когда подхожу к ней.

— Точно! — говорит она так, будто я выиграла в «Джеопарди». Я узнаю ее голос по телефонному разговору, который состоялся вскоре после бабушкиной смерти. Тогда — то я и узнала, что переезжаю жить к Шипли. Навсегда.

Она наклоняется, чтобы неловко обнять меня.

— О, дорогая. Ты выглядишь уставшей. Как прошел перелёт?

— Нормально.

Мэгги ждет, что я расскажу подробности. Когда я этого не делаю, она неловко хлопает в ладоши.

— Ладно. Чемодан в кузов.

Я с трудом поднимаю чемодан и забрасываю его в кузов пикапа. Затем забираюсь в двухместную кабину рядом с совершенно незнакомой женщиной, которая является моим последним живым родственником. Ну, по крайней мере, тем, кто не сидит в камере смертников за убийство.

Мэгги нажимает на газ, опустив оба стекла. Ветер свистит в ушах, а из динамиков грохочет какая — то кантри — песня, которую я никогда раньше не слышала. Музыка слишком громкая, чтобы разговаривать, и меня это устраивает. Когда мы выбираемся из города и выезжаем на трассу, я просто смотрю, как мимо пролетают деревья, деревья и снова деревья.

Когда мы съезжаем с шоссе, ветер стихает, и Мэгги убавляет громкость радио. Я чувствую, как её взгляд буквально сверлит мой профиль.

— Что? — я поворачиваюсь, чтобы она поняла: я знаю, что она пялится.

— Ах. Ничего, — она переводит взгляд на дорогу, потом снова на меня. — Ты не похожа на неё. И на него, если уж на то пошло. Хотя, — она прищуривается, — пожалуй, у тебя её глаза, только немного темнее. И волосы твоего от... Габриэля. Только у него был более светлый оттенок рыжего. Но... — она качает головой, — ты не особенно похожа ни на одного из них.

— Бабушка говорила то же самое. Что я похожа на них обоих в равной степени, и поэтому не похожа ни на кого, — моё сердце сжимается. Я скучаю по бабушке. Не знаю, смогу ли я когда — нибудь пережить это гнетущее чувство утраты.

Разговор снова умирает; тихое шипение ветра и приглушённые звуки радио заполняют салон. Но моя тётя явно из тех, кто не выносит затянувшегося молчания, потому что она прочищает горло и снова прерывает мои мысли.

— Райан, милая, — мягко говорит она. — Ты помнишь, о чём мы говорили по телефону?

Я киваю.

— И ты запомнила, что тебя зовут Райан Шипли?

— Конечно, — я ведь не идиотка, леди. Я всё понимаю.

Наверное, она видит враждебность в моём выражении лица, потому что вздыхает.

— Прости. Я слишком настойчива. Просто я не уверена, что по телефону достаточно хорошо объяснила, как важно хранить молчание об этом. Это в твоих же интересах, правда. Вот увидишь.

Ещё один кивок.

— Хорошо.

— Когда мы переехали обратно в Старлинг семь лет назад, мы понятия не имели, с какой ненавистью столкнёмся. Наша фамилия даже не Торн, — удивляется она. — И мы не родственники твоему от... Габриэлю. И всё же некоторые в городе винили нас. Или, по крайней мере, ассоциировали нас с этим чудови...

Она резко замолкает. Бедная леди выглядит всё более смущённой. Мне даже почти жаль её.

— Всё в порядке, — заверяю я сухим тоном. — Можешь говорить «чудовище». Я знаю, кто он.

— Близнецам было всего девять, когда мы вернулись сюда, — продолжает она. — До этого они всю жизнь прожили в Чикаго, но мама Дэна

— Тогда почему вы вообще уехали оттуда? — спрашиваю я.

Я говорила себе, что не буду сближаться с этими людьми — я уеду из города, как только окончу школу, — но не могу побороть любопытство. Бабушка редко говорила о тёте Мэгги.

— Дэну предложили работу в Чикаго вскоре после нашей свадьбы, и мы решили, что лучше ему согласиться, — она делает паузу. — Я не знаю, сколько твоя бабушка рассказала тебе о том, что произошло между нами...

— Абсолютно ничего, — услужливо вставляю я.

Мэгги слабо улыбается.

— Да. Это похоже на мою маму. Правда, дорогая, до банальности банальна — твоя бабушка не одобряла парня, за которого я хотела выйти замуж. И твоя мама встала на её сторону, что тоже сказалось на наших отношениях. О Господи, какие ссоры были между нами троими! Столько слов было сказано, что не вернуть.

— А бабушка одобряла моего отца? — не удерживаюсь я от вопроса. — Ну, я знаю, что потом она его ненавидела, но до того... он ей нравился?

Я всегда хотела это знать, но бабушка отказывалась говорить о моём отце. Впрочем, она имела полное право его ненавидеть. Он отнял у неё дочь.

— По большей части, да, — говорит Мэгги. — Не думаю, что ей нравилось, что он увёз вас всех жить в домик в лесу, но, по правде говоря, твоя мама сама этого хотела. Сара проводила столько времени в больнице, в шуме, среди пациентов и людей, что ей нравилось возвращаться домой в тишину. Думаю, твоя бабушка со временем с этим смирилась, и они часто разговаривали. Каждый день, наверное. Не могу сказать, что я не завидовала этому, но я была слишком упряма тогда, чтобы пытаться наладить отношения.

Мэгги барабанит пальцами по рулю и смотрит в боковое окно. Когда она снова заговаривает, голос у неё мрачный.

— Когда мы вернулись в Старлинг, близнецам поначалу приходилось тяжело. Особенно Коннору. Сплетни здесь разносятся быстро. Прошло совсем мало времени, прежде чем все узнали, кто их дядя. Им пришлось чертовски много работать, чтобы вылезти из этой тени. Нам всем. Так что поверь мне, лучше придерживаться той истории, которую я тебе рассказала.

Я смотрю на неё.

— Я понимаю.

— Ещё я должна тебя предупредить, чтобы ты не растерялась, когда это случится: Габриэль Торн — постоянная тема для разговоров среди местных. Город так и не оправился. Десять лет прошло, а все только об этом и говорят. А ещё к нам постоянно приезжают эти интернет — сыщики. Пытаются копаться, думают, что смогут найти что — то новое. С приближением годовщины стало ещё хуже.

— Годовщины?

— Десятилетия ареста твоего от... Габриэля.

То есть десятилетия смерти моей матери?

Я вовремя останавливаю себя и вместо этого говорю:

— Тоже можешь говорить это слово.

— Какое слово?

— Отец. Я прекрасно знаю, кто меня породил. Всё в порядке, тётушка Мэгс, — в моём голосе звучит вызов. Я заметила, что один из лучших способов проверить характер человека — дать ему прозвище, которое, как ты знаешь, ему не понравится. Но как только слово слетает с губ, я немного жалею, что проверяла Мэгги. Она кажется хорошей, немного ранимой...

— Тётушка Мэгс? — переспрашивает она и запрокидывает голову со смехом. — О боже. Пожалуйста, назови меня так при муже. Это звучит как персонаж из того ужасного британского сериала, на который Джесси его подсадила. — Она всё ещё хихикает. — Какое ужасное прозвище. Обожаю его.

Может, жить с Шипли будет не так уж плохо.

— Я бы хотела... — её смех затихает. Она замолкает, словно подбирая слова. — Я бы хотела, чтобы я была большей частью твоей жизни, Райан. Разрыв между твоей бабушкой и мной был глубоким. И мне больно, что мы не смогли помириться до её смерти. Это моя вина. После всего, что случилось с Сарой — с твоей мамой — я хотела от всего этого дистанцироваться. Это было нечестно по отношению к тебе. Мы с Сарой не всегда ладили, но мы только начали снова общаться, когда... — она обрывает себя. Собирается с мыслями. — Твоя мама была очень храброй женщиной. Она хотела для тебя самого лучшего. Поэтому она и попыталась уйти тогда.

Я не замечаю, что грызу губу, пока не чувствую металлический привкус крови. Этот запах, этот вкус всегда ассоциируются у меня с той ночью, когда я сидела под кроватью и мечтала исчезнуть.

— Я знаю, — говорю я, или, может быть, просто шевелю губами. Я правда не хочу говорить об этом. Мне и так уже дурно.

Поворот к окну не помогает. Потому что в тот же миг я вижу вдали, среди деревьев, тёмно — синюю гладь.

Озеро Стерджен(прим. пер.: дословно переводится как Осетровое озеро. Это озеро на острове Сови в американском штате Орегон. Названное в честь своей исторической популяции осетровых, это самое большое озеро на одном из крупнейших речных островов в Соединенных Штатах.)

Место, где мой отец, как считается, утопил тела всех своих жертв, кроме одной.

У меня сводит желудок, и теперь я точно знаю, что меня стошнит.

Но внезапно тётя протягивает руку и кладёт ладонь мне на колено поверх порванных джинсов, сжимая его.

— Ах, как хорошо, что ты здесь, дорогая. Твои кузены очень хотят с тобой познакомиться. Я знаю, что мы почти не знаем друг друга, но я хочу это исправить. Я хочу, чтобы тебе здесь было хорошо.

Я проглатываю тошноту и комок сомнений в горле. Каждое хорошее воспоминание об этом месте омрачено плохим.

Счастье…

Я никогда в жизни не была счастлива. И я не знаю, как можно начать быть счастливой в месте, где когда — то жило чудовище.

Глава 2

Дядя Психопат

Дом Шипли — это кирпичное ранчо, раскинутое на чертовой прорве земли. Когда мы поднимаемся по длинной извилистой подъездной дороге, поначалу не видно ни одного дома, но потом густые деревья расступаются, и вот он — такой, будто лес вот — вот его поглотит. Выглядит чисто и ухоженно, с декоративным колодцем спереди, из ведра которого свисают пурпурные цветы, и фонарным столбом с табличкой «Шипли».

Мне требуется секунда, чтобы вспомнить, что теперь я тоже Шипли.

По легенде, я дочь старшего брата дяди Дэна, который живет за границей и, в общем —

— Дом, милый дом, — говорит Мэгги, глуша мотор. — Нравится? После того как моя свекровь переехала во Флориду, мы отремонтировали весь дом. Сняли всё до голых стен, добавили пристройку сзади…

Она трещит без умолку, но я пропускаю это мимо ушей. Всё, что я знаю, — это небо и земля по сравнению с моей тесной комнаткой на чердаке в доме бабушки на Чью — стрит в Аллентауне. В том доме, где она умерла. Две недели назад я вернулась после первого дня в выпускном классе и нашла её сидящей в кресле — качалке, точно в той же позе, в какой оставила утром... но бледной и ледяной.

— Отлично, — говорю я, выходя на гравийную дорожку.

— Я попросила твоего дядю купить жареную курицу из Мэривилля, как угощение к ужину. Ты не против?

Я киваю, хотя в животе всё переворачивается. Есть хочется меньше всего.

Входная дверь распахивается, и оттуда вылетает девушка с тёмно — каштановыми волосами, уложенными длинными струящимися волнами. На ней обтягивающие джинсы и белый кроп — топ.

— Кузина! — визжит она.

Следом за ней, не говоря ни слова, выходит высокий, худощавый, но мускулистый парень в спортивных штанах и чёрной футболке. Сходство между ними поразительное.

— Райан, — сияет Мэгги. — Это близнецы, Жасмин и Коннор. Им по шестнадцать.

Я вяло машу рукой.

— Привет.

— Семнадцать через пять месяцев и три дня, — напоминает матери Жасмин. — Полные водительские права.

Мэгги закатывает глаза.

— Как будто я могу забыть! Напомни, Райан, сколько тебе лет?

— Семнадцать.

Жасмин оживляется.

— У тебя есть полные права? — Очевидно, у неё односторонний мыслительный процесс.

— Э — э, да, но у меня нет машины, так что…

— Конечно нет. Бьюсь об заклад, в Европе все ездят на великах, да? — подключается Коннор. — У тебя, наверное, крепкие икры, всё по Альпам гоняла. — Он смотрит на мои ноги.

— М — м…

Жасмин бросается вперёд и берёт меня под руку.

— Я так рада, что ты здесь. Мы с тобой будем жить в одной комнате, круто? — слова слетают с ее губ одно за другим. — Пошли со мной.

Она буквально втаскивает меня в дверь.

— Остынь, Жас, может, дашь ей перевести дух? — говорит Коннор, следуя за нами. — Погоди, ты была в Германии? Ходила в какой — нибудь из тамошних клубов?

— Ну… не совсем…

— Или в Париже? У тебя, поди, шмотки просто бомба. Как думаешь, мы одного размера? — спрашивает Жасмин, оглядывая меня с ног до головы.

Мэгги кричит:

— Ребята, дайте ей немного пространства.

Жасмин не слушает. Она тащит меня по коридору, увешанному фотографиями близнецов на всех этапах жизни — от первых дней рождения до бейсбольных матчей и семейного отдыха на пляже. У меня даже нет времени завидовать. Она протаскивает меня мимо шикарной кухни, пахнущей свежей выпечкой, потом по другому коридору, лишь на миг оборачиваясь к брату.

— Отвали, Кон, — рычит она на него, заводит меня в комнату и с грохотом закрывает дверь. — Он такой прилипчивый.

Я оглядываю спальню, она вдвое больше моей. Замечаю красно — белые помпоны для чирлидинга на полу и внушительную коллекцию снимков из фотобудок и билетов в кино, разбросанных по комоду и приколотых к доске над письменным столом. У одной стены стоит двуспальная кровать, напротив — односпальная.

— Знаю, она меньше моей, — говорит Жасмин, проследив за моим взглядом, — но это все, что мы смогли сюда впихнуть.

Я подхожу и бросаю свой рюкзак на клетчатое покрывало.

— Всё в порядке. Мне не нужно много места.

— Я освободила для тебя два нижних ящика комода, в шкафу тоже есть место. У тебя есть парень?

Смена темы настолько резкая, что я моргаю в замешательстве.

— Что?

Жасмин падает в кресло у шкафа, хватает гигантского плюшевого белого мишку и откидывается, так что её майка задирается, открывая полоску плоского загорелого живота.

— У тебя есть парень?

— Не совсем.

Она морщит нос.

— Что это значит? Есть у тебя кто — то или нет?

— Значит, не совсем. Марко был скорее в формате «друзья с привилегиями».

— Марко. О — о — о, имя звучит сексуально. Он кто? Испанец? Итальянец?

— Итальянец, — говорю я — и это правда. Он сказал мне, что на одну шестнадцатую итальянец по материнской линии. Опускаю только то, что он ещё и на сто процентов американец.

— О, это так чертовски горячо. Вы с ним учились вместе, в…?

Вот тут — то мне и приходится полностью отказаться от правды.

— Я училась в школе — интернате в Швейцарии. Это была международная школа для детей экспатов и дипломатов, так что ученики были со всего мира, — говорю я с небрежным пожатием плеч, надеясь, что она не начнёт расспрашивать.И не будет просить фотографии.

— Ничего себе. Я всегда хотела поехать в Швейцарию. И о, да, местный парень? Должно быть, он был просто огонь. Получше местных неудачников. — Она ждёт моего подтверждения.

— Он был ничего. — При мысли о нём у меня внутри что — то трепещет. Как он смотрел мне в глаза, как пах — мылом и мятой, как целовал…

Я быстро гашу это воспоминание, вспомнив его безликое «Удачи там», которое он написал мне, когда я сказала, что уезжаю насовсем. Он даже не пришёл на похороны бабушки. Никто из школы не пришёл.

— А ты? — спрашиваю я кузину.

— Э — э. В нашей школе не все неудачники. Есть пара горячих парней. Может, не таких искушённых, как Марко, но сама увидишь. У Никки, моей лучшей подруги, есть брат, он старшеклассник, как и ты. Он квотербек наших «Соколов». И он просто класс.

— Ага. Самый горячий парень в твоей школе — квотербек футбольной команды? — фыркаю я. — Так у вас вся старшая школа — клише, или только эта часть?

Она пожимает плечами, не замечая моего сарказма.

— Не могу дождаться, когда познакомлю тебя со всеми. — Она склоняет голову и разглядывает меня — от моего тёмно — рыжего хвоста до ботинок на платформе. — Ну а ты? Что ты любишь? Клубы, спорт, чирлидинг? — спрашивает она с надеждой.

Я качаю головой.

— В Швейцарии не было чирлидинга. Это не в духе Европы. И я не люблю командные виды спорта. Я скорее одиночка.

Жасмин, похоже, разочарована моим ответом. Я уже поняла, что она из тех девушек, которые увлекаются всем подряд: чирлидингом, парнями, модой, а судя по идеальному макияжу, еще и бьюти — уроками в интернете. В этом нет ничего плохого. Но

Только когда она говорит: «Классное ожерелье», я понимаю, что опять тереблю его.

— Спасибо, — говорю я, пока она подходит рассмотреть.

На тонкой серебряной цепочке висит кулон в форме сердца с бриллиантом. На самом деле это крошечный медальон, но его не видно, пока не присмотришься к серебряной подложке и не увидишь крошечную бороздку, по которой его можно открыть. А когда он открыт, нужно прищуриться еще сильнее, чтобы разглядеть крошечные инициалы, выгравированные внутри сердца.

Г. Т.

Г — значит Габриэль, а не имя моего отца. Это единственная вещь с моими настоящими инициалами. Кроме моего свидетельства о рождении, которое, уверена, лежит в одной из бабушкиных коробок с документами, которые Мэгги отправила на хранение после её смерти.

— Осторожно, — говорю я, когда она дёргает его. — Застёжка немного слабовата.

— Это настоящий бриллиант? — требовательно спрашивает Жасмин.

— Э — э, да, — признаю я.

Но это гораздо больше, чем просто бриллиант. Это бриллиант, сделанный из праха моей матери.

— От Марко?

— Нет. Бабушка подарила.

Я также не говорю ей, что эта бабушка была и её бабушкой тоже.

— Тебе надо починить его, чтобы случайно не потерять. — Она поднимает сердечко, чтобы рассмотреть получше. — Как мило!

Я улыбаюсь.

— Да. Она была лучшей.

Это не ложь. Дело не только в том, что бабушка взяла на себя все заботы после смерти мамы. Сильная и упрямая, она всегда поддерживала меня, заменяя и мать, и отца, несмотря на слабое здоровье. Мне совершенно понятно, почему они с тётей Мэгги рассорились. Бабушка ни к кому не относилась прохладно. Она любила — и ненавидела — со всей страстью.

Жасмин недовольно выпячивает нижнюю губу.

— Мне так обидно. Я всегда хотела, чтобы бабушка и дедушка меня баловали. Нэна и Попс — родители моего отца — даже не звонят в день рождения. Они живут во Флориде. Я не помню, когда мы их видели в последний раз. Мои родители вообще держатся особняком, и не только потому, что папа считал твоего отца мудаком. А потому, что, ну… другая часть нашей семьи — психопаты. — Она крутит пальцем у виска.

Она ждёт, что я спрошу дальше. Я не хочу, но знаю, что будет подозрительно, если не спрошу.

— Да?

— Ага. Наш дядя — серийный убийца.

Я притворно изумляюсь. Надеюсь, отвисшая челюсть не выглядит слишком театрально. Я не лучшая актриса.

— Ты серьёзно?

— Угу. Он убил шесть женщин. Ну, семь. Еще он убил тетю Сару — старшую сестру мамы. Я ее не знала. Это было лет десять назад. В любом случае, я всегда знала, что у моего отца есть брат, но до прошлой недели я не знала о твоем существовании. Ты была в Европе и все такое. Кстати, о невероятных новостях.

— Да уж, это и правда невероятно, — бормочу я.

— Мне жаль твою маму.

Я провожу зубами по нижней губе.

— Спасибо. Это было как гром среди ясного неба.

Десять лет назад.

— Папа сказал, она погибла в автокатастрофе?

Огнестрельное ранение. Получено во время побега от Старлингского Потрошителя.

Но автомобильная авария тоже подходит.

— Ребята! — зовёт Мэгги из коридора, и это прерывание наполняет меня облегчением. — Папа приехал с ужином!

Жасмин направляется к двери, я следую за ней. На кухне Мэгги и Коннор роются в пакетах с едой на вынос, а очень высокий, похожий на медведя мужчина стоит у раковины и моет руки.

— Ну, если это не моя племянница Райан, — говорит он с широкой улыбкой, вытирая руки, прежде чем обнять меня.

Я выдавливаю вежливую улыбку.

— Привет, дядя Дэн.

Жасмин выдвигает стул.

— Садись сюда, рядом со мной, Райан.

Я сажусь. Они склоняют головы для молитвы, и я делаю так же. Затем передают еду, и я беру только маленькую куриную ножку, булочку и крошечную порцию картофельного пюре, без подливки.

— Думала, ты будешь голоднее после дороги, дорогая, — Мэгги хмурится, глядя на мою тарелку.

— Ага, — говорит Коннор, уже обгладывая голень. — Сколько часов лететь из Цюриха до нас? У тебя были пересадки?

— Двенадцать часов. У меня была пересадка в Нью — Йорке, — говорю я, радуясь, что загуглила.

— Ты говоришь на чистом швейцарском? — спрашивает Жасмин.

Брат смотрит на неё.

— Швейцарского языка не существует, тупица.

Она хмурит лоб.

— Ну, а на каком языке говорят в Швейцарии?

— Они точно не говорят на языке тупиц.

Дэн поднимает руки.

— Всё, всё. Хватит допрашивать нашу гостью. Она явно устала. — Он подмигивает мне. — Давайте поговорим о чём — то другом. Коннор. Как прошла футбольная тренировка?

— Отлично. Тренер сказал, что я просто рву всех.

Жасмин закатывает глаза.

— Типа, последнее, что кому — то нужно слышать, — это как кто — то из нашей семьи кого — то рвёт.

Все смотрят на неё.

— Что? — говорит она, жуя булочку. — Это правда. И становится только хуже, теперь когда его апелляцию отклонили и дата казни приближается. Всё, что я слышу: «Ой, Джаззи, ты с ним говоришь? Ой, Джаззи, ты купишь билет посмотреть, как твой дядя умирает? Эй, Жасмин, ты бы написала своему дяде в тюрьму и попросила его прийти на выпускной?» Серьёзно. Это так унизительно!

Дэн прочищает горло и вытирает рот салфеткой.

— Это не та тема для разговора, которую стоит…

— Это не секрет, папочка. Все знают. Я рассказала Райан всё. — Тон Жасмин становится надменным. — Ей нужно знать, если она собирается ходить с нами в школу. Это чёрное пятно на нашей семье, и это коснётся и её, так что чем раньше она узнает, тем лучше.

Мэгги переводит взгляд на меня и одёргивает дочь.

— Жасмин. Не драматизируй.

Та фыркает.

— Я не драматизирую. Ты попробуй сходить в старшую школу в этом городе, и увидишь. — Она поворачивается к Коннору за подтверждением. Тот не подтверждает — но и не отрицает.

— Это просто мерзко, как все одержимы этим. Они бы скорее позвали Старлингского Потрошителя на выпускной, чем меня. — Жасмин бросает курицу. — Серьёзно, Райан. Тебе повезло, что тебе не придётся иметь дело с Дядей Психопатом.

Я опускаю взгляд в тарелку. Нет, мне придётся иметь дело с Папочкой Психопатом.

— Жасмин, хватит, — говорит Дэн, слегка повысив голос.

Она гримасничает.

— Ладно. Забыла. Нельзя произносить имя Габриэля Торна никогда, особенно за ужином. А то кого — нибудь вырвет при мысли о всех женщинах, которых он перерезал…

— Довольно, юная леди! — рявкает Мэгги. — Это должен быть приятный ужин в честь твоей кузины. Она не хочет слышать о нашей семье! — Глаза моей тёти встречаются с моими. — Правда, Райан?

Я

И как мне нужно, чтобы оно исчезло.

Глава 3

Ты собираешься убить меня?

Пол громко скрипит под подошвами его ботинок. Скрипит, стонет, снова скрипит, пока шаги не затихают, и комната не погружается в тишину.

Сердце трепещет в груди.

Где он?

Я не слышу его. Не вижу. Но чувствую его запах. Цитрусовый аромат смешивается с запахом мочи, от которого горло сжигает стыд. Я не смогла это остановить.

Я задерживаю дыхание так долго, как только могу.

Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Шестнадцать.

Недостаточно долго.

Дыхание вырывается из меня рывком, и тень падает на паркет прямо перед моими сжатыми от страха кулаками.

— Привет, маленький воробушек.

Он просовывает голову под кровать. Сидит на корточках.

Я слабо поднимаю голову.

— Привет, папа.

Голос превращается в писк. Я не хочу бояться. Я хочу быть храброй, как велела мама.

Он разглядывает меня. Интересно, моё лицо выглядит так же, как её, перед тем как она закричала? Интересно, как сейчас выглядит её лицо. Я могу проверить. Могу просто повернуть голову. Но я остаюсь на месте, дрожа под их кроватью. Когда мы услышали, как он идёт по коридору, она бросила чемодан, забыла про разбросанную по кровати одежду и прошептала: «Прячься, Габби». И я спряталась.

Я смотрю в глаза отца и задаю вопрос, повисший в воздухе между нами:

— Ты сейчас убьёшь меня?

Его лицо искажается. Он тяжело вздыхает.

— Я бы никогда не причинил тебе вреда, Габби. Никогда.

Я делаю это. Я смотрю на маму. Она не двигается. Она упала лицом вниз, и вокруг её живота расплывается красная лужа. Она растекается, становится всё больше, больше и больше. Насколько большой она станет? Зальёт ли всю комнату? Веки горят и щиплют, горло беззвучно кричит от боли. Я не хочу быть здесь, когда лужа доберётся до меня.

Мне страшно. Так — так — так страшно...

— Они скажут, что я делал плохие вещи. — Он замолкает. Пожалуй, они будут правы.

Я заставляю себя отвести взгляд от мамы. Заставляю себя не смотреть на то место на его левом виске, которое он испачкал её кровью, когда вытер пот тыльной стороной ладони.

— Ах, Габби. Тут не может быть никакого «пожалуй». Я сделал всё это. Но мне нужно, чтобы ты знала две вещи. Хорошо? Ты внимательно слушаешь?

Я еле заметно киваю.

— Умница. Первое, что ты должна знать: я очень сильно люблю их. Что бы ни говорили, какими бы красками мир ни пытался меня вымазать — это правда. Они мне дороги. — Он улыбается. — Я забочусь о них. И они так благодарны, потому что знают: я защищаю их. Они в безопасности и любимы, всегда и навечно.

У меня болит голова. Я не понимаю, что он говорит. Совсем не понимаю. Но я киваю и притворяюсь, потому что иначе он снова может разозлиться.

— Второе — и самое важное — я никогда не хотел причинять боль твоей маме.

Но ты причинил.

Рыдание рвётся наружу. Я подавляю его.

Он наклоняет голову, ожидая ответа.

У меня нет ответа. Нет голоса. Нет мамы. Нет вообще ничего.

Мне так страшно. Так страшно. Мне так страшно, так страшно, так страшно, так страшно…

— Выходи оттуда, милая. Давай приведём тебя в порядок.

Я хнычу.

— Всё в порядке. Я не злюсь, что ты описалась. Обещаю.

Когда он тянется ко мне, я вижу кровь на его пальцах. Я чувствую ее резкий медный запах. Я отшатываюсь, прижимаясь к стене. Тени надвигаются на меня. Я снова не могу дышать, а его рука все ближе.

Так страшно, так страшно, так страшно, так страшно, так страшно, так страшно, так страшно…

Я резко просыпаюсь, крик застревает где — то внутри, глаза широко распахиваются, и я отмахиваюсь от несуществующих рук.

Задыхаясь, я оглядываюсь. Я в спальне Жасмин. Бледный утренний свет просачивается сквозь жалюзи.

В безопасности. Я в безопасности.

На другой кровати Жасмин приоткрывает сонный глаз.

— Боже, Райан, — бормочет она, хватая подушку и переворачиваясь ко мне спиной. — Приснилось что — то?

Когда сердцебиение приходит в норму, я тянусь к телефону, который оставила на тумбочке на зарядке.

Никаких сообщений из дома. Ничего. Даже соцработник не ответил на моё сообщение, что я добралась. Тётя Мэгги будет довольна — я эффективно обрубила все последние нити, связывающие меня с Аллентауном. Теперь я действительно могу быть идеальной Райан Шипли.

Ага, конечно. Может, снаружи. Но мне снятся такие кошмары уже десять лет. Внутри я никогда не буду нормальной.

Еще нет и шести утра, но я ни за что не усну снова. Выбравшись из постели, я иду в ванную, примыкающую к комнатам Жасмин и Коннора, где справляю нужду и тихо чищу зубы. Затем я надеваю рваные джинсы и майку, в которых была вчера, собираю волосы в хвост и роюсь в рюкзаке в поисках фотоаппарата — классного зеркального Canon, который бабушка подарила мне на прошлое Рождество. Помимо ожерелья, это моя любимая вещь. Я тщательно проверяю, готов ли он к использованию, затем стягиваю ремешок через голову и тянусь к дверной ручке.

Она скрипит слишком громко, и я морщусь, когда Жасмин приподнимается на локтях.

— Ты куда?

— Пойду прогуляюсь.

— Ты с ума сошла. Ещё слишком рано, — бормочет она, всё ещё полусонная. Она зевает и падает обратно в кровать, натягивая одеяло на голову. — Осторожнее с медведями. И охотниками на медведей.

Больше никто не отвлекает меня, пока я пробираюсь по тихому дому. Снаружи трава покрыта росой, в воздухе пахнет свежестью и землей. Холодно, но не так морозно, как осенью в Аллентауне.

Коннор вчера обронил что — то про тропу за домом, которая тянется на многие мили. Не зная, где она начинается, я спускаюсь с крыльца и бреду вдоль опушки. В этот момент два голубых пятна, преследуя друг друга, скользят по ветвям дерева над моей головой. Я поднимаю взгляд, и они склоняют свои маленькие головки, тоже рассматривая меня.

Лазурные овсянки. Синие, как небо летним днём — и такие же прекрасные.

Так, во всяком случае, говорил мой отец.

Я чувствую укол в сердце. Я не вспоминала об этом до сегодняшнего дня. В последний раз я была здесь, в таком же лесу,

И тут я замечаю скворечник высоко среди деревьев. Кто — то оставил его — такой же, как мы делали для всех птиц вокруг нашего домика. Но этот, должно быть, чей — то чужой, потому что он слишком скучный, не покрыт искусной резьбой и не покрашен. Мой отец был художником. Кроме портретов и чёрно — белых рисунков, он мастерил клетки и домики для птиц и превращал их в красивые произведения искусства, позволяя мне раскрашивать деревянные детали в любые цвета, какие я захочу. Их было целое множество, и они выглядывали из ветвей деревьев вокруг нашего дома.

На мгновение я представляю свой старый дом. Небольшой домик, который отец использовал как мастерскую, находился примерно в четверти мили от большого. Они оба где — то в этом лесу. Я могла бы найти адрес в интернете.

Может быть, когда — нибудь… как — нибудь. В конце концов, это теперь мой дом. Вернее, я снова дома. Но я здесь до июня, так что времени набраться смелости у меня достаточно.

Птицы улетают, садясь на дальнюю ветку, и я вспоминаю о камере. Надо было сфотографировать. Я продолжаю идти через лес, следуя за ними, но так и не оказываюсь в нужном месте, чтобы сделать снимок. Тропа узкая, истоптана несколькими следами и, кажется, ведёт вверх, исчезая за поворотом.

Я потеряла птиц, так что иду по тропе. Всякий раз, когда деревья расходятся, я останавливаюсь, чтобы полюбоваться на Смоки — Маунтинс, маячащие вдали. Я не замечаю, как меняется высота, но вскоре тропа петляет, и я оказываюсь на довольно крутом уступе с потрясающим видом на долину внизу. Спокойное голубое озеро, крыши нескольких домов и шпиль церкви виднеются среди ветвей деревьев, но в остальном — это мягкий зелёный ковёр на фоне больших гор, тающих в облаках.

Идеальный кадр.

В этот раз я не забываю. Я поднимаю камеру, кручу объектив, настраивая фокус, и прямо в момент, когда срабатывает затвор, кто — то вылетает из — за поворота, перекрывая мне обзор.

— Эй! — Я отступаю, сначала думая, что это медведь, но затем слышу вполне человеческое «Ого!»

Успокоившись, я опускаю камеру и смотрю на то, что получилось. Серое пятно. Прекрасно.

Фигура останавливается и поворачивается, тяжело дыша.

— Чёрт. Прости.

Моё лицо искажает гримаса раздражения, но она длится недолго. Потому что в этот момент мой взгляд падает на самую привлекательную вещь, которую я видела за весь день, даже в окружении всей этой природной красоты.

На нём спортивные шорты, выцветшая серая футболка и белые кроссовки. В ушах у него наушники, а на лбу блестят капельки пота. На вид он мой ровесник, у него каштановые волосы, волевой подбородок и скулы. Глаза похожи на бриллианты с голубоватым отливом.

Этот парень так и манит к себе. А это значит, что он развернется и убежит, даже не оглянувшись. Так обычно ведут себя красавчики — спортсмены.

Я удивляюсь, когда он вынимает наушники и легонько стучит по своим спортивным часам.

— Я бегал по этой тропе тысячу раз. Никогда тебя не видел. — Он пожимает плечами. — Я не жалуюсь. Ты гораздо приятнее, чем деревья и грязь.

Я редко теряю дар речи рядом с парнями. Особенно когда дело касается колкостей. Но вот я стою и полностью лишена всякой способности говорить.

Он ухмыляется, демонстрируя идеальные зубы, выстроившиеся в ряд, как ангельский полк, и две ямочки на щеках, которые делают его еще привлекательнее, если такое вообще возможно. По тому, как он смотрит на меня, совершенно не стесняясь, я понимаю, что он привык производить такое впечатление на девушек.

— Единственный дом где — то рядом — Шипли. Ты дружишь с Жасмин?

Я киваю и наконец нахожу голос.

— Я Райан Шипли. Её кузина.

— Да? Джаззи никогда не говорила, что у неё есть кузина. Ты откуда? Заехала на выходные?

— Нет… я… — История тёти Мэгги, так прочно въевшаяся в мой мозг, сейчас крутится у меня в голове, словно её затянуло в торнадо.

Соберись, Райан. Не провали всё.

— Швейцария, — выпаливаю я.

Он усмехается.

— Ты Швейцария? Как целая страна? Или ты хочешь сказать, что ты нейтральная сторона, у которой нет своего мнения ни по одному вопросу?

Мне хочется вонзить себе нож в горло. К счастью, я из тех, кого стыд подстегивает. Вместо того чтобы прятаться и дрожать от страха, я набираюсь смелости.

— Я из Швейцарии, — поправляю я, скрестив руки на груди. — И поверь, у меня есть мнение. Оно тебе, скорее всего, не понравится.

Его улыбка становится шире, и он делает шаг навстречу. Знаете, как бывает: на первый взгляд что — то кажется идеальным, но чем дольше на это смотришь, тем больше замечаешь недостатков? У этого парня такой проблемы нет.

— Мне нравятся девушки, у которых есть свое мнение, — говорит он. Он что, флиртует со мной?

— Хм, ну, — говорю я, поднимая камеру и глядя на горы. — Моё мнение таково, что ты испортил мне композицию.

— Фотограф, да? — Он убирает прядь вспотевших волос со лба. — Как насчёт такого: я позволю тебе меня сфотографировать.

Эгоист, да?

— Пас. — Я кручу объектив и пытаюсь игнорировать его любопытные глаза, сверлящие меня.

Он не уходит. Конечно, не уходит. Я правильно его раскусила. Он из тех парней, которые не покидают комнату, пока не покорят всех в ней. И он не уберётся с моего пути, пока я не встану в один ряд с остальными поклонницами.

— Как долго ты будешь в городе?

Я делаю снимок. Слишком размыто. Он меня нервирует. Но я всегда умела скрывать свои чувства, и это тоже скрою. — Навсегда, наверное.

— Да? А как же Швейцария?

Я пожимаю плечами.

— Моя мама умерла. А отец слишком занят работой, так что он сплавил меня сюда.

В отличие от всех остальных, он не утруждает себя соболезнованиями по поводу смерти моей мамы. Я рада, потому что не хочу их слышать. Странно принимать их, когда моя настоящая мама умерла так давно.

Вместо этого он говорит:

— Пойдёшь в школу Крокетта?

— Да. Я буду в выпускном классе.

— О, отлично. Я тоже.

— Круто. Не могу дождаться, когда мы станем лучшими друзьями.

— Мне кажется, ты иронизируешь.

— Неужели? — Я просматриваю снимок, потому что знаю — если я посмотрю на него, сделаю что — то глупое, например улыбнусь, и это будет ему только на руку. Как я и думала, фото смазано. Я отворачиваюсь. — Увидимся.

Он коротко смеётся. Может, его никогда раньше никто не отшивал.

И, наверное, не стоит быть

Наверное, лучше держаться особняком. Так придется меньше врать.

Я снова навожу объектив, но, к сожалению, солнце поднимается над гребнем, создавая слишком сильный блик.

— Меня зовут Эверетт, кстати.

Я оборачиваюсь и вижу, что он протягивает руку. Я не пожимаю её, и он снова улыбается.

— Приятно познакомиться, Эверест. Со стороны твоих родителей было очень жестоко назвать тебя в честь горы, — вежливо говорю я.

— Эверетт, а не Эверест.

Я делаю вид, что не расслышала.

— Не волнуйся, всё нормально, — говорит он плавным голосом. — Я разрешу тебе называть меня как хочешь на нашем первом свидании.

Я просто смотрю на него.

— Хорошего тебе утра, Эверест.

— Эверетт, — снова поправляет он, ничуть не смутившись моей маленькой попыткой взять верх. Он снова вставляет наушники и делает шаг вниз по тропе.

Отлично. Он уходит.

Тихо посмеиваясь, он переходит на бег и двигается ровным темпом, но, отбежав метров на пять, оглядывается через плечо.

— Увидимся в понедельник.

Глава 4

Смертная казнь

Я плохо сплю в ночь перед первым днем в старшей школе Крокетта. На этот раз из — за нервов. Не из — за кошмаров. Я снова просыпаюсь рано и иду на прогулку. Говорю себе, что хочу сделать еще несколько фотографий, но это не вся правда. В глубине души я надеюсь снова увидеть Эверетта, но он не появляется, и вместо этого я делаю много предрассветных снимков Смоки — Маунтинс.

Когда я возвращаюсь домой, Жасмин стоит прямо у входа в ванную с щипцами для завивки в волосах.

— Где ты была? Почему ты ещё не готова?

— В смысле? Я…

— У нас всего двадцать минут до автобуса!

Я смотрю на свои рваные джинсы, чёрную майку и ботинки на платформе.

— Нормально. Я…

— Ты ведь не собираешься идти в таком виде, правда? — говорит она, морща нос.

Ну, я планировала. Но теперь, когда я вижу наряд Жасмин, я начинаю сомневаться. На ней короткая клетчатая юбка и крошечный красный кроп — топ. Волосы идеально уложены волнами и ниспадают на спину, макияж безупречен.

Я хочу слиться с толпой, чтобы не стать новой блестящей игрушкой, на которую все пялятся, но я также не хочу выглядеть как она. Это не мой стиль и никогда им не был.

— Я в порядке.

— Но на тебе даже нет макияжа! — обвиняет она, слишком пристально вглядываясь в моё лицо.

— У меня тушь, — указываю я. — И блеск для губ. Обычно я не наношу ничего больше.

Она бросает на меня взгляд, который говорит: «Твои похороны», и выскакивает из спальни в сапогах до колена, закинув на плечо холщовую сумку.

Я хватаю свою сумку — тётя Мэгги набила её кучей новеньких школьных принадлежностей, так что она тяжёлая даже без учебников. Я выхожу за Жасмин на кухню, где Коннор стоит перед открытым холодильником и пьёт апельсиновый сок прямо из упаковки. На нем потрепанные спортивные шорты и толстовка с капюшоном — странно, что ему сходит с рук такой вид, будто он только что встал с постели.

— Фу, перестань быть таким мерзким, — стонет Жасмин, пихая его под ребра, так что он дергается и чуть не выплевывает сок ей в лицо. — Хватит пускать слюни в сок, пошли уже. Мы опоздаем.

Он закатывает глаза.

— Считаю дни, когда у меня будет своя тачка и нам не придётся торчать в этом автобусе.

— Как будто мама с папой когда — нибудь купят тебе тачку, — фыркает Жасмин. Затем кричит: — Мам! Мы уходим!

Мэгги вбегает на кухню в халате.

— Не забудьте ланчи!

Жасмин одаривает её уничтожающим взглядом.

— Мама. Мы всегда покупаем еду.

— Да, но я подумала, что приготовлю ланч, как раз к первому дню Райан, — объясняет она, вручая нам по бумажному пакету из холодильника. Затем она оглядывает меня с ног до головы. — Ох, Райан. Тебе будет удобно в этом?

Наверное, на юге так говорят, когда хотят намекнуть, что тебе стоит пересмотреть свой гардероб.

К счастью, когда я киваю и поправляю майку на бёдрах, она оставляет эту тему.

— Ну, отлично. — Она треплет меня по плечу. — Чудесного дня, дорогая. Не терпится услышать все подробности.

— Спасибо.

— И, Жасмин, — зовёт она, когда Коннор открывает входную дверь, выходя на крыльцо. — Помни, что я тебе говорила.

Жасмин оглядывается и закатывает глаза, и я замечаю, как тётя бросает на дочь многозначительный взгляд. Мне не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять: что бы она ни сказала Жасмин, это касается меня. Вероятно, что — то о том, что она должна взять меня под крыло, чтобы волки в школе Крокетта не набросились на меня. По крайней мере, мне не нужно беспокоиться, что кто — то в школе узнает меня из детства. Мой отец учил меня на дому, так что у меня никогда не было друзей в Старлинге. Повезло мне.

Мы идем по подъездной дорожке, Коннор шагает впереди нас такими длинными шагами, что я почти сразу теряю его из виду среди сосен. Жасмин почти ничего не говорит; у меня такое чувство, что она была рада представить меня всем, пока не узнала, что я собираюсь так одеться.

Примерно на полпути вниз по дороге она говорит:

— Не волнуйся. Большинство людей в Крокетте милые. По крайней мере, в лицо они будут такими.

Обнадёживает.

— Значит, там куча двуличных крыс? Отлично.

— Не все такие. Я — нет. Никки и Эверетт — нет. Они скорее…

Мои плечи напрягаются.

— Эверетт? — перебиваю я.

— Брат моей лучшей подруги Никки. Тот горячий парень, о котором я тебе рассказывала. Квотербек?

Ну, конечно. Я должна была сложить два и два. Он выглядит как типичный популярный американский спортсмен.

— Ага. Я уже с ним познакомилась.

Она останавливается как вкопанная.

— Познакомилась?

Я знаю, что она, наверное, считает меня сумасшедшей, потому что единственное место, где я была с тех пор, как приехала в Старлинг, — это их дом.

— Да, он бегал по тропе.

— А. Логично. Он вечно тренируется, — говорит она немного обиженным тоном, как будто ей не терпелось самой нас познакомить. — Что он тебе сказал?

— Ничего особенного. Поприветствовал меня в городе и сказал, что увидимся. Всё.

Её лицо искажается.

— Боже! Никки даже не сказала мне! Она рассказывает мне всё!

— Может, Эверетт ей не говорил. Это не было чем — то особенным.

Она фыркает.

— Для него

Я стараюсь говорить максимально нейтрально. Жасмин кажется из тех, кто набросится при любом намёке на влюблённость. Не то чтобы я была влюблена. Я даже не знаю этого парня.

— Он ничего.

— Ничего? — Когда я не отвечаю, она добавляет: — Это не обсуждается, кузина. Он тот самый парень. Вот увидишь, когда он закончит школу, он станет знаменитым. В любом случае. Если бы он участвовал в реалити — шоу, то стал бы любимцем публики. Что бы он ни делал, он будет разбивать сердца повсюду.

— Чувиха, он не настолько хорош собой.

Жасмин открывает рот, чтобы поспорить, но тут мы обе замечаем проблеск жёлтого школьного автобуса сквозь деревья.

— Чёрт!

Нам приходится бежать всю оставшуюся дорогу. Когда я забираюсь в автобус, несколько учеников болтают, но большинство сидят в наушниках и смотрят в окно, занимаясь своими делами. Никто даже не смотрит на меня дважды. Это успокаивает, когда я сажусь на место рядом с Жасмин. Может, я смогу просто слиться с толпой.

Но затем, когда я собираюсь вставить свои наушники, я замечаю парня с нашивкой на джинсовой куртке — чёрный контур фотографии моего отца из полицейского участка. На ней написано:Фан — клуб Габриэля Торна.

Жасмин замечает, что я смотрю, и шепчет:

— Видишь, с чем мне приходится иметь дело?

— Я не понимаю. Фан — клуб?

Она кривится.

— Некоторые думают, что круто поклоняться серийным убийцам. Но большинство считает, что он должен гореть в аду.

Парень смотрит на нас и усмехается.

— То, что я член его фан — клуба, не значит, что я не хочу, чтобы он горел в аду. Вместе с остальной его семьёй.

Она злобно смотрит на него.

— Пошёл на хрен, Тревор.

Он встаёт и идёт в конец автобуса. Я смотрю прямо перед собой. Лицо начинает гореть.

Жасмин наклоняется ко мне, снова понижая голос.

— Все говорят о предстоящей казни. От этого никуда не деться. — Её лицо омрачается. — Я просто хочу, чтобы это уже закончилось.

Я тоже.

Я сглатываю подступившую тошноту и отворачиваюсь к окну, размышляя, зачем я вообще вернулась в Теннесси в самое неподходящее время.

Школа Крокетта не сильно отличается от школы Либерти. Хотя здание намного новее и лучше, чем Либерти, здесь те же группировки, те же драмы, те же скучные уроки. Единственное, к чему я не была готова, — это как далеко друг от друга разбросаны все кабинеты. Я уже пропустила классное собрание, потому что директор Хили заставила меня заполнить кучу административных бумаг в офисе, когда я регистрировалась, и теперь я так заблудилась, что опаздываю на пять минут на урок по правительству и политике.

Первый человек, которого я вижу, когда наконец вхожу в дверь, — Эверетт. Повезло мне.

Я застываю в дверях. Беспомощно смотрю на учительницу, которой, кажется, лет сто, и она что — то пишет на доске, её хрупкая рука движется мучительно медленно. Я надеюсь, что она заметит меня в этом столетии и покажет, куда мне сесть, но она сосредоточена на своей задаче.

Эверетт подмигивает мне и окликает из — за своей парты.

— Мисс Шипли, вас проводить до вашего места?

Класс взрывается смехом.

— Потому что я вызываюсь быть жертвой, — заканчивает он с игривой улыбкой, к явному неудовольствию шикарной девушки с мелированными тёмными волосами рядом с ним.

Её идеально выщипанные брови сходятся домиком, пока она открыто разглядывает меня. Учительница наконец замечает меня.

— Привет! Ты ведь наша новая ученица, да, дорогая?

Нет, я стою здесь, потому что мне нравится этот вид пыток.

Я киваю.

— Райан.

— Да — да. Племянница Мэгги.

Почему — то я не удивлена, что все в этом городе друг с другом на короткой ноге.

— Добро пожаловать в Старлинг. — Она кладёт руки мне на плечи и говорит: — Класс, это Райан Шипли. — Затем она разворачивает меня лицом к расстрельной команде. — Дорогая, почему бы тебе не рассказать нам что — нибудь о себе?

Убейте меня сейчас.

Я стискиваю зубы и обращаюсь к классу:

— Привет. Я Райан. Я американка, но последние несколько лет училась в школе — интернате в Швейцарии.

Все просто смотрят на меня, будто я говорю на другом языке. Только Эверетт выглядит заинтересованным. Он покусывает нижнюю губу и постукивает ручкой по парте, его глаза слегка прищурены, будто он пытается меня раскусить.

Краем глаза я замечаю, что учительница машет мне продолжать. О боже. Убейте меня ещё раз.

— Мне нравится фотографировать. И, э — э, собаки. Я… Близнецы… — я замолкаю.

Эверетт, похоже, с трудом сдерживает смех.

— О боже, это замечательно. Швейцария! — говорит учительница, и, слава богу, она не открывает возможность для вопросов от класса. — Я миссис Бёрл. Можешь сесть перед Софией. София, дорогая, подними руку.

Шикарная девушка поднимает один наманикюренный палец без особого энтузиазма. Я подхожу к парте, и когда сажусь на место, чувствую запах её клубничных духов.

— Хорошая речь, Близнецы, — шепчет Эверетт с ряда позади меня.

— Заткнись, Эверест, — бормочу я в ответ.

Его смех щекочет мне спину.

Я заставляю себя смотреть на доску впереди — и только тогда осознаю, что миссис Бёрл на ней написала.

Смертная казнь.

У меня скручивает живот.

— Итак, класс, давайте продолжим с того места, где мы остановились в пятницу, — бодро говорит пожилая женщина. — Мы обсуждали полярные мнения о смертной казни. Мы сосредоточились на позиции противников. Сегодня давайте обсудим позицию сторонников. И снова, используя дело Торна в качестве примера…

Возненавидит ли меня Жасмин, если меня вырвет посреди урока в первый день в школе?

Вероятно. Я уже слышу, как она ноет:Ра — а — айан! Нууу зачем?

Я подавляю тошноту и отключаю голоса одноклассников, пока разные ученики пересказывают преступления моего отца и приводят причины, почему он заслуживает смерти. Тем временем я чувствую себя куском дерьма. Нет, даже хуже. По крайней мере, у куска дерьма нет ДНК Габриэля Торна.

Миссис Бёрл решает, что будет весело закончить урок голосованием. Посмотрим, кто считает, что Торна должны казнить! Ни один человек не голосует за то, чтобы сохранить ему жизнь, и я тоже не голосую.

Как только звенит звонок, я вылетаю из класса. Я не только умираю от желания сбежать — я хочу поскорее попасть на следующий урок.

Фотография.

Наконец — то что — то, что мне нравится.

Кабинет искусства и медиа очень классный: двухэтажное индустриальное пространство с открытыми трубами на потолке и одной стеной, полностью состоящей из окон.

Я сажусь рядом с девушкой с розовым ёжиком и сумочкой в форме печатной машинки. Она сразу поворачивается ко мне.

— Ты новенькая, — говорит она хрипловатым голосом. У неё тёмная кожа и крошечное колечко в носу.

Я киваю.

— Райан.

— Мар, — говорит она. — Сокращённо от Амариллис. Но те, кто называет меня так, обычно не живут долго.

Я уже собираюсь ответитьои, возможно, найти другое место, потому что последнее, что мне нужно, — это ассоциироваться с кем — то, кто считает убийство жизнеспособным решением своих проблем.

Но затем она хихикает и говорит:

— Шучу. Мне нравится моё имя. Оно странное. Всё странное — уже плюс в моей книге. Я слышала, ты Шипли.

Похоже, моя репутация меня опережает. Я только надеюсь, что это моя фальшивая репутация, а не настоящая.

— Ага. Откуда ты знаешь?

— В этой школе всего триста учеников. Здесь никто не остаётся незамеченным.

Я морщусь, надеясь, что она ошибается. Пора сменить тему. Я указываю на её папку, покрытую красивыми художественными фотографиями, похожими на те, что делаю я.

— Они потрясающие.

— Спасибо. Я снимаю с трёх лет.

— Правда? — спрашиваю я, впервые взволнованная. — Я начала не так рано, но тоже люблю фотографировать. Несколько лет назад бабушка подарила мне хороший фотоаппарат на Рождество, и я стала просто одержима этим занятием.

— О, тогда тебе понравится этот урок. Он лучший. И нам обязательно нужно как — нибудь сходить вместе поснимать.

— Я бы с удовольствием, — говорю я, застенчиво улыбаясь.

Остаток урока проходит ещё лучше. В классе всего пять учеников, включая нас. Преподаватель — мистер Хикс, молодой хипстер, который — о чудо! — не заставляет меня вставать и представляться. Он тепло улыбается, глядя на меня сквозь очки в роговой оправе, и говорит: «Добро пожаловать». Хотела бы я, чтобы все мои уроки были такими расслабленными.

Когда звенит звонок, мы с Мар выходим в коридор, лавируя среди моря учеников, жаждущих сбежать на обед. Прежде чем я успеваю попрощаться с Мар, появляется Жасмин и сжимает мою руку.

— Пошли, — говорит кузина, утаскивая меня. — Мы идём обедать.

Я замечаю, как она злобно смотрит мне за спину.

— Э — э… хорошо? Но ты перекрываешь кровообращение в моих пальцах, так что…

— О чём ты там с ней говорила? — шепчет Жасмин с презрением.

— С кем?

— С Амариллис Салливан. Она такая странная.

Я пожимаю плечами.

— Мне нравится странное.

Она останавливается и смотрит на меня. Затем кладёт обе руки мне на плечи.

— Ладно. Выброси это из головы прямо сейчас.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты Шипли, — стонет она. — Вот что я имею в виду. У нас и так плохая репутация из — за дяди — серийного убийцы. Я не хочу, чтобы у меня ещё и кузина была странная.

Пожалуй, в этом она права. В этом году я хотела бы быть как можно незаметнее. Я не хочу создавать волны или выделяться по любой причине, хорошей или плохой.

Жасмин выводит меня через двойные двери во внутренний двор, где к нам присоединяется Коннор. По всей лужайке расставлены скамейки для пикника. Я замечаю, что несколько парней за одним из столиков машут Коннору, но он их игнорирует. Вместо этого он плюхается напротив нас за столик под тенистым вязом.

— Ваша мама велела вам обедать со мной? — Я перевожу взгляд с Жасмин на её брата — близнеца, и их виноватые выражения — всё, что мне нужно для подтверждения. Я вздыхаю, глядя на них. — О боже. Идите посидите со своими друзьями.

— Ты и есть наш друг, — весело говорит Коннор, доставая из рюкзака ланч — бокс.

Я вздыхаю и делаю то же самое, как раз в тот момент, когда к нам подходит миниатюрная девушка с длинными рыжими волосами и большими голубыми глазами. Жасмин представляет её как Джиллиан, одну из своих лучших подруг.

Рыжеволосая улыбается мне.

— Добро пожаловать, товарищ — рыжик.

Я смотрю на неё, полушутя, полувсерьёз.

— Я не рыжик. Мои волосы — тёмно — каштановые.

— Сожалею, что сообщаю, но все оттенки красного попадают под категорию рыжих, — говорит Джиллиан торжественным тоном, и я не могу не рассмеяться. Она кажется крутой.

Когда я достаю из сумки кривоватый сэндвич с индейкой, Жасмин вдруг вздыхает — тихо и счастливо.

Она смотрит через лужайку на Эверетта, который перекидывается футбольным мячом с друзьями. Группа девушек сидит на одеяле неподалёку, восхищённо наблюдая за ними. Девушка с мелированными волосами, София, в центре них. Если это место такое же клише, как я думаю, они — чирлидерши.

Час поклонения Эверетту прерывается, когда Мистер Совершенство отдаёт мяч одному из друзей и бежит к парковке за лужайкой. Чёрный мотоцикл подъезжает и останавливается почти прямо перед Эвереттом.

Мой взгляд — вместе со всеми остальными — устремляется в ту сторону. Водитель снимает шлем и проводит рукой по грязно — светлым волосам, которые выглядят так, будто он только что встал с постели.

Если бы у Всеамериканского Эверетта вообще был соперник за корону короля школы Крокетта, это был бы этот парень. Но я предполагаю, что этот парень не захотел бы быть королём такого места. Он из тех, кто приезжает в школу с опозданием на несколько часов просто потому, что ему плевать на всё.

Моё впечатление о нём как о мрачном одиночке рушится в ту секунду, когда Эверетт хлопает парня по плечу. Вскоре они уже о чём — то смеются.

Кажется, они не замечают, что все ученики смотрят только на них. Неудивительно. Они оба привлекательны по отдельности, но вместе? Это нечто невероятное.

— Кто это? — настороженно спрашиваю я.

Жасмин загадочно улыбается.

— Чейз Хедлунд. Он производит такой эффект на людей.

— Какой эффект? — Я поворачиваюсь и хмуро смотрю на неё.

— Это вайб плохого парня, который от него исходит. Девчонки любят стоять и пялиться на него. И парни тоже.

— Несправедливо, что столько сексуальности может уместиться на таком маленьком пространстве, — подтверждает Коннор.

Я улыбаюсь.

— Я смотрела не потому, что он горячий. — Которым он, бесспорно, является. Они оба. — Я просто растерялась. Не похоже, чтобы эти двое вращались в одних кругах.

Жасмин пожимает плечами.

— Эверетт не тусуется с остальными правонарушителями, но они с Чейзом близки, по какой — то причине.

Я отвожу взгляд от них. Как бы я ни хотела разгадать тайны, касающиеся таких парней, как Эверетт

Потому что, если кто — то раскусит меня?

Моя жизнь будет кончена.

Освободите воробьёв

/форум/жертвы/ЛидияСингх

102.1 тысяча просмотров

2 ответа

/КорольДождя

Эй, вороны! Я собрал всё, что накопал о Лидии, в разных ссылках. Детство, образование, семейная жизнь и т. д. и т. п. Базовая информация ниже, и, как обычно, пишите мне, если найдёте что — то ещё, — я отредактирую биографии соответственно.

Имя: Лидия Сингх.

Возраст: 44 года.

Супруг: Пол Сингх.

Дети: 1 (дочь, Натали).

Номер жертвы: 1.

Исчезновение: Лидия была объявлена в розыск мужем 11 июня, за три года до ареста Торна. В своём признании Торн подтвердил, что она была его первой жертвой и… [читать далее].

^ /Дженн_Дарси

Она единственная цветная женщина в списке жертв. Мне кажется, это должно что — то значить.

^ /ЯЛюблюГабриэля

@КорольДождя я скинул тебе в личку кое — что о её дочери. Она случайно сделала свой инстаграм — профиль открытым на 24 часа, и я содрал оттуда кучу всего. Ежегодные посты в память о Лидии и т. д. Клад. Проверь свои сообщения.

Глава 5

В поисках костей

Вместо того чтобы сразу после школы ехать домой, кузены везут меня в Старлинг. Жасмин хочет показать мне город, хотя предупреждает, чтобы я не питала иллюзий.

— Он такой маленький, что ты умрёшь со скуки, — говорит она тоном, который я уже начинаю узнавать, как её фирменный драматизм.

Послеполуденное солнце приятно греет лицо, когда я выхожу из школьного автобуса, щурясь на свет. Кузены уже бегут вперёд, Жасмин тараторит без остановки о чирлидинге. Мне следовало бы слушать, проявлять интерес к её увлечениям, но мои мысли витают где — то далеко. В последнее время так обычно и бывает.

— Райан, давай, — ворчит она, махая мне с тротуара.

Я моргаю, выныривая из раздумий.

— Извини, — говорю я, ускоряя шаг, чтобы догнать их.

Она не шутила насчёт размеров города. Это буквально одна улица. И всё. Центр состоит из бутика одежды, «Старбакса», пары баров и ресторанов, аптеки и ещё нескольких витрин. В самом конце улицы стоит часовая башня с белым фасадом. Рядом с ней — величественное здание из красного кирпича, которое может быть судом или мэрией.

Коннор указывает в ту сторону, его брови взлетают вверх.

— Какого чёрта там происходит?

Я слежу за его взглядом — небольшая площадь забита людьми. Репортёры с камерами и микрофонами выстроились перед импровизированной трибуной, в воздухе чувствуется нервное напряжение. Мне становится не по себе.

— О — о — о, похоже на пресс — конференцию или что — то в этом роде, — говорит Жасмин. — Давайте посмотрим.

Я колеблюсь.

— Может, не стоит. Это, наверное…

Но не успеваю я закончить, как она уже тащит меня за запястье вперёд. Коннор плетётся за нами, пожимая плечами. Когда мы подходим ближе, я вижу лица собравшихся людей. Бледные, мрачные, у некоторых глаза полны слёз.

— О чёрт, — шипит Жасмин. — Отбой.

— Что такое? — тревожно шепчу я.

— Это семьи. Его жертв.

О чёрт — это точно. Меня здесь не должно быть.

Меня правда здесь не должно быть.

Но для побега уже слишком поздно. Толпа затихает, когда к трибуне подходит мужчина в полицейской форме. Если бы мы попытались сбежать сейчас, это было бы слишком заметно.

— Благодарю вас за то, что вы здесь, — начинает офицер, его голос ровный, но мрачный. — Как вы знаете, прошло почти десять лет с тех пор, как Габриэль Торн был арестован за свои чудовищные преступления, но город Старлинг и семьи его жертв не теряют надежды найти ответы. Сегодня у них есть важное заявление.

Меня тошнит. Этого не может быть. Я бросаю взгляд на Жасмин, лицо которой побледнело.

— Я хотел бы представить Бенджамина Уайта, — говорит офицер. — Его мать, Анабель, была пятой жертвой Габриэля Торна.

Парень лет двадцати пяти подходит к трибуне. Я сразу узнаю его по статьям и новостным сюжетам об этом деле. У него много раз брали интервью. Если я правильно помню, после окончания колледжа Бенджамин заработал кучу денег на технологическом стартапе, который продал. Сейчас состояние Уайтов исчисляется сотнями миллионов.

Бенджамин подходит к микрофону, его плечи напряжены. Он смотрит на собравшихся, прежде чем наконец заговорить.

— Я хочу начать с благодарности всем, кто пришёл сегодня днём. Прошло двенадцать лет с тех пор, как у нас забрали мою маму, и не проходит и дня, чтобы я не думал о ней. О том, что с ней случилось. О том, что мы до сих пор не знаем, где она.

Его голос дрожит, и я вижу, как ему трудно держать себя в руках. Толпа молчит, все ловят каждое его слово.

— Моя семья, — продолжает он, — и другие семьи, которые пострадали — мы ждали. Ждали ответов, ждали хоть какого — то завершения. Но оно не пришло. Полиция Старлинга и ФБР отлично справились, посадив виновного за решётку, где ему и место, но расследование по поиску останков застопорилось…

Он замолкает, качая головой. Меня снова тошнит.

— Смертного приговора для нас недостаточно, — говорит он, и маленькая группа позади него согласно кивает.

Их лица суровые, бесстрастные. Особенно у молодой женщины в конце. У неё тёмно — коричневая кожа и густые чёрные волосы; она непрерывно теребит руки, сжав губы в тонкую линию.

— Мы должны знать, где наши матери. — Бенджамин делает паузу, обводя взглядом толпу. Он выглядит очень уставшим. — И поэтому, — говорит он, и его голос крепнет, — мы предлагаем новую награду тому, кто предоставит нам информацию, необходимую для поиска останков наших близких. Нынешняя награда в сто тысяч долларов уже была одной из самых крупных в стране — сегодня мы увеличиваем ее до миллиона долларов.

Толпа гудит, и у меня кружится голова. Когда мои руки начинают дрожать, я прячу их в карманы.

Рядом со мной Жасмин ахает, прикрывая рот ладонью.

Бенджамин наклоняется ближе, понижая голос, но почему — то это звучит ещё более пронзительно, будто каждое слово несёт в себе вес всех лет, прожитых без матери. — Кто бы там ни был… если вы что — то знаете, хоть что — то… пожалуйста. Пожалуйста, выходите. Помогите нам закончить это. Они заслуживают того, чтобы их нашли. Моя мама, все они — они заслуживают покоя. Мы заслуживаем покоя.

С этими словами он отходит от трибуны, его лицо

Жасмин хватает меня за руку, но только когда мы оказываемся достаточно далеко, она поворачивается к нам, кипя от возбуждения.

— Миллион долларов! Вы это слышали?

— Это большие деньги, — пожимает плечами Коннор.

— Да, Кон, это большие деньги, — эхом повторяет она, многозначительно глядя на него.

— Что? — говорит он.

— Они предлагают миллион баксов за информацию о телах. — Она снова одаривает его взглядом «ты тупой». — Нам нужно найти тела.

Это вызывает у её брата громкий смех. Я же слишком ошеломлена, чтобы смеяться. Она хочет найти тела? То есть останки шести женщин, которых убил мой отец?

Категорический нет.

— Джаззи, — говорит Коннор, засовывая руки в карманы. — Забавный факт: мы не детективы. Мы бы даже не знали, с чего начать.

— Нам не обязательно быть детективами. Нам просто нужно выяснить, где находятся тела, — настаивает она, резко поворачиваясь ко мне. — Ты с нами, да, Райан?

— М — м. Нет.

— Почему нет? — Она скрежещет зубами, и я удивлена, что она не топает ногой в истерике.

— Потому что она приехала всего несколько дней назад, — отвечает Коннор за меня, — и она не собирается проводить свободное время, раскапывая тела. В буквальном смысле раскапывая.

— Они могут быть не под землёй, — возражает Жасмин. — Да ладно вам, ребята. Мы вполне могли бы это раскрыть.

Я выдавливаю из себя смех, но он звучит фальшиво и неестественно.

— Ты сумасшедшая, — говорю я, закатывая глаза. — Мы не собираемся раскрывать убийство.

— Убийства уже раскрыты, — отвечает она надменным тоном. — Мы ищем кости.

— Тебе стоит оставить это полиции, — советую я.

Коннор кивает.

— Согласен.

Она фыркает.

— Вы оба такие трусы. Ладно, как хотите. Не помогайте мне. Но не просите потом подаяния, когда у меня на счету будет миллион баксов.

Её беззаботный тон раздражает меня. Я смотрю в сторону городской площади, где всё ещё толпятся люди. Люди, надеющиеся на ответы, на покой. А она говорит о поиске тел так, будто это какая — то охота за сокровищами.

Внутри закипает чувство вины. Я ненавижу это. Ненавижу его за то, что он сделал. За то, что заставил меня таить этот секрет.

— Ты не будешь совать нос куда не надо одна, — предупреждает её брат — близнец.

— Почему нет? Это не значит, что Дядя Психопат убьёт меня за вопросы. Он уже в тюрьме. Ты правда не хочешь поучаствовать, Райан?

Я не отвечаю. Не могу. Горло сжалось, мысли крутятся. Слова Бенджамина эхом отдаются в голове.

Они заслуживают того, чтобы их нашли.

— Это не какая — то игра, — говорю я, хмуро глядя на Жасмин. — Те люди потеряли своих близких.

— Те люди, — передразнивает она, — предлагают деньги за ответы. И, насколько я понимаю, мы заслуживаем эти деньги.

Коннор усмехается.

— Ага. Ладно, я в игре. Почему это мы их заслуживаем?

— Правда? — спрашивает она, сверля его взглядом. — Ты забыл про годы слухов? Про травлю? Про мерзкие комментарии, которые мы до сих пор получаем, когда идём по коридору?

— Ой, да брось, Джаззи. Ты чирлидерша. Я играю в футбол. Мы не какие — то беспомощные лузеры, над которыми издеваются в школе. Ну, подумаешь, нас подкалывали, когда мы были младше, или пара козлов отпускают грубые комментарии о нашем дяде пару раз в месяц. Мы нормально живём.

Я прячу улыбку. Коннор мне начинает нравиться всё больше.

Но Жасмин слишком упряма, чтобы признать его правоту.

— Шипли пострадали не меньше, чем те другие семьи.

Её брат фыркает.

— У тебя синдром главного героя зашкаливает.

— Как хочешь. Пошли. Мы идём в «Старбакс».

На мгновение мне кажется, что Жасмин оставит эту тему, но моё облегчение длится недолго — она даёт понять, что уже строит планы.

— Мы могли бы хотя бы начать расспрашивать людей, а? Посмотреть, знает ли кто — нибудь что — то. Должны же ходить слухи о том, где находятся тела.

— Жас, — вздыхает Коннор.

— Ты слышал, что сказал Бен Уайт — они хотят завершения. Ну так я теперь на рынке завершений. — Она самодовольно улыбается. — За миллион долларов я дам им столько завершений, сколько они захотят.

Мы встречаем Мэгги возле её агентства недвижимости на Мейн — стрит и едем с ней домой. Дома Жасмин не теряет времени, открывая ноутбук для «исследований», так что я сажусь в столовой с Коннором, и мы делаем уроки там. Как и я, он не горит желанием присоединяться к охоте за телами, хотя я уверена, что причины у нас совершенно разные.

После ужина я решаю прогуляться, отмахиваясь от предложения Дэна составить мне компанию. Мне нужно побыть одной. Жить в доме, полном людей, не очень — то способствует моим одиночным привычкам.

Прогулка не помогает прояснить мысли, как я надеялась, и через час я открываю дверь в прихожую и сбрасываю обувь.

В голове все еще крутятся мысли о том, что было сказано на пресс — конференции. Один миллион долларов.Они заслуживают того, чтобы их нашли.Эти слова снова и снова прокручиваются у меня в голове, смешиваясь с ужасными истинами, которые я так долго пыталась похоронить.

Из гостиной доносятся голоса — смех Жасмин и чей — то ещё, незнакомый. Я иду по коридору, мимо всех семейных фотографий Шипли, и останавливаюсь у входа в комнату.

— Наконец — то! — говорит Жасмин, заметив меня в дверях. — Смотрите, кто наконец решил вернуться.

Я приподнимаю бровь.

— Я не знала, что вы меня ждёте.

— Ну, ждали. Никки пришла познакомиться с тобой. Её сегодня не было в школе.

Я прохожу глубже в комнату и замечаю другую девушку. Она развалилась на диване, скрестив ноги, и выглядит так, будто она здесь хозяйка. Её темные волосы собраны в беспорядочный пучок, а на лице ухмылка, от которой мне становится не по себе.

— Значит, ты Райан, — говорит она.

— Ага.

— Она уже познакомилась с твоим братом, — говорит Жасмин подруге. — Буквально через пять секунд после приезда в Старлинг.

— Эв быстро находит общий язык, — тянет Никки, опуская взгляд в телефон. Её ногти постукивают по экрану. Они ярко — красные и острые.

— Эй, Рай, принесёшь мне колу? — просьба прилетает от Коннора, который сидит в кресле в своей обычной расслабленной позе, задрав ноги на журнальный столик. Он возится с джойстиком.

— Э — э, конечно. — Похоже, теперь я Рай.

Когда я поворачиваюсь к кухне, Жасмин удивляет меня, спрыгивая с дивана

— Я хочу снеков, — объявляет она. — Ник, тебе что — нибудь принести?

— Не — а.

Когда мы остаёмся одни на кухне, кузина хватает меня за руку, прежде чем я успеваю открыть холодильник.

— Ничего не говори о награде, — шепчет она мне на ухо.

Я хмуро смотрю на неё.

— А?

— О награде в миллион долларов. Ничего не говори при Никки.

— Почему? — Я не могу скрыть своего удивления. Жасмин не кажется из тех, кто хранит секреты от подруг.

— Потому что я не хочу, чтобы она знала. Это семейная миссия.

Я склоняю голову.

— Правда? А Коннор согласился тебе помогать?

— Конечно. Кон делает всё, что я скажу.

Я беру колу для кузена и стакан воды для себя, пока Жасмин роется в кладовке в поисках пачки чипсов.

— Джаззи! — глухой окрик Мэгги доносится из домашнего кабинета, который она делит с мужем. — Подойди на минутку.

— У — у — у. — Жасмин суёт мне чипсы. — Я сейчас.

Когда я возвращаюсь в гостиную, то сразу чувствую на себе взгляд Никки. Я протягиваю Коннору банку колы и чипсы, затем останавливаюсь в дверях, попивая воду.

— О боже, сядь, — командует Никки.

После секунды колебания я опускаюсь на край дивана, стараясь держаться как можно дальше.

— Так что тебе сказал мой брат? — Она всё ещё листает свой телефон, её длинные ногти щелкают по экрану, но она поднимает голову и лукаво улыбается, отчего я напрягаюсь.

— В каком смысле?

— Ты купилась на образ мистера Совершенства? На его заискивающую улыбку?

Я моргаю, не зная, что сказать. Эверетт казался достаточно искренним. Самоуверенным, но искренним.

— Ага, — продолжает она, — Эверетт любит изображать из себя пай — мальчика — обаятельного, вежливого, готового помочь. Все ведутся на это. Спорим, и ты поведешься.

— И ты думаешь, это притворство? — я, наконец, обретаю дар речи.

— Это утомляет, вот что это такое. — Никки свешивает ноги с дивана и садится прямо. — Поверь, я живу с этим всю жизнь. Утомительно смотреть, как кто — то притворяется безупречным всё время. Я говорю: принимай недостатки.

Я неловко ёрзаю. У этой девушки сильно развит синдром ревнивой младшей сестры.

— Совершенство — это не весело. Это скучно, правда, Кон? — обращается она к моему кузену.

Он не отрывает взгляда от игры.

— Конечно, Ник. Как скажешь.

В том, как она смотрит на меня сейчас, есть что — то такое, словно она провоцирует меня согласиться с ней. Я скрещиваю руки на груди, чувствуя, что защищаюсь, хотя и не хочу этого делать.

— Я не знаю. Не думаю, что быть хорошим человеком скучно.

Она театрально закатывает глаза.

— Тебе нужно приструнить свою кузину, Кон. Она слишком напряжена.

Он усмехается, качая головой.

— Или ты могла бы перестать допрашивать кого — то, кого знаешь, ну, пять секунд.

Никки невозмутимо пожимает плечами, затем вскакивает на ноги.

— Я пойду найду Джаззи.

Как только она уходит, Коннор смотрит на меня с лёгкой улыбкой.

— Игнорируй её. Она в основном безобидна. Просто любит выводить людей из себя.

— «В основном безобидна» не внушает мне особого доверия.

— Да нет, мы знаем её вечность. Она любит притворяться крутой, но это всё пустые слова. Поверь мне.

— Ладно, — говорю я, хотя становится очевидно, что я не могу доверять ни одному человеку в Старлинге.

Глава 6

Король Дождя

Школьная жизнь — ну, она и есть школьная жизнь. На третьей неделе сентября не происходит ничего из ряда вон выходящего. Я легко навёрстываю всё, что пропустила из — за позднего начала. Игнорирую постоянные мольбы Жасмин помочь ей с «миссией». Борюсь с желанием пялиться на Эверетта. Хожу на уроки. Возвращаюсь домой. Ни с кем особенно не сближаюсь, даже с Мар. Она приглашает меня пофотографировать с ней на железнодорожных путях в эти выходные, но я отказываюсь, говоря, что у меня слишком много домашней работы.

Так будет лучше. Меньше, чем через десять месяцев я закончу школу, получу аттестат, уеду из Теннесси и больше не оглянусь назад. Так что нет смысла с кем — то сближаться.

В субботу утром меня вырывает из сна очередной кошмар. Я уже научилась просыпаться от них тихо. В этот раз, когда я просыпаюсь с бешено колотящимся под тонкой футболкой сердцем и всхлипом, застрявшим в горле, Жасмин всё ещё спит под одеялом, тихо дыша.

Я встаю с кровати и делаю то же, что и каждый день с тех пор, как приехала сюда: бесшумно выхожу из дома и иду по тропинке через лес. По крайней мере, сегодня я вышла не на рассвете. Кошмар разбудил меня в восемь утра.

На улице холодно и пасмурно, но я радуюсь этому, втягивая в себя холодный воздух, словно он поможет мне избавиться от кошмара. Сны — воспоминания, что бы это ни было — не приходили так часто, когда я жила в Аллентауне. Может, они случаются чаще, потому что я вернулась сюда.

Сюда.Я ненавижу быть здесь. Даже когда я жила с бабушкой, я всегда чувствовала, что что — то привязывает меня к Старлингу. Я боюсь, что когда я наконец снова уеду — даже когда мой отец будет мёртв и похоронен — я всё равно не смогу сбежать из этого места. Хотела бы я разорвать все нити, что держат меня здесь, но у меня есть страх, что я никогда этого не сделаю.

Может, мне стоит помочь Жасмин на йти тела.

Может, я не могу сбежать, потому что они так и не смогли.

Предположительно, их сбросили в озеро Стерджен, но их так и не нашли, а папа отказывался о них говорить. Он вообще не давал никаких интервью. Суд над ним так и не состоялся, потому что он признал вину. На слушаниях по вынесению приговора он не произнес ни слова — просто смотрел прямо перед собой, невозмутимый и с каменным лицом, как какой — нибудь гребаный мудрый оракул. Из — за этого ублюдка шесть семей так и не смогли вернуть своих близких и никогда не обретут покой.

Так что, может, и мне не следует.

Небо грозит дождём, но не поэтому я разворачиваюсь и иду домой. Я не хочу быть вэтомлесу. Сегодня утром меня зовет другой лес.

Когда я возвращаюсь, в доме Шипли ещё темно, но уже не так тихо. Я слышу, как кто — то на цыпочках ходит по кухне, и, заглянув внутрь, вижу своего дядю у кофеварки. Пожалуй, так даже лучше.

Дэн даже не моргает при виде меня.

— Рано вернулась с прогулки, да? — бормочет он.

Наверное, меня не удивляет, что мои ранние вылазки не остались незамеченными. Воспитывая подростков, Дэн и Мэгги, наверное, привыкли спать вполуха.

— Я думала съездить куда — нибудь ненадолго. Вы не против, если я возьму пикап Мэгги? Клянусь, я хорошо вожу. Я брала уроки в…

— Ключи в прихожей, — перебивает он, поворачиваясь к шкафу за кружкой.

Дядя Дэн — отличный парень.

Так как сегодня суббота, машин почти нет, и дорога занимает меньше десяти минут. Адрес мне незнаком, но я знаю, что он правильный. Я нашла его в интернете. Однако я не сворачиваю на длинную пыльную подъездную дорогу. Это частная территория, и поскольку Габриэль Торн — такая печально известная фигура в истории этого города, я волнуюсь, что вокруг его дома могут регулярно патрулировать полицейские.

Я съезжаю с дороги в полумиле от него и паркуюсь на обочине, включив аварийку. Надеюсь, какой — нибудь добрый самаритянин не узнает пикап Шипли и не позвонит тёте с дядей. Я свешиваю ноги в ботинках через борт пикапа, выпрыгиваю и скрываюсь среди деревьев.

Дорога недлинная, и это место больше не кажется незнакомым. Будто моё тело точно знает, куда идти — ноги несут меня через лес, ботинки уверенно ступают по плотной подлеске протоптанной тропы. Когда я подхожу к невысокой примитивной каменной стене — просто куче круглых речных камней, спускающихся по склону и исчезающих за поворотом — я знаю, что иду правильным путём.

Эта стена проходит прямо мимо места, которое я когда — то называла домом.

Но сейчас это слово здесь неуместно. Дом — это то, куда люди с нетерпением возвращаются после долгого отсутствия. Я не могу сказать того же об этом месте. По мере того, как я иду, меня охватывает ужас. Но по какой — то причине я не могу заставить свои ноги остановиться.

Прежде чем я дохожу до поляны, я вижу их. Сначала несколько, потом всё больше и больше. Некоторые давно исчезли, остались только обрывки бечёвки, как тонкие ветви плакучей ивы. Старые, разбитые скворечники. Я пытаюсь отвести взгляд, но куда бы я ни посмотрела, там ещё один. Десятки. Когда — то они были яркой радугой красок, превращая этот лес в сказочное убежище фей. Теперь они выцвели, лишились стенок, висят под странными углами, едва держась, давно покинутые пернатыми друзьями.

Я останавливаюсь, делаю глубокий вдох и выдыхаю, закрывая глаза.

Всплывает воспоминание.Мне лет шесть, я сижу за кухонным столом и смотрю, как отец сколачивает стенки нового скворечника. Он делал столярную работу, а я украшала. С гордостью я смешала две краски, чтобы получился уродливый серо — фиолетовый цвет, и так радовалась, что сейчас прикоснусь кисточкой к деревянной поверхности.

— Я нарисую черные горошины, — сказала я, облизывая губы в предвкушении. — Как на фиолетовом леопарде.

Он взглянул на меня с улыбкой.

— Ну какой же шедевр получится, мой маленький воробушек.

Меня передёргивает от этого прозвища, и я открываю глаза, глядя на один из пустых скворечников. Вся краска выцвела. Это тот самый, из того дня?

Их здесь так много. Некоторые лежат на земле среди сухих листьев, превратившись в щепки. Это место похоже на кладбище. Здесь покоится детство Габриэль Торн.

Подумать только, меня назвали в честь этого чудовища.

Меня снова передёргивает, и я делаю ещё шаг, хрустя густыми коричневыми листьями. Когда крыша нашего бревенчатого дома появляется в поле зрения, у меня перехватывает дыхание.

Наш домик в лесу. Наш маленький кусочек рая.

Так он говорил. Все остальные дети жили на настоящих улицах, с газонами, асфальтированными дорогами и соседями за забором. У нас ничего этого не было, и я немного завидовала. Но мой отец всегда говорил, что быть здесь, в глуши — это мечта, ставшая реальностью. Журчащий ручей на заднем дворе нашего дома. Деревья, деревья и ещё раз деревья. Никто нас не беспокоит. Акры и акры покоя и уединения.

Я и не подозревала, что, пока я спала, он покидал наш райский уголок и убивал женщин.

Я нахожу ручей — сейчас это не больше, чем грязный овраг. Он был слишком мелким для рыбалки и вообще ни на что не годился. Он даже не журчал, разве что, когда шёл сильный дождь. Хотя он маленький, мне приходится наступить на плоский камень в центре, чтобы перепрыгнуть на другую сторону, где я нахожу тропинку среди листьев. Мы с отцом протоптали её, пробираясь по траве и оставляя следы на мягкой земле, пока искали новые ветки для каждого скворечника.

Тропа ведёт прямо к дому. К «большому дому», как называла его мама. «Маленький домик» находился в четверти мили отсюда. Мастерская отца. Я поворачиваю голову и вглядываюсь сквозь деревья в ту сторону. Но я не готова его видеть. Пока нет. Может, никогда.

Дом, в котором прошло мое детство, — это каркасное здание с двускатной крышей, которая почти касается земли. Задняя часть дома из темного дерева выглядит старой, потому что ее давно не красили, а в заколоченном до половины заднем окне есть большая дыра. Она похожа на глаз, который смотрит на меня.

Значит, он заброшен. С тех пор как мы уехали, здесь никто не жил.

Я отвожу взгляд. У задней стены стоит старый угольный гриль, с трудом удерживающийся на трёх сгнивших ножках.

— Кто хочет бургеры?

Я вспоминаю, как мой отец стоял перед грилем в своём дурацком фартуке «прохлаждаюсь и жарю» и поварском колпаке, а мы с мамой спешили накрыть стол для пикника тарелками и соусами. Мы так смеялись над его нарядом — подарком, который мы сделали ему на День отца. Это был хороший день. Мы были так счастливы.

Я сглатываю, не желая думать о том, что случилось потом.

И только когда я выхожу из — за деревьев, я слышу это.

Музыка. Рифф на гитаре и гнусавый мужской вокал.

Мой отец был без ума от кантри. Он любил Алана Джексона, Джонни Кэша и Тима Макгроу. Он громко включал их музыку, танцевал с моей мамой по гостиной, а она так смеялась, что я начинала хихикать, пока у меня не начинало болеть в боках.

Но мой отец сейчас в тюрьме. Заперт в камере.

Так откуда же доносится музыка?

Сначала я думаю, что мне просто кажется. Но затем я крадусь к передней части дома и вижу

Парень за рулём примерно моего возраста. У него очки в темной оправе и узкие черты лица. Он рассматривает что — то у себя на коленях, поэтому не сразу замечает меня.

Когда замечает, то вздрагивает. Хорошо, что у джипа нет жёсткого верха — иначе ударился бы — так высоко он подпрыгивает. Затем он выдыхает и выключает зажигание, и «Gone Country» Алана Джексона резко обрывается, уступая место птичьему щебету в деревьях.

— Го — о — споди, — восклицает он. — Откуда ты, чёрт возьми, взялась?

Я показываю себе за спину.

— Я… шла…

— Ты прошла пешком весь путь сюда?

Я киваю.

— Это не так далеко. Там есть тропа сзади, примерно в миле от…

Я замолкаю, заметив, в каком состоянии находится хижина. Здесь повсюду граффити, но кто — то написал кроваво — красной краской на фасаде дома: ГОРИ В АДУ, ТОРН!

Я смотрю на эту ядовитую эпитафию, затем на большую веранду, опоясывающую дом, думая о том, сколько раз я рисовала на ней цветными мелками, выводя слова и глупые картинки, а дождь смывал их. Красные буквы, очевидно, были нанесены давно, но они всё ещё там — памятник ненависти, которую этот город испытывает к моему отцу.

Парень следует за моим взглядом, теперь более насторожённо.

— То есть ты просто наткнулась на это место?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

— Ага.

— Ты когда — нибудь слышала о Габриэле Торне? — Он кивает на домик.

Я медленно качаю головой.

— Девочка, перестань врать. Ты же видела пресс — конференцию, да? — Он громко усмехается. — Ты здесь ради бабла. Новичок, да?

Это застаёт меня врасплох.

— Что прости?

— Ты впервые здесь, да? Ты была в предвкушении, думала, что сможешь найти какую — нибудь зацепку, которая выведет тебя на след тел или поможет понять, что за человек стоит за этой легендой?

Я пожимаю плечами.

— Попалась.

Он отвечает кривой улыбкой.

— Ну, позволь мне сказать тебе. Я — и ещё около тысячи других горе — детективов — обыскали каждый дюйм этой территории. Если тела зарыты, то не на этой земле.

— Нет?

— Не — а. Поверь мне, я годами занимаюсь этим делом. Я знаю о нём всё.

Не совсем всё. То есть, он стоит здесь и разговаривает с дочерью Торна. Не очень — то по — детективному с его стороны, правда?

— А что там знать? — Я делаю вид, что ничего не понимаю.

Он фыркает.

— У тебя есть выходные? Потому что понадобится столько времени, чтобы перебрать все улики, которые я нашёл. У меня их куча.

Я проглатываю свое презрение. Он может думать, что он какой — то особенный, что он хорошо разбирается в этом деле, но я в этом сильно сомневаюсь. Так что я решаю проверить его.

— Я слышала, тела сбросили в озеро Стерджен.

— Это одна из теорий. Но они прочёсывали это озеро несколько раз. Ничего не нашли.

— О, — говорю я, будто это для меня новость. — Как думаешь, почему он это сделал? Есть теории на этот счёт? Он просто воплощение зла?

— Трудно сказать, потому что тела так и не нашли. Нет официальной причины смерти, утверждённой судмедэкспертом. Нет способа определить, было ли сексуальное насилие. Но я думаю, что да, это было на сексуальной почве. У него были плохие отношения с женой, она, наверное, отказывала ему в сексе, так что он искал его на стороне. А когда жена узнала об этом, он убил и её.

Он ошибается насчёт изнасилований. Отец сказал мне.

Я знаю, что мой отец — не самый надёжный источник, но он никогда не лгал мне. А когда мне было четырнадцать, бабушка дала мне письма. Три штуки, все написаны из тюрьмы и адресованы Габби. Моя бабушка ждала годы, прежде чем позволить мне прочитать их. У меня их больше нет — я разорвала их в клочья от отвращения почти сразу после того, как дочитала — но это неважно. Их содержание практически врезалось в мой мозг.

Кажется, во втором письме он настаивал на том, что не насиловал этих женщин. Он никогда не говорил, зачем убил их, только что они были важны для него, но этот факт он прояснил. У меня нет причин ему не верить, но это и не имеет значения. Он их убил. Этого достаточно.

Чего он не сделал во втором письме? Да и в первом, и в третьем, кстати? Он не заявлял о своей невиновности.

И всё же, даже сейчас, в глубине моего разума всегда теплится крошечный огонёк надежды, что мой отец не виновен в этих преступлениях. Что он признался, чтобы защитить кого — то другого. Я однажды читала книгу с подобным сюжетом. Но кого бы он стал защищать ценой своей жизни? Никого. Даже когда мне было семь, когда мы ездили в город, он ворчал себе под нос на всех и каждого — на тех, кто проезжал знаки «стоп» на перекрёстках, кто слишком долго стоял в очереди в хозяйственном магазине. Он не был поклонником большинства людей. «Всё, что меня волнует, — это мои девочки», — говорил он, выдыхая с облегчением, когда мы заканчивали дела в городе и направлялись обратно к дому.

И он убил одну из нас. Я знаю это наверняка. Я видела это своими глазами.

И всё же эта надежда никогда не уходит до конца. Наверное, это надежда глупца.

— Может, он просто психопат, — предполагаю я.

— Не — а. Его обследовали. Признали совершенно вменяемым.

Когда парень наконец вылезает из джипа, я вижу его целиком. Он высокий и худощавый, в футболке «Nirvana» — довольно выцветшей, наверное, оригинальной — и потёртых кедах Converse.

Только когда он проходит мимо меня, я понимаю, куда он направляется. В голове звучат сигналы тревоги.

— Что ты делаешь?

Он указывает на дверь. Сдвижная дверь, за которую мама всегда ругала меня за то, что я слишком громко хлопаю, теперь висит на петлях, но бледно — персиковая деревянная дверь с полукруглым окошком наверху кажется плотно закрытой.

— Захожу. Ты со мной?

Сердце подскакивает к горлу.

— Разве это не проникновение на чужую территорию?

— Ну и что? Рядом нет никого, кому бы было до этого дело.

Я тяжело сглатываю. Не уверена, что готова к этому. В конце концов, там, на этом полу... там, где моя мама...

Нет. Мои ноги не пойдут в том направлении, даже если бы я этого захотела.

— Не

— Ты уверена? Не хочешь посмотреть, где он убил жену? На полу в спальне до сих пор есть кровавое пятно.

Внутри всё сжимается. Я чувствую, как кровь отливает от лица, а перед глазами всё расплывается.

— Извини. Нет. Мне пора.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он зовёт:

— Подожди.

Остановившись, я понимаю, что так сильно сжимаю челюсти, что зубы вот — вот раскрошатся. Я делаю глубокий вдох и оборачиваюсь к нему.

Он полуулыбается.

— Я Зед.

Ладно. Это просто безобидное знакомство. Я могу с этим справиться.

— Зед? Это твоё настоящее имя?

— Не — а. Прозвище. Настоящее — Логан Зеллман.

— Я Райан.

— Да ну. — Он закатывает глаза, но делает это с юмором. — Школа Крокетт настолько однообразна, что мы знаем, если на деревьях появилась новая белка. А тут целый человек? Конечно, все знают, кто ты. — Он смеётся про себя.

— Справедливо. Приятно, э — э, познакомиться, — говорю я, хотя не уверена, что имею это в виду. Нет ничего приятного во всём этом. Парень рвётся показать мне кровавое пятно.Засохшую кровь моей мамы, въевшуюся в паркет.

Меня сейчас вырвет.

— Ты когда — нибудь заходила на «Освободите воробьёв»? — спрашивает Зед.

— Освободите кого?

— Это форум, посвящённый делу. Он назван в честь моего подкаста — самого большого подкаста о Торне, вообще — то. Только что перевалил за пятьсот тысяч. — Видя мой пустой взгляд, он уточняет: — Подписчиков. У меня полмиллиона по состоянию на прошлый вечер. — В его глазах светится гордость.

— О. Э — э. Поздравляю.

— В любом случае, загляни на сайт. Я там модератор. Сайт довольно масштабный. Там много теорий, и ты можешь с головой в них погрузиться. Все мои материалы там, если тебе интересно. Я — Король Дождя.

— Король Дождя?

— Это мой ник. Из песни Counting Crows. Заходи.

Я киваю, хотя не уверена, что зайду. Думаю, на сегодня с меня хватит криминальной хроники. Не говоря уже о том, что я уже пережила это.

Я чувствую себя глупо из — за того, что приехала сюда. На что я надеялась?

— Тебе семнадцать, да? Восемнадцать? — Он с любопытством разглядывает меня.

— Семнадцать. А что?

— У Габриэля Торна была дочь. Ей было бы примерно столько же.

Моё сердце почти останавливается, а затем его стук заглушает всё, даже птичье щебетанье.

— О. — Каким — то образом мне удаётся звучать беззаботно. — Что с ней стало?

— Не знаю. Наверное, её удочерила какая — то случайная семья.

Я пожимаю плечами.

— Ну, я не она. Мой отец живёт в Европе, и я на девяносто девять и девять десятых процента уверена, что он никого не убивал. А твой?

Зед усмехается.

— Тоже уверен, что мой старик не совершал убийств. Нам повезло.

Я не знаю, как у меня это получается, но я выдавливаю улыбку.

— Нам повезло.

Глава 7

Освободите воробьёв

К тому моменту, как я добираюсь домой, я на грани панической атаки. Прогулка через лес обратно к пикапу и последующая поездка ничуть меня не успокоили. Я снова и снова прокручивала в голове каждое слово Зеда, гадая, как кто — то может находить столько восторга в чужой трагедии. Событие, разрушившее мою жизнь, теперь развлечение для кучки ублюдков в интернете.

Я вбегаю внутрь и захлопываю дверь, затем прижимаюсь к ней спиной и выдыхаю с облегчением.

— Ого. Что с тобой? — раздаётся голос, когда я сбрасываю грязные ботинки и вылезаю из клетчатой рубашки.

Я поднимаю голову и вижу Коннора, выглядывающего в коридор из кухни.

— А, ничего. Я просто…

— Тебя медведь преследовал? — подсказывает он, ухмыляясь.

Я поднимаю бровь.

— Здесь водятся медведи?

— Есть тут парочка. Но они держатся подальше от людей. Джаззи видела одного. Ну, вроде как. По крайней мере, она так думает. Но ты же ее знаешь. Королева драмы. Она никак не может с этим смириться. — Он поднимает ложку. — Завтрак?

Я киваю и иду за ним на кухню. Он в спортивной одежде и, как обычно, выглядит так, будто только что встал с постели. Я начинаю понимать, что это его стиль — полное безразличие ко всему.

Он плюхается на один из стульев у кедрового островка и придвигает к себе полную миску хлопьев. Хлопья — это то, что мне нужно. Мэгги готовит нам перед школой сытные завтраки, но я из — за своего графика — кошмары, ранние подъёмы ради фото — обычно успеваю схватить только пару кусочков холодного бекона. В любом случае, я больше по хлопьям.

Я беру миску из кладовки, и Коннор передаёт мне свою коробку с Cheerios.

— Где тётя Мэгги? — спрашиваю я.

— Сегодня суббота. Это, типа, лучшее время для агента по недвижимости. Она всегда показывает дома по субботам утром.

— О. Круто. А все остальные?

— Джаззи на чирлидинге. Мама её отвезла. Папа в своём кабинете, разбирает бумаги, но скоро поедет в приют.

— В приют?

— Ага, в приют Андерса. Он консультирует там трудных подростков. — Коннор смотрит на меня. — Есть планы на выходные?

— Нет. Я даже никого толком не знаю.

— Ну, они все тебя знают. Ты главная тема для разговоров в городе. Все спрашивают о новой девочке.

Я напрягаюсь.

— Правда?

— Ага. Несколько парней из футбольной команды точно на тебя засматривались.

Я понимаю, что не стоит обращать на это внимание, но не могу побороть любопытство.

— Кто?

— Просто несколько парней, — говорит он, как обычно, уклончиво и невразумительно, как это свойственно мальчикам.

Я не утруждаю себя дальнейшими расспросами. Так даже лучше — не знать. Это история моей жизни. Чем меньше я знаю, тем лучше. Именно поэтому поездка в домик была глупой затеей.

Не хочешь посмотреть, где он убил жену? На полу в спальне до сих пор есть кровавое пятно…

Боже. Кого может радовать что — то подобное?

Из мрачных мыслей меня вырывает голос Коннора:

— Всё в порядке? Ты вдруг очень побледнела.

Я избегаю его обеспокоенного взгляда.

— Всё нормально. Я просто думала о…

О том, что если я хочу оставить прошлое позади, то жить здесь — не самый лучший вариант.

Мой разум пуст, и я не могу придумать никакого оправдания, так что я просто смотрю в миску с Cheerios, макая колечки ложкой.

— Я понимаю. Думаешь о маме, да?

Я моргаю. Я всегда думаю о ней, но сейчас особенно — я была в шаге от места, где она встретила свой ужасный конец. Но я понимаю, что он говорит не о матери Габриэль Торн. Мама Райан умерла недавно, пока я

— Да. Я думала об аварии, — лгу я. — Я… Может, если бы я была там, я бы смогла её спасти.

Его лицо наполняется жалостью, и я ненавижу это. Он не должен меня жалеть. Я ему лгу.

К счастью, на стойке рядом с его локтем загорается телефон, отвлекая его внимание. Я замечаю имя, которое всплывает на экране — Сэм — и фотографию звонящего. На ней Коннор в футбольной форме стоит рядом с еще более высоким темнокожим парнем в водолазке. Фото явно сделано после игры — лицо Коннора вспотевшее, под глазами чёрные полосы. Они оба улыбаются.

Я прячу улыбку, когда Коннор игнорирует звонок.

— Ты мог бы ответить, — дразню я.

— Не — а. Мы заняты. Я перезвоню.

— Кто такой Сэм? — спрашиваю я, радуясь смене темы. — Он учится с нами?

— Он учится в Брайсе, в соседнем городе. Я познакомился с ним на вечеринке этим летом, и мы начали тусоваться. Он приходил смотреть мою игру на прошлой неделе.

— Он симпатичный.

— Я знаю, да? — Коннор ухмыляется. — Мама, наверное, убила бы меня, если бы узнала.

Почему — то я не могу в это поверить. Хотя убийства, возможно, и в крови у этой семьи, Мэгги кажется довольно крутой.

— В смысле, что ты гей?

— Нет, она уже знает. Все знают. Но родители немного настороженно относятся к тому, что мы с кем — то встречаемся. С тех пор как Джаззи познакомилась с парнем в интернете, пригласила его к нам, а он оказался сорокалетним неудачником.

У меня отвисает челюсть.

— Серьёзно?

— Ага. Она осталась без телефона на год после этого. С тех пор никому из нас нелегко с отношениями. Но в школе все знают, что мы вместе. Он приходит на мои игры, и я уже пригласил его на выпускной. Так что я думаю, это серьёзно. Мне просто нужно потихоньку подготовить родителей, и всё будет нормально. — Коннор отодвигается от стола и несёт наши пустые миски в раковину. — Мне пора. Я должен быть на поле через пятнадцать минут.

— Футбольная тренировка?

Он качает головой.

— Бейсбол с приятелями. Просто дружеская игра.

— Весело, — говорю я, прежде чем уйти в комнату Жасмин.

Через несколько минут Дэн стучит костяшками пальцев в дверь и говорит, что уезжает. Я благодарю его за то, что разрешил взять пикап, и слушаю, как входная дверь со скрипом открывается и с грохотом закрывается.

Затем тишина.

Я скучаю по тишине. Мы с бабушкой могли прожить целый день, не сказав друг другу ни слова. Нам обеим нравилось личное пространство.

Я падаю на кровать, и мои мысли снова возвращаются к дому моего детства. Он совсем не выглядит так, как раньше. Тогда он был тёплым, уютным, полным любви. Теперь это холодная оболочка, место отчаяния.

Перевернувшись, я достаю из — под кровати чемодан. Расстёгиваю молнию, засовываю руку внутрь и достаю ту единственную вещь, которую не вынула, когда распаковывалась. Это большой квадратный альбом с фотографиями из моего детства и другими памятными мелочами. Ярко — рыжий локон моих младенческих волос. Рисунки, которые я делала в детстве. Нарисованная от руки карта всех моих скворечников. Открытка ко Дню матери, которую я сделала для мамы. Этот альбом всегда был у меня; я думаю, бабушка сделала его для меня после смерти мамы, чтобы я не забыла, как она выглядела.

Я перелистываю страницы, глядя на мою мать — как она держит меня младенцем, как ведёт за руку во время моих первых шагов, как бежит со мной по грунтовой дорожке, пока я учусь кататься на велосипеде. И у меня щемит сердце, потому что, хоть я и хорошо знаю ее лицо, на двухмерной фотографии не видно всей её целиком. Мне так многого не хватает. Мало того, некоторые фотографии имеют нестандартный размер и неправильную форму. На них видны тени другого человека, который был вырезан из кадра.

Мне не нужно гадать, кто это.

Хотя бабушке следовало бы знать лучше. Можно вырезать человека из фотографии, но это не изгонит его из твоей жизни. Если бы всё было так просто.

Я прячу альбом в застёгивающийся карман чемодана и засовываю его обратно под кровать. Затем хватаю телефон и гуглю «Освободите воробьёв» — сайт, о котором говорил Зед. Первый результат поиска:Онлайн — форум, посвящённый поиску правды об убийствах Габриэля Торна.

Бинго.

Я нажимаю на ссылку и попадаю на очень активный форум с разделами:Теории и предположения, Наблюдения за Габриэль Торн, Последние новости о Торне, Информация о жертвахи так далее.

В верхнем углу сайта написано:КорольДождя, ЯЛюблюГабриэля, Том89 и ещё 179 пользователей сейчас онлайн.

Ничего себе, так много людей до сих пор активно участвуют в исследовании этого дела?

Я сглатываю. Если мир никогда не сможет это пережить, то как это сделать мне?

Мне следовало бы закрыть вкладку, но я не могу удержаться. Я нажимаю наНаблюдения за Габриэль Торн.

Затем я прокручиваю вниз и вижу сотни записей. Я была везде — от Ниагарского водопада до Великой Китайской стены. Я нажимаю на самый последний пост:

^ Эй, ребята. Я почти уверен, что видел её, прямо в Старлинге, когда мы с девушкой остановились посмотреть на домик.

Мой позвоночник выпрямляется, сердце почти останавливается.

^ Она работала за прилавком с йогуртом. На бейджике было имя Дара. Я пытался заставить её признаться, но она сказала, что понятия не имеет, о чём я говорю.

^ Я сфотографировал её. Что думаете?

Я прокручиваю вниз до фото девушки с обесцвеченными волосами, которая совсем не похожа на меня. Слава богу. Но если по Старлингу рыщут детективы — любители, пытаясь меня раскрыть, сколько у меня осталось времени, прежде чем кто — то решит рассмотреть меня под лупой?

От этой мысли меня бросает в дрожь.

Я закрываю страницу и нажимаю на раздел с жертвами. Через секунду на меня смотрят шесть красивых улыбающихся лиц.

У меня начинает гореть в горле. Это невинные жизни, которые забрал мой отец. Я сильно прикусываю губу, разглядывая их внешность. Нет никакой логики в том, почему он выбрал именно этих шестерых. У них разный цвет волос, возраст, типы телосложения. Мой взгляд привлекает последняя жертва, Лия Деверо — симпатичная брюнетка, напоминающая мне мою собственную мать. Её губы изгибаются в лёгком намеке на улыбку, как будто у неё есть какой — то секрет. Теперь я понимаю, почему, наверное.

Мой взгляд переходит к Анабель Уайт, пятой жертве, чей сын выступал на пресс — конференции.

Однако на первой

В разделе Лидии есть десятки ссылок на различные подкасты, включая эпизод, записанный самим Королём Дождя для «Освободите воробьёв». Я слушаю первую минуту, а затем выключаю. Похоже, он планирует потратить целый час на предположения о том, почему Старлингский Потрошитель выбрал представительницу меньшинства в качестве первой жертвы, будто мой отец пытался сделать какое — то социальное заявление, а не был просто грёбаным психопатом.

Во рту появляется горечь. Я собираюсь закрыть окно браузера, когда мой взгляд падает на ещё один заголовок.

Тюремные письма Торна.

Я хмурюсь. Тюремные письма? Насколько мне известно, отец написал всего три письма из тюрьмы, и они были адресованы мне.

Любопытство берёт верх, я нажимаю на ссылку и попадаю на главную страницу с закреплённым обсуждением.

Ксерокопии писем, которые Торн написал Габриэль из камеры смертников. Источник: «Дело против Габриэля Торна», документальный фильм ABC.

У меня перехватывает дыхание. Как ABC вообще получила…

Тюремная переписка проверяется, тупица.

Я выдыхаю. Точно. Конечно. У правоохранительных органов и тюремного начальства не было никакой возможности позволить моему отцу отправлять письма без того, чтобы их сначала не изучили под микроскопом. А вдруг он раскрывал местонахождение тел?

Я внезапно чувствую себя глупой, потому что все эти годы после того, как я разорвала те письма, я искренне верила, что слова отца потеряны навсегда. В моменты, когда меня мучили кошмары, я жалела, что не сохранила эти письма, чтобы перечитывать каждое слово и пытаться понять, почему папа сделал то, что сделал.

Первая ссылка ведёт меня на другую страницу. На ней три ссылки.

ПИСЬМО № 1

ПИСЬМО № 2

ПИСЬМО № 3

И снова моё сердце бьется о грудную клетку. Сделав ещё один вдох, я нажимаю на первую ссылку.

Тюремное письмо Торна № 1

Источник: «Дело против Габриэля Торна», документальный фильм ABC.

Мой маленький воробушек,

Я много думал в последнее время. Здесь для этого самое подходящее место, наверное.

Я думаю о тебе.

Я думаю о твоей матери.

Я думаю о том, чему я заставил тебя быть свидетельницей.

Ты должна знать, как мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Я никогда не хотел… Это преследует и меня, Габби. Каждый день. Но в то же время я должен тебя за это поблагодарить. Твои глаза, смотрящие на меня в ту ночь, — они словно подрезали мне крылья. Именно тогда я понял, что не могу продолжать летать от того, что я натворил. От того, кем я стал. Именно ты, смотрящая на меня, заставила меня понять, что я должен был заключить себя в клетку.

Я любил твою мать больше, чем могут выразить слова. То, что случилось той ночью, никогда не должно было произойти. Это была случайность. Я никогда не хотел отнимать её у тебя. Глубоко в душе, в твоём сердце, ты должна это знать. Ты должна знать меня… Ты знаешь, что я никогда бы не причинил ей боль намеренно, так же как никогда бы не причинил боль тебе.

Я там, где мне и место, в моей клетке. Но я хочу, чтобы ты знала, Габби, что я никогда, ни разу, не переставал тебя любить. Ты была единственным, что удерживало меня на земле, даже когда всё остальное во мне было потеряно.

Я люблю тебя всегда.

Папа.

Глава 8

Это уже прогресс

— Привет, кузина, — раздаётся звонкий голос из дверного проёма.

Я подпрыгиваю и выключаю телефон как раз в тот момент, когда Жасмин влетает в спальню. Слова отца исчезают с экрана, но они выжжены у меня в мозгу, как клеймо.

— Привет, — отвечаю я.

Жасмин со скучающим видом бросает на пол свою спортивную сумку. Она садится на край кровати и начинает развязывать кроссовки.

— Ты сегодня фотографировала до ливня?

— Немного. Тренировку отменили из — за дождя?

Она качает головой.

— Она проходила в спортзале. Мы всегда час отрабатываем программу по субботам утром, а потом сидим и пялимся на парней, которые качаются. — Она сверкает беззаботной улыбкой. — И кстати о симпатичных парнях: Эверетт просил передать тебе сообщение.

Я замираю.

— Что?

— Ну, он попросил Никки передать мне. Он хочет твой номер. Я сказала ей, что должна спросить у тебя разрешения. — Она приподнимает бровь. — Ну?

При этих словах моё сердце делает маленькое сальто, которого я бы предпочла избежать. Мне это не нужно. Это усложнение, а после встречи с Зедом я уже решила, что лучшее, что я могу сделать, — это держать голову низко до самого выпуска.

— Что?

Она закатывает глаза.

— Ты хочешь, чтобы он тебе позвонил, или нет? Я предполагаю, что ответ «да». Эверетту никогда не говорят «нет».

Мне следовало бы сказать «нет». Это решило бы всё. Он не привык к отказам и, наверное, у него хрупкое эго. Он, скорее всего, больше никогда со мной не заговорит. Но по какой — то причине — так же, как я не смогла удержаться от старого дома, — я не могу остановить свои губы, произносящие слово «Конечно».

Жасмин хватает телефон и набирает ответ, как я понимаю, для Никки.

— Готово. Но на твоем месте я бы не расслаблялась.

Мои мысли автоматически переключаются на тех одержимых криминальной хроникой людей, которые безжалостно преследовали и допрашивали бедную девушку в йогуртовой лавке. Не расслабляться — хороший совет.

Но Жасмин говорит не об этом, потому что она понятия не имеет, кто я на самом деле. Поэтому я спрашиваю её:

— Что ты имеешь в виду?

— София, — говорит она просто, будто это должно мне что — то сказать.

Единственная София, которую я знаю, — это чирлидерша из школьной команды, красивая девушка с моего курса политологии, которая всегда порхает в облаке блеска вместе с другими идеальными девушками, обычно вокруг футбольной команды. Пару раз я пыталась ей улыбнуться, но, кажется, их окружает некая мембрана, через которую не могут проникнуть обычные люди.

— А что с ней?

— Она бывшая Эверетта.

Точно. Конечно, две самые богоподобные личности в школе когда — то встречались.

— Они то сходились, то расходились с девятого класса. Долгое время у них были очень серьёзные и бурные отношения, все думали, что они будут вместе навсегда. Но прошлой весной, сразу после школьного бала, они сильно поссорились и расстались.

— Правда? Ты знаешь, из — за чего?

Она пожимает плечами.

— Нет. Никто

Теперь понятно, почему каждый раз, когда на этой неделе Эверетт пытался со мной заговорить в школе, София выглядела раздражённой. И она действительно разозлится, если узнает, что он мне пишет.

Но мне всё равно. У меня есть проблемы поважнее, чем расстраивать королеву школы Крокетта.

Когда мой телефон внезапно вибрирует, мы обе вздрагиваем от неожиданности. Я смотрю на экран и сдерживаю вздох.

Она ахает.

— О боже. Это он? Он буквально только что получил твой номер.

Я сохраняю бесстрастное выражение лица, читая сообщение.

Неизвестный:Привет. Это Эверетт. Жас дала мне твой номер. Занята сегодня вечером?

— Что там? — Жасмин выхватывает у меня телефон из рук. — Чёрт возьми! Он приглашает тебя на свидание!

Я забираю у неё телефон обратно, чувствуя, как горят щёки.

— Ты согласишься, да? — настаивает она.

Я качаю головой.

— Это не очень хорошая идея.

Она в ужасе.

— Что? Почему нет?

— Я его почти не знаю. И твой брат говорил мне, что тётя Мэгги не разрешает вам встречаться…

— А, к чёрту маму. И вообще, мы говорим об Эверетте Джеймсе. Брате моей лучшей подруги. Если мама узнает, что вы вместе, она будет совершенно спокойна. — Жасмин смотрит на мой телефон, будто боится, что я совершу фатальную ошибку. — Ты должна согласиться.

Я прикусываю губу, представляя, как иду на свидание с Эвереттом. Разговариваю с ним наедине. Чувствую, как он смотрит на меня с вожделением. Целую его...

По телу пробегают мурашки.

Во мне борются инстинкты. Часть меня хочет написать ему то, что можно выразить только словами:«Возьми меня, я твоя!»Но тут в голове звучит тихий голосок:«Ты же собиралась держать голову низко, помнишь?»

Я вздыхаю. Да, помню.

Я начинаю печатать ответ, но замечаю, что Жасмин молча наблюдает за мной, как ястреб. Я отворачиваю экран телефона от неё и говорю:

— Я сама разберусь.

Я:А почему ты спрашиваешь?

Он отвечает сразу же, и чтобы не паниковать, я добавляю его в список контактов. ЭВЕРЕСТ ДЖЕЙМС, — пишу я.

Эверест:Хочу пригласить тебя на свидание сегодня вечером. Кино?

Я кусаю губу. Пальцы хотят напечатать ДА, но мой разум снова и снова твердит: нет.

Я:Извини. Я занята.

Мне становится легче после того, как я отправила сообщение. Это было правильное решение. Я не могу встречаться с этим парнем. После выпуска я уеду отсюда.

Мне не нужна причина оставаться.

Эверест:Тогда как насчёт кофе? Всего час.

Я:Я же сказала, что занята.

Эверест:Да? И чем же?

Я:Иду в кино с другим квотербеком.

Я прячу улыбку и смотрю на Жасмин, которая собирает с пола разные вещи. Она притворяется, что ей неинтересно, но я вижу, что она маячит рядом, хочет, чтобы я выложила все подробности. К её сожалению, рассказывать нечего. Я сказала «нет» и имела это в виду.

Но затем я читаю следующее сообщение от Эверетта.

Эверест:Ты флиртуешь. Это уже прогресс.

Эверест:Увидимся в понедельник.

Он пишет мне ещё пару раз до конца выходных, но я оставляю его сообщения без ответа. В воскресенье вечером я тусуюсь с дядей Дэном, Коннором и другом Коннора Кабиром в гостиной после ужина. Мы смотрим игру «Титанов». Я не фанат футбола, но и не против. Мне не мешает, когда он играет на фоне, пока я пролистываю сотни фотографий, которые сделала с момента приезда в Старлинг.

На другом конце дивана Коннор и Кабир спорят. Эти двое, кажется, вечно спорят. Это забавно.

— Я тебе говорю, Кон, — говорит Кабир с ноткой раздражения, — высадку на Луну снимали на Земле. На Земле! Это же очевидно. Ты видел когда — нибудь тени? Они все неправильные.

Коннор стонет, откидываясь на диван.

— Пожалуйста, ради всего святого, перестань говорить, пока у меня мозг не расплавился. Высадка на Луну была. Ты правда думаешь, что у НАСА есть время подделывать целую лунную миссию? Ты понимаешь, сколько людей должно было бы участвовать в этом заговоре? Пап, подтверди — сколько людей было бы вовлечено?

— Буквально тысячи, — говорит Дэн, не отрываясь от игры.

— Именно, — говорит Коннор.

Кабир смотрит на меня.

— Райан, поддержи меня. Это реальные фотки или фейк?

— Реальные, — говорю я без колебаний.

— Предательница.

Я ухмыляюсь ему.

— Извини.

— Я прощу тебя за эту улыбку. Знаешь, у тебя отличная улыбка? Жаль, что я не могу пригласить тебя на свидание.

Коннор бьёт его по руке.

— Чувак.

Я приподнимаю бровь, посмеиваясь.

— Есть причина, почему не можешь? Не то чтобы я это поощряла. Я бы на сто процентов сказала «нет», — заверяю я его, и мой дядя усмехается из кресла — качалки.

— Ты бы точно сказала «да». И я не могу пригласить, потому что мой квотербек уже поставил на тебя клеймо, — выдаёт он с самодовольным видом, который быстро сменяется на испуганный. — А, стоп, и ещё у меня есть девушка.

Коннор сгибается от смеха.

— Я точно скажу Лейле, что ты забыл о её существовании.

Кабир пожимает плечами, подмигивая мне.

— Знаю, ты разочарована, Райан, но так честнее. Даже если бы я был свободен, я бы не нарушал кодекс.

Мой кузен снова бьёт Кабира по руке.

— Нет никакого «кодекса». Райан может встречаться с кем хочет.

— Кодекс, — повторяет его друг. — Теперь она может встречаться только с Эвом.

Я сдерживаю вздох, одновременно пытаясь игнорировать то, как участился мой пульс. Эверетт Джеймс, по — видимому, неисправим.

— Спасибо, приятель, — говорю я Кабиру, — но я, кажется, сама буду принимать решения. — Всё ещё улыбаясь, я возвращаюсь к просмотру фотографий, удаляя те, которые не проходят отбор.

— Много деревьев, — замечает Дэн, проходя позади дивана. Он останавливается, заглядывая экран камеры. — Погоди, вернись. Это красиво, малышка. Что это за птица?

Я нажимаю на предыдущее фото, на котором изображена маленькая птица с ярким оперением на низко свисающей ветке на фоне Смоки — Маунтинс.

Я приближаю и изучаю её.

— Это золотой шилоклювый дятел, — говорю я. Красновато — коричневое тело птицы с крапинками выделяется на снимке. — Они, вообще — то, из семейства дятловых. Довольно распространены здесь, особенно осенью.

Он наклоняется чуть ближе, рассматривая фото.

— Дятлы, да? Я не знал, что они бывают таких разных цветов.

— Ага,

Он усмехается.

— Откуда ты всё это знаешь?

Моя улыбка меркнет. На мгновение я замолкаю. Смотрю на фотографию, на которой яркая птичка контрастирует с тенью, заползающей мне в грудь.

— Э — э, наверное, где — то прочитала, — лгу я.

Выражение лица Дэна смягчается. Он переводит взгляд на мальчишек, увлечённых игрой, а затем снова на меня. Он понимает. Все в Старлинге знают о скворечниках Габриэля Торна.

Я закрываю ноутбук.

— Пойду посмотрю, чем занята Жасмин.

Моё решение сбежать оборачивается против меня, потому что, когда я захожу в спальню Жасмин, мне не нравится то, чем она занята. Совсем не нравится. Она развалилась на кровати с открытым ноутбуком, и свет от экрана слегка освещает её лицо. Она даже не замечает меня — слишком поглощена статьёй, которую читает. Её пальцы постукивают по клавиатуре, пока она листает страницу.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. Это то же самое, что занимает её с пресс — конференции — пропавшие тела. Каждый раз, когда мы остаёмся вдвоём, она сидит в ноутбуке и что — то гуглит.

Жасмин наконец удостаивает меня взглядом, её глаза блестят от возбуждения.

— Ладно, полиция много лет назад прочёсывала озеро и ничего не нашла, да? Но люди в интернете всё равно думают, что именно туда Дядя Психопат сбросил тела. Есть предположение, что полиция ничего не нашла, потому что уровень воды был…

Она замолкает. В дверях появилась Мэгги.

Жасмин бросает на меня взгляд, и я стараюсь не закатывать глаза. Сообщение поняла, кузина. Она уже вдолбила мне в голову, что родители не должны знать об её охоте за телами. Я не стукачка, так что пока держу язык за зубами. Но если я замечу, что Жасмин заходит слишком далеко, я без колебаний расскажу тёте и дяде.

— Фу, что теперь? — ворчит она, кривясь на мать. — Клянусь, я уже сделала всё домашнее задание на завтра.

— Фу, — передразнивает Мэгги. — Но я всё ещё не вижу эти вещи в шкафу.

Приподняв бровь, она кивает на корзину для белья со сложенной одеждой, которая стоит в ногах кровати Жасмин.

— Я сделаю это перед сном, — говорит Жасмин с лёгким нытьём в голосе.

— Или, — отвечает Мэгги с яркой улыбкой, — ты сделаешь это сейчас.

Я прячу улыбку. Чем больше я узнаю тётю, тем больше она мне нравится. Ей приходится нелегко с драматизмом Жасмин, но она вполне может дать отпор своей дочери.

— Ладно. — Тяжело вздохнув, Жасмин закрывает ноутбук и спрыгивает с кровати.

— Умница. — Довольно кивнув, Мэгги исчезает в коридоре.

Как только она уходит, Жасмин отворачивается от корзины с бельём и забирается обратно на кровать. Я вздыхаю, когда она снова утыкается в ноутбук, но Жасмин как собака, ухватившая кость. Её не оторвать от этой награды в миллион долларов.

Когда я вижу свою собственную стопку аккуратно сложенной одежды, чувство вины заставляет меня убрать её. Я не привыкла, чтобы кто — то другой стирал мои вещи. Или готовил мне ужин. Или отвозил в школу. Бабушка научила меня заботиться о себе. Она работала администратором в круглосуточной женской клинике в городе и большинство вечеров возвращалась поздно.

Я убираю одежду в ящик, затем привожу в порядок свой маленький уголок комнаты. Кольца и браслет, которые я носила вчера, разбросаны на тумбочке, поэтому я собираю их и кладу в маленькую деревянную шкатулку, где храню украшения. Я уже собираюсь закрыть крышку, как замечаю. Вернее,незамечаю. Моего ожерелья там нет.

Я хмурюсь, роюсь в шкатулке, затем машинально хватаюсь за горло. Может, я надела его сегодня утром и просто… нет, его нет на шее. И я уверена, что не носила его с… Я перебираю в памяти, пытаясь вспомнить. В эти выходные я его точно не надевала. Кажется.

Я опустошаю шкатулку, а затем кладу каждую вещь обратно по одной, но медальон в форме сердечка с бриллиантом нигде не видно. Где он? Волна паники поднимается в груди, и я лихорадочно обшариваю простыни, отбрасываю подушки в сторону, роюсь в сумке.

Но он пропал.

Моё ожерелье пропало.

Глава 9

Частица моей матери

— Жас? — Мой голос звучит напряжённо. Я пытаюсь говорить ровно, но не могу скрыть панику. — Ты не видела моё ожерелье?

— Какое ожерелье?

— Медальон. Сердечко с бриллиантом. — Я бегу к комоду, чтобы перерыть безделушки на нём. — То, что бабушка подарила.

Пульс учащается. Я рывком открываю ящики комода, отодвигаю одежду, вытаскиваю носки и нижнее бельё, но его там нет.

— А с чего бы мне его видеть? — спрашивает кузина.

— Не знаю, может, ты его переложила или что — то в этом роде? — Я оборачиваюсь и вижу, как её губы сжимаются в тонкую линию.

— Ты намекаешь, что это я его взяла? — спрашивает Жасмин.

— Нет, конечно, нет…

— Правда? А звучит именно так! — Её голос повышается. — Просто потому, что что — то пропало, ты сразу думаешь, что это я взяла? Как будто мне нужно воровать твоё дурацкое ожерелье?

Паника уже душит меня за горло.

— Нет, я… я подумала, может, ты видела его где — нибудь.

Жасмин вскакивает с кровати, её глаза сверкают.

— Ты серьёзно считаешь, что я из тех людей, которые будут таскать твои вещи?

— Всё не так! — настаиваю я, но она уже перешла в защиту.

— Я ничего не брала. Хочешь обыскать мои вещи, Райан? Давай. — Она размахивает руками в сторону своей половины комнаты. — Проверь мои сумки, мои ящики. Может, я засунула его в наволочку, как какой — то грёбаный преступник.

— Боже мой! Я тебя не обвиняю! — Мой голос срывается, и я чувствую, как глаза начинают щипать.

Прежде чем я успеваю сказать что — то ещё, в комнату вбегает тётя, её взгляд мечется между нами.

— Девочки! Что, чёрт возьми, здесь происходит?

— Райан думает, что я взяла её ожерелье, — с горечью говорит Жасмин.

— Я никогда этого не говорила! — Слова вырываются громче, чем я хотела.

— Нет, говорила!

Мэгги бросает на нас обеих строгий взгляд.

— Всё, хватит. Райан, какое ожерелье?

Я сглатываю.

— Мой бриллиантовый медальон. Тот, что бабушка подарила.

— И ты считаешь, что Джаззи взяла его?

— Нет. Я не говорила, что она его украла, — бормочу я, чувствуя, как горит лицо. — Я только спросила, не видела ли она его.

Жасмин фыркает, закатывая глаза.

— Может, ты его потеряла — ты об этом подумала? Застёжка

Взгляд Мэгги снова обращается ко мне.

— Ты уверена, что не потеряла его?

— Я… — Я запинаюсь. — Да. Я уверена.

— Он, наверное, отвалился, когда ты гуляла в лесу, — говорит Жасмин. — Ты постоянно там ходишь.

Она права. Я гуляю каждое утро, а иногда и вечерами. Но потерять ожерелье — единственное, что у меня осталось от мамы… в буквальном смысле… мысль об этом вызывает у меня тошноту.

Сдерживая слёзы, я выбегаю из комнаты, ноги сами несут меня на улицу, прежде чем я успеваю понять, куда направляюсь. Лес окружает меня, и я срываюсь на бег, не заботясь о том, куда прибегу. Когда я уже не могу сдерживаться, я прислоняюсь к стволу дерева, обхватываю себя руками и рыдаю.

Моего медальона нет.

Частицы моей матери нет.

Как я могла быть такой беспечной? Как я могла позволить ему упасть?

Я слышу хруст листьев и веток. Затем голос тёти — тихий и мягкий.

— Райан? — Она подходит ближе и присаживается рядом со мной. — Дорогая, поговори со мной. Ты в порядке?

Я пытаюсь сдержать слёзы, но они продолжают литься. Тяжёлое бремя потери сдавливает грудь.

— Это бриллиант из кремации, — выдыхаю я сквозь всхлипы.

Мэгги задерживает дыхание.

— Что?

— Бабушка сделала его из праха мамы.

— О господи. — Мэгги обнимает меня за плечи и притягивает к себе. — О, дорогая. Всё хорошо. Всё будет хорошо.

— Это не хорошо, — стону я. — Я знаю, что она мертва, но она не была по — настоящему мертва, пока у меня было это ожерелье. Все те другие семьи даже не знают, где останки их матерей, а я носила свою на шее. Это звучит ужасно и мрачно, но мне было от этого легче. Как будто она всё ещё была со мной. А теперь я… — Ещё один всхлип сотрясает моё тело.

Мэгги гладит меня по волосам, обнимая, пока я плачу.

— Мы найдём его, — уверяет она меня. — Мы поищем завтра утром, когда будет светло. Обыщем каждый дюйм леса, если понадобится. Мы найдём его.

— А если нет? — шепчу я.

Она обнимает меня крепче.

— Этого не случится. Но даже если мы не найдём его, ты будешь в порядке, дорогая. Твоя мама теперь с ангелами, а значит, она всегда присматривает за тобой. Она всё ещё с тобой, даже когда тебе кажется, что это не так.

Её слова ранят так, как может ранить только правда. Я знаю, что она права, но сейчас мне кажется, что я потеряла маму заново.

На следующее утро все толпятся в школьном дворе до начала занятий. Обычно я прощаюсь с кузенами и захожу внутрь, но я слишком вымотана, чтобы заставить ноги двигаться. Я готова к тому, чтобы эта неделя закончилась, а ведь только понедельник.

Мы с Мэгги встали в шесть утра, чтобы прочесать тропу в поисках моего медальона, но из всего, что мы нашли вдвоём, были только грязь, камни и кусочек серебряной фольги от конфеты Hershey's Kiss. Последнее заставило моё сердце подпрыгнуть от надежды. Я чуть не расплакалась, когда поняла, что это просто фольга.

Мэгги напомнила мне, что, хотя маму кремировали, на городском кладбище есть её надгробный камень. «У тебя есть частица её там», — попыталась она меня утешить, но это не одно и то же. Я хочу вернуть свой бриллиант. Я хочу вернуть свою маму.

Я буду искать снова после школы. И каждое утро, если придётся. Я ненавижу себя за это, но часть меня не может не думать, не взяла ли его Жасмин. Она была так очарована бриллиантовым сердечком. Но я не могу бросать такие обвинения без веских доказательств. И моя кузина, казалось, искренне сочувствовала мне по дороге в школу, когда коснулась моей руки на заднем сиденье и пообещала помочь мне найти его позже.

Теперь я стою неподвижно в школьном дворе, чувствуя себя разбитой и деморализованной. Я должна была знать, что не смогу вернуться в этот проклятый город без того, чтобы тревога наконец не захлестнула меня. Всё настигло меня. Пропавшее ожерелье, мой отец — психопат, пресс — конференция, тела, награда. Всё кружится в моей голове, мешая сосредоточиться.

В нескольких ярдах Жасмин болтает с Никки и Джиллиан. Рядом со мной Коннор рассказывает о какой — то хэллоуинской вечеринке в Нэшвилле, на которую он хочет пойти с Сэмом в следующем месяце, и размышляет, как убедить родителей отпустить его. Я слушаю его вполуха — нервы мешают сосредоточиться. Тревога усиливается, когда я замечаю знакомое лицо на другой стороне лужайки.

Это сам Мистер Криминальная Хроника, Логан Зеллман.

Он разговаривает с Софией. Судя по языку её тела, очевидно, что капитан команды чирлидеров раздражена необходимостью разговаривать с ним. Её руки скрещены, она смотрит на него так, будто он какое — то насекомое. Её подруги — чирлидерши стоят рядом, и на их лицах не читается ничего, кроме безразличия. Наконец София перекидывает волосы через плечо и уходит, а её подруги следуют за ней, как утята за мамой.

Зед невозмутимо собирается отвернуться, но тут его взгляд встречается с моим.

Чёрт. Он меня заметил.

— Райан, привет, — зовёт он, его лицо светлеет.

Взгляд Коннора перемещается на меня.

— Ты дружишь с Зеллманом?

— Ни в коем случае.

— Хорошо. — Его губы кривятся в усмешке. Что удивительно для Коннора. Впервые мой спокойный, дружелюбный кузен, кажется, искренне кого — то ненавидит. — Зед и его фан — клуб Торна — одержимые придурки. Серьёзно, не поощряй его. И не дай мне начать рассказывать про остальных. Одно лето целая группа этих криминальных неудачников разбила палаточный лагерь у нас на лужайке.

Мои глаза расширяются.

— Зачем?

— Они устроили какую — то дурацкую акцию протеста. Утверждали, что моя семья знает больше, чем говорит, об убийствах, и отказывались уходить, пока мы не признаемся. Шериф всех их забрал, и нам пришлось держать полицейскую машину на подъездной дороге целый месяц, чтобы они не лезли на участок.

Слыша его горький тон, я внезапно осознаю, как мне повезло, что я жила в Пенсильвании с бабушкой — анонимная, невидимая. Вдали от шума этого дела, от этой одержимости. Бабушка никогда не говорила о моём отце или его преступлениях. Никто в Аллентауне не знал и не заботился об этом деле.

Но Шипли…

Моё сердце болит за них. Я — дочь Габриэля Торна, но именно им, семье, даже не связанной с этим монстром, пришлось жить с последствиями, отвечать на вопросы и отражать подозрения все эти

— Отлично, он идёт сюда, — бормочет Коннор себе под нос.

И правда, Зед направляется к нам в своих потёртых кедах Converse. Но он спешит не ко мне, а к моей кузине.

— Джаззи, — раздражённо говорит он. — Ты не могла бы сказать Софии, что ключевое слово в «редакционной коллегии» — это коллегия. То есть, больше одного человека принимает все решения?

Жасмин даже не останавливается.

— Мы уже говорили тебе, что не будем использовать твою дурацкую подборку классического рока для озвучки, — бросает она через плечо.

— Ну, это было излишне грубо, — говорит Зед, поворачиваясь ко мне и Коннору.

— Ты в редколлегии? — не могу не спросить я. Зед не похож на того, кто заинтересован в школьной жизни.

— Нужно было что — то для заявлений в колледж, и это был единственный кружок, от которого меня не тошнило, — отвечает он, пожимая плечами.

— Что, нельзя использовать свой суперпопулярный сайт для заявлений?

Если он и слышит саркастическую нотку в моём голосе, он не комментирует это.

— Оказывается, колледжи не впечатлены тщательным исследованием и доскональным расследованием. По крайней мере, так говорит мой консультант. Она считает, что мне нужно больше социально — одобряемых занятий в резюме.

— Кон! Иди сюда, — кричит кто — то, и мой кузен бросает на Зеда настороженный взгляд, прежде чем уйти.

Когда мы остаёмся одни, Зед понижает голос, будто мы делимся тайной.

— Нам стоит как — нибудь поговорить об этом деле.

Я застываю.

— Зачем?

— Потому что ты новичок. А это значит, что у тебя свежий взгляд. Иногда это помогает. Я был на связи с семьями, особенно с Уайтами и Сингхами. Они отчаянно ищут ответы, и я хочу быть тем, кто их предоставит, но моё расследование немного застопорилось. У меня есть теория — ну, несколько, на самом деле — и я думаю, что близок к тому, чтобы понять, где находятся тела. Но, как я и сказал, свежий взгляд никогда не помешает.

Мой желудок сжимается.

— Ты правда разговаривал с семьями жертв об этом?

Он пожимает плечами, как будто это не имеет значения.

— Да, конечно. Они заслуживают знать, что происходит. Я здесь не для того, чтобы приукрашивать или держать кого — то за руку. Я здесь, чтобы найти правду. Мы должны принести этому городу завершение. И эй, если мы получим эти деньги — тем лучше, да?

— Ты не считаешь, что это немного бестактно?

— Слушай, я понимаю, ладно? Это печально. Но правда в том, что кому — то нужно делать грязную работу. У полиции было более десяти лет, чтобы найти эти кости, и они ничего не нашли. Пришло время кому — то другому выйти вперёд и найти настоящие ответы.

Тошнота поднимается к груди.

— Я не думаю, что это правильный способ. Ты говоришь об этих жертвах так, будто они тебе что — то должны, но это не так. Это не игра.

Он хмурится.

— Я не играю в игру. Я пытаюсь найти справедливость. Если ты слишком брезгливая для этого — дело твоё. Но чтобы ты знала, я бы поделился частью награды с тобой.

Частью. Я проглатываю горький смех. Жадный придурок. Я знаю, что Жасмин пытается сделать то же самое и найти тела, но почему — то, когда это делает этот парень, это кажется гораздо более мерзким.

Я делаю шаг назад, качая головой.

— Спасибо за предложение, но я переехала сюда около двух недель назад, и не хочу иметь к этому никакого отношения.

Не дав ему ответить, я ухожу, чувствуя, как за моей спиной сгущается напряжение. Я не останавливаюсь, пока не прохожу половину коридора с бешено колотящимся сердцем.

По пути на английский, который также служит классным часом в первые двадцать минут урока, я замечаю Эверетта у шкафчиков, мимо которых мне нужно пройти, чтобы попасть в класс. Он разговаривает с толпой своих друзей. Я уже привыкла к этому — я никогда не вижу его одного в школе. Можно сказать, это его свита.

Когда я приближаюсь, то слышу, как он говорит:

— Увидимся позже.

Затем он идёт рядом со мной.

— Привет.

В ту же секунду, как он произносит это слово, я это чувствую. Все в оживлённом коридоре оборачиваются, чтобы увидеть, что он задумал. Теперь они смотрят на меня, что является последним, чего я хочу.

— Привет, — бормочу я, ускоряя шаг. — Как дела, Эверест?

Кажется, он не замечает моего желания сбежать. Он не отстаёт от меня, когда я быстро сворачиваю за угол.

— Мне нравится, что ты дала мне прозвище. Это мило.

Чёрт. Я хотела, чтобы это его раздражало, а не чтобы это стало моим ласковым прозвищем для него.

К счастью, этот коридор намного тише. Теперь на нас смотрят всего несколько человек. Когда я подхожу к своему классу, он всё ещё со мной, поэтому я указываю на дверь.

— Это моя остановка.

— Точно, — говорит он, заглядывая внутрь.

Когда он кивает кому — то в знак приветствия, я слежу за его взглядом в сторону задней части класса и замечаю парня, который только что повернулся к окну. Он в чёрной футболке, сидит на парте, закинув ноги в армейских ботинках на стул. Это Чейз, плохой парень, друг Эверетта. Я уверена, что это он, хотя видела его всего пару раз. Его невозможно не узнать по золотистым волосам и накачанным бицепсам.

С каких это пор он в моём классе по английскому? Разве я не заметила бы его раньше?

— Ну так что?

Я отрываю взгляд и вижу, что Эверетт смотрит на меня. Он задал мне вопрос.

— Извини, что?

— Я спросил, занята ли ты в эти выходные.

Он настойчив. Это надо признать.

— Что ты предлагаешь на этот раз? Прогулка к озеру? Мороженое? — Мне кажется, что все вокруг затаили дыхание, слушая этот разговор. Этот парень — магнит для внимания.

— Не — а, ты не получишь десерт, пока не согласишься на полноценный ужин. — Он ухмыляется.

Я пожимаю плечами.

— Да, может быть.

Затем я поворачиваюсь, возможно, слишком резко, и вхожу в класс как раз в тот момент, когда звенит звонок. Чейз плюхается на свой стул, но по — прежнему смотрит в окно.

Я заставляю себя не задерживать на нем взгляд, но игнорировать его трудно. Он обладает той непринужденной сексуальностью, когда ему не нужно стараться, и все это знают. Он откидывается на стуле, вытягивая длинные ноги, на его губах играет лёгкая усмешка, будто он знает шутку, которую остальные не понимают.

Он внезапно поднимает голову, и его

Я отвожу взгляд, думая о том, зачем я вообще на него пялилась. Чейз Хедлунд — плохая новость. Я слышала, что его отстранили за распитие алкоголя на территории школы.

Но каким — то образом мой взгляд снова возвращается к нему, и я вижу, что он смотрит на меня — не совсем улыбаясь, но уголок его губ слегка приподнят в чём — то похожем на насмешку. Затем он опускает взгляд к телефону, выгоняя меня из своей орбиты. В школе Либерти все телефоны должны были оставаться в шкафчиках, иначе их конфисковали бы. Здесь нам разрешают носить их с собой, но пользоваться можно только на обеде или вне класса. Очевидно, Чейзу плевать на правила, потому что он всё ещё листает ленту, когда учитель входит в класс.

Мистер Моррисон из тех учителей, которым нравится звук собственного голоса, особенно когда он читает отрывки из «Макбета». Не проходит много времени, как я перестаю его слушать, уставившись в окно. Я смотрю на трепещущие листья и покачивающиеся ветви деревьев. Всё вокруг такое зеленое. Я не жду с нетерпением, когда листья опадут. Когда ветви обнажатся и превратятся в корявые, искривленные скелеты. Мне кажется, что зимой Старлинг выглядит уродливо. Но когда дело касается природы, уродство может быть таким прекрасным. Мне не терпится поснимать лес, когда похолодает и...

— Райан? Чейз? Я вас не утомляю?

Я вздрагиваю, выныривая из своих мыслей, и вижу кривую улыбку мистера Моррисона.

— Не хотите поделиться, что такого увлекательного за этим окном? Учитывая, что вы оба смотрели в него последние десять минут? — Учитель звучит не сердито, а скорее заинтересованно.

Позади меня Чейз не произносит ни слова.

Я ёрзаю на месте, пожимая плечами.

— Я просто, э — э, любовалась деревьями, — бормочу я, вызывая несколько смешков одноклассников. — Там, похоже, спокойно.

Мистер Моррисон поворачивается к окну. Он молчит мгновение. Затем внезапно улыбается, обращаясь к классу.

— Знаете что? Я думаю, ты права, Райан. Там действительно спокойно. — Он хлопает в ладоши. — Так, народ, хватайте вещи. Мы переносим дискуссионную часть сегодняшнего урока на улицу.

— Охренеть! — кричит один из мальчиков, но тут же получает замечание за сквернословие.

По классу пробегает волна возбуждения, мы собираем книги и рюкзаки. Все внезапно обрадованы обещанием свежего воздуха.

Мы выходим на улицу, в зелёный двор, где мистер Моррисон разбивает всех на пары и даёт каждой паре тему для обсуждения. Он даёт нам десять минут на разговор в частном порядке, прежде чем мы должны будем поделиться с остальной группой.

Меня ставят в пару с Чейзом, полагаю, в наказание за наши мечтания.

Мы располагаемся в тени высокого дуба. Я неловко прислоняюсь к неровному стволу и вытягиваю ноги. Чейз садится в нескольких футах от меня, выглядя скучающим.

— Итак… — вздыхаю я. — Вина.

Потому что, конечно же, мистер Моррисон дал нам тему вины. У вселенной больное чувство юмора и сверхъестественная способность залезать тебе в душу и вытаскивать самые тёмные секреты.

С тех пор как я приехала в Старлинг, всё, что я чувствую, — это вина.

— Что с ней? — спрашивает Чейз.

— Мы должны поговорить о ней.

— Так говори.

Стиснув зубы, я открываю свою потрёпанную копию «Макбета» и пролистываю её.

— Я думаю… ну не знаю… пьеса показывает, как вина способна полностью уничтожить человека, да? Морально. Эмоционально. Вина Макбета разъедает его изнутри и заставляет совершать всё более и более ужасные поступки.

Чейз пожимает плечами.

— И леди Макбет тоже не может от неё убежать. Она, по сути, становится тенью самой себя.

— Никогда этого не понимал, — удивляет он меня. — Я никогда не чувствую вины.

— Чушь.

— Это правда. Если я облажаюсь, я не ношу этот груз с собой. Я принимаю это и двигаюсь дальше.

Я не могу сдержать смех, который вырывается наружу.

Чейз вскидывает бровь.

— Что?

— Ничего. Просто подумала, как это забавно. Ты тут сидишь и никогда не чувствуешь вины, а я тем временем чувствую вину за то, чего даже не делала. Типа, от имени других людей.

— Тебе стоило бы перестать это делать, — лениво говорит он.

Я жду, что он продолжит обсуждение. Он не продолжает. Отлично. Мы сидим в тишине, пока мистер Моррисон не объявляет, что пора делиться с группой, но прежде чем мы начинаем, я замечаю вдалеке знакомый автомобиль.

Внедорожник Мэгги.

— Мистер Моррисон? — прерываю я. — Извините, но, э — э, там моя тётя.

Он переводит взгляд на длинную подъездную дорожку перед главным зданием. И действительно, тетя Мэгги выходит из машины со стороны водителя. Её появление вызывает у меня приступ тревоги.

— Можно мне узнать, зачем она приехала? — спрашиваю я учителя.

Он кивает.

— Да, но если вам нужно уйти, убедитесь, что она правильно вас отписала в офисе…

Я уже спешу вперёд, закинув рюкзак на одно плечо.

— Мэгги! — кричу я, когда она приближается ко входу.

Она поворачивается, её губы сжаты в строгую прямую линию, а не в её фирменную лучезарную улыбку агента по недвижимости.

— О, дорогая. Я как раз собиралась зайти за тобой.

— Почему? — спрашиваю я, ещё не подойдя к ней.

Она улыбается, но улыбка натянутая. Настолько натянутая, что кажется, будто она вот — вот треснет.

— Дай мне просто отпросить тебя, и мы поговорим.

Она уходит, прежде чем я успеваю возразить, и скрывается в школе. Я не иду за ней. Я жду снаружи, и тревога в моей душе нарастает. Что бы это ни было, дело срочное, иначе она подождала бы, пока я вернусь домой.

Если только это не то, о чём она не хочет, чтобы знали Жасмин и Коннор… Да. Вероятно, так. Дома сложно поговорить наедине, не вызвав у них подозрений.

А если она не хочет, чтобы об этом узнали её собственные дети, то речь может идти только об одном.

О моём отце.

Я проглатываю тошноту, подступающую к горлу. Мэгги появляется через минуту, берёт меня под руку и ведёт к внедорожнику. Её улыбка всё ещё присутствует, хотя её края подрагивают, и как только мы садимся в машину, она полностью исчезает.

— Нам нужно поговорить, — говорит она.

— О чём?

Она кладёт руки на руль, но не пытается завести машину.

— После того как ты ушла в школу, мне позвонил Аарон Беркли из Нэшвилла. — Это имя мне смутно знакомо, но оно не

Внутри всё сжимается. Я даже не могу представить, что ему нужно, но я знаю, что это не к добру. Мой отец не связывался со мной с тех пор, как отправил то третье и последнее письмо, когда мне было четырнадцать. По крайней мере, я так думаю. После того как я разорвала письма, я сказала бабушке, что если он когда — нибудь попытается связаться со мной снова, мне это неинтересно.

Наверное, логично, что он сделает последнюю попытку перед тем, как покинуть этот мир.

Я уже собираюсь сказать адвокату, чтобы он шёл к чёрту, когда Мэгги продолжает тихим, бесстрастным голосом.

— Он хотел узнать, будешь ли ты присутствовать на казни.

Глава 10

Торн — укол

Меня выворачивает. В прямом смысле. Мне приходится сдерживать горячую волну рвоты, клокочущую в горле.

— Он... что?

Сострадательный взгляд тёти подтверждает — мне не послышалось.

— Нет, — выпаливаю я. — Зачем ему вообще спрашивать меня об этом?

И каким же больным, извращённым человеком я должна быть, если отвечу:Конечно! Отличный способ провести субботу!

— Я знаю, — спокойно говорит она. — Я так и сказала мистеру Беркли. Но мне показалось, что я должна передать это тебе, раз уж он твой отец. И адвокатам нужен ответ сегодня к полудню, потому что нужно организовать всё для процедуры.

— Зачем я им там нужна? Я несовершеннолетняя. Это вообще разрешено?

— Разрешено, да. И я не знаю, зачем, но подозреваю, что это потому, что тела так и не нашли. Они надеялись, что перед смертью он расскажет, где их спрятал. Но он не рассказал, и я думаю, их надежда в том, что если ты будешь там, возможно, он...

Она замолкает, но я могу заполнить пробелы.Возможно, у него проснётся сострадание, и он даст этим семьям покой.

Я в шоке смотрю прямо перед собой.

— Что ж, у тебя есть мой ответ. Это грёбаное «нет».

В наступившей тишине я решаю, что лучше пойду в школу, чем буду продолжать этот разговор.

— Это всё? — спрашиваю я напряжённым голосом. — Потому что у меня сейчас урок фотографии, и я не хочу его пропускать.

Когда она кивает, я тянусь к дверной ручке.

— Хорошего дня, дорогая...

Я закрываю дверь, прежде чем она успевает закончить. Я даже не могу притворяться вежливой сейчас. Каждый мой шаг эхом повторяет мысль: меня только что пригласили на казнь моего отца.

По спине пробегает дрожь, и мне приходится буквально стряхнуть её с себя. Я спешу внутрь и ныряю в офис, чтобы снова отметиться, хотя мы так и не покидали территорию школы.

За стойкой стоит старшеклассник — помощник директора. Парень азиатского происхождения, которого я уже видела на одном из своих уроков. Кажется, на уроке французского. У него неудачная стрижка: волосы на затылке торчат в разные стороны.

— Уже вернулась? — спрашивает он, ухмыляясь.

Я рассеянно киваю. Я думаю о казни. О том, как иду по длинному пустому коридору. Сижу в тускло освещённой комнате за стеклом. Встречаюсь взглядом с отцом. Смотрю, как он лежит на столе, бьётся в конвульсиях и хрипит, пока не испускает последний вздох.

— Алло?

Парень щёлкает пальцами.

Я моргаю, выходя из этого хоррора в моей голове.

— Прости?

Он смотрит поверх моего плеча в сторону двери.

— Я сказал, где твоя тётя? Это она должна тебя отметить. Ты не можешь сделать это сама.

— О, я... — Я тупо смотрю в пространство. Кажется, я не могу думать ни о чём, кроме того, что меня пригласили посмотреть, как умирает мой отец. — Она уехала.

Он отмахивается.

— Ладно, я разберусь. — Он что — то пишет в журнале. — Я Тай, кстати. Ты в моём классе французского.

— Ага. Привет. Я Райан. Я...

— Новенькая. Поверь, мы все знаем. — Он смотрит на часы. — Ты должна успеть на конец классного часа. Или просто болтайся где — нибудь до следующего урока. Увидимся на французском.

— Увидимся.

Я выхожу из офиса и пытаюсь вспомнить, где находится корпус искусств. После недели занятий я должна бы знать, но я иду в обход, потому что всё, о чём я могу думать, — это мой отец, бьющийся на столе, как рыба на пирсе.

Желчь жжёт горло, и я внезапно сворачиваю к ближайшему туалету, не в силах сдержать тошноту. Я едва успеваю добежать до унитаза.

Когда я избавляюсь от каждого кусочка завтрака, то полощу рот и достаю из сумки мятную конфету. Затем я изучаю своё отражение в зеркале, надеясь, что не выгляжу как девушка, которую только что пригласили посмотреть, как её отец умирает от смертельной инъекции.

Я успеваю на урок фотографии за несколько минут до звонка и сажусь за стол. Желудок всё ещё скручивает, но по крайней мере в нём ничего не осталось, и меня больше не вырвет. Мистер Хикс раздаёт листы с заданием для нашего следующего проекта, но бумага передо мной расплывается, слова полностью теряются.

— Райан? — Голос Мар пробивается сквозь мой туман.

Я моргаю, понимая, что она разговаривала со мной. Она сидит рядом, набрасывая идеи для проекта, и смотрит на меня с ожиданием.

— Что?

— Что думаешь о моей идее? Я подумывала сделать серию об отражениях — типа зеркала, вода, окна, что — то в этом роде.

— О. Да, — бормочу я, не совсем понимая, что она говорит.

Я всё ещё в том внедорожнике с тётей, получив это жуткое приглашение. Сердце колотится, и как бы я ни старалась, я не могу сосредоточиться ни на чём другом.

Мар явно ждёт более развёрнутого ответа. Когда я не даю его, она хмурится.

— Ладно. А что насчёт твоего проекта? Ты решила, что будешь делать? Ты могла бы использовать то фото с птицей, да? То, что показывала мне на прошлой неделе?

Я знаю, что должна сказать что — то — что угодно, — но мои мысли слишком спутаны, внутренности всё ещё скручивает.

— Эй, ты вообще слушаешь? — Голос Мар становится резче, и когда я наконец смотрю на неё, в её взгляде читается обида.

— Извини. У меня много мыслей в голове, — говорю я.

Она снова ждёт, что я продолжу, но я не знаю, что сказать. Я не могу рассказать ей о казни, об убийце, который меня породил, о мерзком чувстве в желудке.

Она вздыхает, отворачиваясь от меня. Я знаю, что расстроила её, но не могу заставить себя объясниться. Не могу даже придумать правдоподобную ложь.

И вот, когда я уже

Тай даже не пытается скрыть, что подслушивает, и смотрит на меня с сияющим лицом.

— А, Торн — укол. Ты празднуешь?

— Что?

Торн — укол? Боже, это не может означать то, что я думаю. Мой желудок просто не знает передышки. Кажется, он не переставал скручиваться с самого утра.

— Ну, серийный убийца? Старлингский Потрошитель? — Тай ухмыляется. — Скоро получит иглу. В эти выходные куча вечеринок в честь этого. Мы называем их Торн — уколами.

Ужас закручивается в моём животе. Я не знаю почему. Мой отец, безусловно, заслуживает смерти за то, что сделал. Но... праздновать его смерть? Разве его казнь — повод для праздника? Это так извращённо и неправильно. Как бы ужасен он ни был, он всё ещё тот человек, который заботился обо мне первые семь лет моей жизни, лучше, чем мог бы любой отец. Я никогда не смогла бы праздновать его смерть.

Я бы никогда не сделал тебе больно, Габби. Никогда.

Я чувствую, как кровь отливает от лица, и надеюсь, что Тай этого не замечает.

— Э — э. Это звучит...

— Варварски? Гротескно? — подсказывает он. — Да, это именно так. Но люди в этом городе — кровожадные ублюдки.

— Ты в том числе?

Тай пожимает плечами.

— Я? Я больше интересуюсь деньгами, чем кровью. Ты слышала о награде в миллион долларов? Вот это я понимаю.

— Мистер Ченг, — укоряет наш учитель. — Меньше разговоров, больше спряжений.

Тай обиженно замолкает. А у меня щиплет глаза. Боже, мне просто хочется плакать. Я не могу убежать от этого, куда бы я ни пошла, с кем бы ни заговорила.

Я сижу, опустив голову, и пытаюсь сосредоточиться на учебнике французского. Но мысленно я за сотню миль отсюда, в тюрьме, в той комнате, где я смотрю, как мой отец — человек, подаривший мне жизнь, — навсегда покидает этот мир.

Тюремное письмо Торна № 2

Источник: «Дело против Габриэля Торна», документальный фильм ABC.

Мой маленький воробушек,

Интересно, прочтёшь ли ты это письмо и поймёшь ли, по — настоящему поймёшь, как всё было на самом деле. Они будут рассказывать тебе обо мне, о них, о моих красивых воробушках, но они никогда не поймут. Никто никогда не понимает. Они всё перекручивают и копают, пока правда не становится чем — то чудовищным. Но ты… ты увидишь, правда? Ты поймёшь. Ты знаешь лучше, чем кто — либо, что воробушки — хрупкие создания. Им нужна защита, и они выбрали меня для этого. Я уберёг их от вреда. Я не причинял им боли, не в том смысле, которым они заполняют твою голову. Я заботился о них и любил их, а разве можно осквернять свои самые драгоценные владения? Нельзя. Они должны оставаться чистыми и нетронутыми, чтобы парить. Со мной они были в безопасности, вдали от всего шума. Я до сих пор вижу их… их глаза, такие широкие и доверчивые, как они смотрели на меня. Сначала они не понимали. Как они могли? Но со временем наступил покой. Тишина. Они были драгоценны. Каждая. Как держать в руках птичье яйцо, зная, как легко можно его раздавить, если захотеть, но я не хотел. Я был нежным. Осторожным. Вот чего они не видят. Даже сейчас я помню их лица, как сон. Прекрасный сон, где всё — свет и неподвижность. Я вижу их, вижу их даже сейчас, и знаю, что они в безопасности, спрятаны от чужих глаз. Я уберёг их. Я никогда не давал им страдать. Ни на мгновение. Я любил их так, как никто другой не мог, и я дал им покой. ОНИ будут говорить тебе, что я делал вещи, которые я не мог, не стал бы делать. Они пытаются очернить меня своими грязными кистями, но я знаю правду. Я любил их слишком сильно, чтобы позволить миру запустить в них свои когти. Я держал их рядом, а затем отпустил на свободу, и теперь они всегда со мной, мои красивые воробушки, в целости и сохранности. Я хочу, чтобы ты чувствовала это, будто они здесь, сейчас, часть нас, всегда. Не позволяй им отнять это у нас. Это всегда было ради них.

С любовью,

Папа.

Глава 11

Сара

Неделя тянется мучительно медленно. Эверетт продолжает мне писать, а я продолжаю игнорировать его, к большому неудовольствию Жасмин. Она также не в восторге от моих новых друзей. Мар с урока фотографии и Тай с французского — единственные ученики, с которыми я действительно нашла общий язык. Они приземлённые, немного творческие, немного странные, но с ними весело. И, как выяснилось, они уже были друзьями, а значит, я не чувствую себя неловко в роли третьего лишнего. Скорее, я третье колесо.

В четверг Мэгги забирает нас после школы, потому что Жасминочень — очень — оченьнужно купить новые серьги к завтрашней футбольной игре.

— Я хочу в «Hi — Lites», — говорит Жасмин с заднего сиденья внедорожника. — Так что паркуйся там.

— Я буду так рада, когда вы обе получите права и мне не придётся быть вашим личным шофёром, — стонет Мэгги и паркуется на стоянке у небольшого открытого торгового центра за пределами центральной улицы. До сегодняшнего дня я понятия не имела, что этот маленький торговый центр вообще существует. По словам Жасмин, это одно из двух мест тусовки для местных подростков, а второе — набережная озера.

Жасмин надувает пузырь из жвачки и лопает его пальцем.

— Ну, ты могла бы просто дать Райан машину, знаешь. Она могла бы нас отвезти. Правда, Райан?

Я колеблюсь. Прошло много времени с тех пор, как у меня была мать, с которой можно было ходить по магазинам, и тётя Мэгги — самое близкое к этому, так что, честно говоря, меня не беспокоит отсутствие свободы.

— Может, в следующий раз.

Мэгги глушит двигатель и смотрит на меня, прежде чем я успеваю открыть пассажирскую дверь.

— Я забыла сказать, что ищу помощницу в свой офис. Работать нужно будет после школы, может, пару дней в неделю. Просто бумаги, отвечать на сообщения и обновлять

— Серьёзно? — Я думала о том, чтобы устроиться на работу, но предполагала, что это будет фастфуд. Так было бы намного лучше. — Конечно, я бы с удовольствием. Спасибо.

— Чудесно! Как насчёт того, чтобы начать в понедельник?

— Отлично.

Мы все выходим из машины, пока Жасмин рассказывает о том, что в «Hi — Lites» самые милые серьги и одежда. Когда мы подходим к витрине, достаточно одного взгляда на цветочные сарафаны в окне, чтобы понять — это не для меня.

Коннор указывает на спортивный магазин.

— Я буду там, — говорит он и уходит.

Как бы я ни хотела вписаться в компанию женщин Шипли, примерять на себя кружевные платья кажется мне судьбой хуже смерти. Я замечаю кофейню в центре площади — крутое местное заведение, которое выглядит более приветливо, чем «Старбакс».

— Можно я схожу туда? Я сегодня не обедала и умираю с голоду.

Лицо Жасмин вытягивается, но Мэгги говорит:

— Конечно, если хочешь. — Она поднимает телефон. — Проверь свои сообщения.

— Проверю.

В кофейне полно народу. Я встаю в очередь и заказываю карамельный латте и маффин. Когда я разворачиваюсь с заказом в поисках столика в углу, я вижу, как в дверь входят двое красивых парней.

Эверетт и Чейз.

Мне никак не избежать их. Они замечают меня почти сразу.

— Привет, Близнецы, — тянет Эверетт.

Отлично. Теперь он думает, что раз я называю его Эверестом, он может отвечать тем же. Я должна была знать, что так и будет.

— Привет.

Он кивает в сторону Чейза.

— Ты знаешь Чейза?

— Да, мы в одном классе, — уклончиво говорю я.

— В двух. Английский и математика, — бормочет Чейз.

Он ещё и на математике со мной? Как этому парню удаётся появляться в школе пару раз за неделю и его не выгоняют?

— Круто, — говорит Эверетт, уголок его губ приподнимается, обнажая дьявольски милую ямочку. — Ты уже подумала над моим приглашением на ужин?

— Только об этом и думаю.

Это заставляет его усмехнуться.

— Ты думаешь, что сарказм меня отталкивает, но это не так.

Рядом с ним Чейз смотрит на меня. Его язык тела говорит мне, что он умирает от желания уйти от этого разговора.

— В любом случае, — говорю я, поднимая свой латте и маффин. — Мне лучше…

Как раз в этот момент дверь за ними распахивается, и входит Никки, нагруженная пакетами с покупками.

— Ты взял мне чай, Эв?

— Собирался.

Её взгляд скользит по мне.

— О. Понимаю, в чём была задержка, — усмехается она. — Может, начнёшь думать другой головой — ну, той, что между плеч — для разнообразия?

Если слова Никки и задели Эверетта, он не подаёт вида.

— Остынь, мелкая. Я иду. Пока, Райан.

Они с Чейзом направляются к очереди, а Никки продолжает разглядывать меня с ног до головы.

— Я не понимаю, — наконец говорит она.

Меня явно оскорбляют, но я не понимаю, в чём причина. Поэтому я говорю:

— Жасмин в «Hi — Lites». Ты её видела?

— Нет, она там? Чёрт. Что эта сучка думает о себе, когда делает покупки без моих советов?

— Э — э, да. Я не знаю. Увидимся.

Я сбегаю, оставляя за спиной брата и сестру Джеймсов и хмурое лицо Чейза Хедлунда. Я решаю поглазеть на витрины, пока наслаждаюсь едой. Проблема в том, что через каждые несколько шагов мне кажется, что на меня смотрят. Каждый раз, когда я оглядываюсь, я узнаю кого — то из школы.

Доев маффин, я бросаю обёртку в мусорку и перехожу улицу в центральную часть города. Центр Старлинга начинает мне нравиться. Он действительно милый: старомодные фонари с американскими флагами, парковые скамейки и ограждения вокруг деревьев. На городской площади напротив часовой башни есть маленький фонтан со статуей генерала Гражданской войны, о котором я никогда не слышала. Я пытаюсь прочитать его имя на табличке, когда мой телефон вибрирует.

Я достаю его и вижу сообщение от Эверетта.

Эверест:Ты сегодня выглядишь офигенно горячо.

Жар заливает мои щёки. Я ненавижу то, что он на меня так действует. Школьный квотербек, из всех людей. По крайней мере, у Марко хватило ума не быть королём нашей школы в Аллентауне. Мы могли встречаться, и никто не шептался об этом.

Эверест:Я хотел сказать тебе это сегодня на уроке, но ты изо всех сил старалась меня игнорировать.

Он прав. Так и было.

Вместо того чтобы отвечать, я убираю телефон обратно в сумку и прохожу мимо нескольких антикварных и комиссионных магазинов — это больше в моём вкусе. Что — то в том, чтобы давать старым вещам новую жизнь, всегда привлекало меня.

Я нахожу Мэгги у «Старбакса», она листает телефон. Она рассказывает мне больше о работе и о том, что я могу помогать ей на показах домов, если захочу. Она всё ещё болтает, когда кто — то выходит из одного из магазинов впереди. Это высокий мужчина с тёмными волосами и пронзительными ледяными голубыми глазами. Он замечает нас, машет рукой и направляется прямо к нам. Я его не узнаю, но чем ближе он подходит, тем отчётливее мне кажется, что я его знаю.

— Как дела, Мэгги? — говорит он в качестве приветствия, но его улыбка кажется немного натянутой.

— Всё хорошо, Джей — Пи. — Она касается моей руки. — Это моя племянница, Райан. Она недавно переехала к нам.

— А, Райан. Рад наконец познакомиться. Кажется, мой сын упоминал тебя пару раз.

Его сын? Что — то щёлкает, и теперь я вижу это. Сходство. Он выглядит знакомым, потому что похож на Эверетта. Это его отец.

Я выдавливаю вежливую улыбку.

— Приятно познакомиться.

— Как дела у Дэна? — спрашивает он у тёти, и снова я чувствую перемену в его настроении.

— У него всё отлично.

Взгляд Джей — Пи скользит по мне.

— Мы с твоим дядей учились в одной школе. Мы давно знакомы.

Я неловко киваю. В воздухе чувствуется странное напряжение, когда он упоминает Дэна. Интересно, они не ладят друг с другом?

— Итак, Райан, как ты относишься к собакам?

Я застигнута врасплох резкой сменой темы.

— К собакам? Как к породе или вообще?

Джей — Пи теперь выглядит искренне заинтересованным. Воодушевлённым.

— Я управляю приютом для животных в Старлинге, — объясняет он. — И нам всегда нужны лишние руки, чтобы помочь. Собакам нужно больше прогулок и внимания, так что я постоянно ищу новых волонтёров.

— О. Круто. Это звучит весело, на самом деле, — говорю я,

Я люблю собак. Я всегда хотела одну, но у бабушки была сильная аллергия, и, похоже, Мэгги унаследовала этот ген, потому что Шипли тоже не могут завести собаку. У Джесс был большой глупый золотистый ретривер, который сидел у меня на коленях и смешил меня своими выходками. Фух. Я скучаю по Тако.

— Отлично! — говорит Джей — Пи. — Тогда заходи в любое время. У нас полно псов, которые будут рады компании. — Он кивает моей тёте. — Рад был видеть тебя, Мэгги.

Он уже поворачивается, чтобы уйти, когда Никки внезапно топает к нам, её лицо искажено гримасой.

— Пап, мы можем уже пойти? Я жду целую вечность, — резко бросает она.

— Извини, дорогая, — говорит Джей — Пи. — Я тут немного задержался.

Она скрещивает руки на груди, даже не утруждая себя тем, чтобы заметить меня или тётю, хотя она прекрасно знает, что мы обе стоим здесь.

— Ну, ты закончил болтать или мне развернуть спальник и устроиться поудобнее на тротуаре? Потому что мне смертельно скучно.

Напряжение взлетает до небес. Тон Никки резкий, пропитанный раздражением. У меня мурашки по коже. Мой собственный отец — настоящий убийца, и я всё равно никогда не говорила бы с ним с таким неуважением.

Джей — Пи слегка морщится, но ничего не отвечает. Вместо этого он выдавливает улыбку и поворачивается ко мне.

— Я сейчас, — говорит он дочери.

— Спасибо, — фыркает она, прежде чем уйти.

— Мне очень жаль. — Джей — Пи оглядывается через плечо на Никки, которая доходит до красного пикапа, припаркованного неподалёку. — У неё переходный возраст. — Он говорит легко, но я вижу усталость в его глазах.

Мэгги кивает с искренним сочувствием.

— Подростки — это тяжело.

Несмотря на то что я сама подросток, я не могу с ней не согласиться. Я не могу представить, каково это — воспитывать таких девушек, как Никки и Жасмин.

Джей — Пи вздыхает, потирая затылок.

— В любом случае, если захочешь зайти в приют, ты всегда будешь желанной гостьей, Райан. Ещё раз извини за Никки.

Он бросает на нас извиняющийся взгляд, прежде чем присоединиться к дочери, которая стоит у его пикапа и нетерпеливо постукивает ногой. Мне становится немного жаль его. Никки Джеймс — та ещё штучка. Капризная девчонка, каких поискать.

Мэгги явно согласна, потому что она понижает голос и говорит:

— Из всех лучших подруг, которых могла выбрать Джаззи...

Я прячу улыбку.

— Ты не в восторге.

— А ты была бы?

Я не могу сдержать смех.

— Нет.

— По крайней мере, Джиллиан — милая. Надеюсь, это компенсирует. — Мэгги улыбается в ответ, затем переводит взгляд на телефон. — Джаззи нужен совет по серьгам. Ты идёшь или ещё погуляешь?

— Погуляю, — отвечаю я, и она кивает, не возражая.

— Встретимся у машины через тридцать минут?

— Договорились.

Я ухожу, иду по тротуару, разглядывая витрины, пока не дохожу до конца Мейн — стрит. На Т — образном перекрёстке я смотрю через дорогу и замечаю голые деревья, парковые скамейки и широкий газон за кованой оградой. Сначала я думаю, что это ещё один парк, пока не замечаю надгробия.

Это кладбище Старлинга.

Что — то притягивает мои теперь уже нетвёрдые ноги туда. Я никогда не была на похоронах матери — меня увезли в Аллентаун до того, как они состоялись, — но я представляю, что это был цирк для прессы. Всё, что сказала мне бабушка, — что она похоронена где — то в городе.

Здесь.

Меня тянет туда, так же как тянуло к дому, я боюсь того, что увижу, и того вихря эмоций, который это вызовет, но мне всё равно нужно это увидеть.

Прогуливаясь среди надгробий, я читаю каждое имя, пока наконец не дохожу до маленького памятника, плиты, чуть приподнятой над землёй, наполовину заросшей сорняками. Трава перед ним стёрта, что говорит о том, что за эти годы у него было немало посетителей, вероятно, подкастеры вроде Зеда и другие одержимые этим мрачным делом. На камне ничего нет, кроме двух дат и имени.

Сара Мейфейр.

Они использовали её девичью фамилию. Логично. Бабушка скорее сожгла бы весь город дотла, чем позволила бы называть свою убитую дочь Сарой Торн.

Я смотрю на имя моей матери, позволяя воспоминаниям о последней встрече с ней захлестнуть меня. Она была такой взволнованной, бегала по дому, пытаясь собрать вещи до его прихода. Я ей не помогала — на самом деле, я, наверное, была помехой, потому что не понимала, что происходит. Я хотела перекусить. Хотела, чтобы она поиграла со мной. Хотела, чтобы она перестала меня пугать, а она пугала, с этим безумным взглядом в глазах.

Если бы я её не задерживала...

Ну, всё было бы по — другому. Мы могли бы успеть убежать.

Инстинктивно моя рука тянется к бриллиантовому кулону на шее, и глаза наполняются слезами, когда я вспоминаю, что его нет. Он пропал.

«Мне так жаль, — шепчу я. — Мне так, так жаль. Ты должна быть здесь. Ты должна быть со мной».

Когда слёзы начинают течь, обжигая щёки, я понимаю, что делаю, и украдкой проверяю, одна ли я. Я вытираю лицо и заставляю себя уйти, выбираясь с кладбища. К тому времени как я возвращаюсь к машине, Жасмин, Коннор и Мэгги уже там.

— Где ты была? — требовательно спрашивает Жасмин.

— Я писала тебе несколько раз, — говорит тётя. Она звучит не сердито, только обеспокоенно. — Телефон был разряжен?

— Извините. Я забыла проверить.

— Тебе нужно увидеть платье, которое я купила. Оно огонь, — говорит Жасмин, роясь в одной из нескольких сумок у её ног.

— Я думала, ты хотела купить только серьги, — говорю я с улыбкой.

— Не бывает «только серёг», — бормочет Мэгги себе под нос. — Давайте, ребята. Поехали.

По дороге домой я молчу, глядя на проплывающий за окном пейзаж. Когда мы возвращаемся в дом, я хватаю из спальни кофту на молнии, затем иду в прихожую и меняю ботинки на платформе на кроссовки.

— Ты куда? — спрашивает Жасмин из дверного проёма.

— Хочу поискать ожерелье, пока не стемнело.

Её лицо смягчается.

— Слушай, я знаю, что была полной стервой по этому поводу в выходные, но мне правда жаль, что ты его потеряла. Я знаю, он был для тебя важен.

Она понятия не имеет, насколько.

— Спасибо.

— Я бы помогла тебе поискать, но София и, фууу, — она кривится, — Зед придут, чтобы обсудить дела по ежегоднику.

Это ещё одна причина сбежать из дома. Я не хочу иметь ничего общего с Зедом и его одержимостью Габриэлем Торном.

Я выхожу

И меня разрывает от осознания того, что если бы не я, она, возможно, была бы жива сегодня.

Глава 12

Новая кровь

Я бегу через лес, кричу о помощи, пока острые как бритва камни раздирают мои босые ноги.

Я знаю этот сценарий. Так что хотя я вижу впереди поляну в лесу, я не чувствую облегчения. Я знаю, что будет дальше. И всё же мои ноги не могут перестать бежать туда.

Все происходит как всегда. Не успеваю я броситься вперед, как чьи — то руки хватают меня под мышки и оттаскивают назад. Я смотрю на кроны деревьев, на разноцветные скворечники, свисающие с деревьев, обрамляющие безмятежное лицо моего отца, когда он говорит: «Вот и ты!» — и целует меня в висок, а его пальцы щекочут мне ребра.

Я пытаюсь увернуться от щекотки, визжа от смеха. Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него, и именно тогда я их вижу. Свисающими с деревьев.

Не скворечники.

Тела.

Их шестеро. Все женщины, их длинные волосы закрывают глаза, головы запрокинуты под неестественным углом. Они висят там, бледные и мёртвые.

— Тебе нравятся мои маленькие воробушки, Габби? Хочешь присоединиться к ним?

Прежде чем я понимаю, бечёвка обматывается вокруг моей шеи, затягиваясь, пока я не перестаю дышать…

Я просыпаюсь с хрипом и кашлем, хватаясь за шею, пытаясь освободиться от запутавшейся верёвки.

— Ого! — говорит Жасмин в темноте. В мгновение ока она оказывается рядом со мной. — Ты в порядке? Опять кошмар?

Кошмар. Вот и всё. Это только в моей голове.

Мои пальцы всё ещё сжимают простыни. Разжимая их, я киваю, вдыхая воздух, пытаясь успокоиться.

— Всё хорошо, — говорит Жасмин, неуклюже похлопывая меня по спине, будто она понятия не имеет, что делать со своей сумасшедшей кузиной. — Всё нормально. Это был просто сон. Ты в порядке.

— Да. — Я проглатываю панику и выдавливаю улыбку. — Спасибо. Я знаю.

— Ты уверена, что всё хорошо? Хочешь поговорить об этом?

Это последнее, чего я хочу.

— Нет. Но спасибо.

Через две минуты она уже снова храпит. Я не могу уснуть. Вместо этого я смотрю сквозь жалюзи, как светлеет небо. Затем хватаю телефон и проверяю время. Едва шесть. Я решаю, что больше не усну, поэтому встаю, переодеваюсь в кофту и джинсы и выхожу на тропу.

Снаружи почти темно, но над головой виден узкий серп луны, и я уже хорошо знаю эту дорогу. Я нахожу место на скалах, откуда открывается вид на долину со Смоки — Маунтинс вдалеке, и жду восхода солнца.

Пока я жду, на тропинке раздаются шаги. Я узнаю их раньше, чем вижу самого человека, — это Эверетт.

Он замечает меня и расплывается в радостной улыбке.

— Привет, — говорит он, замедляя шаг. — Что ты тут делаешь так рано?

— Фотографирую, — машинально отвечаю я, прежде чем осознаю, какая я идиотка. Я была так потрясена этим сном, что забыла взять с собой фотоаппарат.

Он замечает это, и его улыбка становится шире. Но он не говорит об этом ни слова.

— Я надеялся увидеть тебя здесь.

— Правда? — Как бы я ни ценила то, что он не играет в игры, я сама не прочь в них поиграть. Потому что я не говорю ему, что приходила сюда почти каждое утро, тоже надеясь его увидеть. Я перестала искать своё ожерелье в этом лесу, но всё равно продолжаю возвращаться.

— Ага. Подумал, что ты, может, вышла на прогулку. Я хотел пригласить тебя на завтрак. Мой отец готовит блины.

— Мне нужно собираться в школу.

— Автобус будет только через два часа, — указывает он. — И если ты опоздаешь, я могу тебя подвезти.

Я колеблюсь. Его участок находится по соседству с Шипли, совсем недалеко. И после этой недели мне бы не помешало отвлечься.

— Я не знаю… — начинаю я, но он перебивает меня своей лёгкой улыбкой.

— Давай. У нас много еды, и собаки тебя полюбят.

Собаки. Это меня зацепило.

— Ладно, — сдаюсь я, — но я не могу оставаться надолго.

— Договорились.

Мы идём через лес в тишине, его присутствие странно успокаивает, несмотря ни на что. Вскоре тропа перестаёт быть похожей на тропу и больше напоминает сельскую местность. Мы проходим мимо идиллической деревянной беседки и старого колодца для желаний. Кострища. Несколько больших грядок в тени старых деревьев.

Снаружи дом Джеймса покрыт облупившейся белой краской, а скрипучее крыльцо выглядит так, будто пережило немало гроз. Боковой двор огорожен, и, когда мы подходим ближе, я слышу лай еще до того, как вижу собак.

Несколько из них бегут к забору, виляя хвостами, и я не могу не улыбнуться.

— Они все из приюта? — восклицаю я.

— Не — а, это временные постояльцы, — объясняет Эверетт. — Папин побочный бизнес. Они спят в вольерах. Наших спасённых животных встречают как королевских особ. Они в доме.

Когда мы заходим внутрь, я чувствую запах блинчиков и освежителя воздуха. А ещё едва уловимый запах мокрой собаки, но это не так уж плохо. В доме тесно, но не грязно. Стены увешаны семейными фотографиями, некоторая мебель исцарапана, несомненно, собаками.

Кстати, о собаках — они повсюду. Большие, маленькие и всех промежуточных размеров.

Первая собака, которая бежит ко мне, — лохматая помесь немецкой овчарки с одним висячим ухом. Её хвост виляет так сильно, что кажется, вот — вот взлетит. Эверетт говорит мне, что её зовут Макс, и по тому, как она прижимается ко мне, как только я её глажу, я понимаю, что она ласковая.

Затем проносится маленький бойкий терьер, его короткие ноги движутся так быстро, что он почти размывается.

— Это Рокет, — говорит Эверетт с ухмылкой. — В нём больше энергии, чем ума.

В углу на собачьей лежанке развалился большой старый золотистый ретривер с седой мордой.

— Это Белла, — говорит Эверетт, его голос смягчается. — Она с нами дольше всех. Спасённая с того времени, когда папа только открыл приют.

Есть ещё пара собак — коренастый бульдог по кличке Дюк, который довольно урчит, когда я чешу ему спину, и гладкий чёрный лабрадор по кличке Шэдоу, который наблюдает за всем спокойными, умными глазами. Собаки явно правят здесь — одеяла и игрушки разбросаны по полу гостиной, миски

На кухне мы находим Джей — Пи, переворачивающего блины на плите. Его лицо озаряется, когда мы входим.

— Ну, привет, Райан!

Я неловко улыбаюсь, всё ещё не совсем уверенная, как себя вести с отцом Эверетта, особенно после странного напряжения между ним и моей тётей. Но он такой дружелюбный, что трудно не ответить взаимностью.

— Привет. Спасибо, что пригласили.

Джей — Пи отмахивается, ставя тарелку с блинами на стол.

— Ты всегда здесь желанная гостья. И теперь, когда я знаю, что ты любишь собак, я рад, что ты познакомишься с нашей командой.

Прежде чем я успеваю ответить, лохматый пёс с большими карими глазами подбегает и тыкается носом мне в ногу. Я приседаю, чтобы погладить его, и Джей — Пи усмехается.

— Это Стив. Он весёлый мальчик.

— Я вижу, — говорю я, почесывая Стива за ушами, пока его хвост стучит по полу.

Эверетт садится напротив меня, берёт блин и поливает его сиропом.

Как только я начинаю расслабляться, атмосфера меняется. Никки входит в крошечной юбке и ещё более крошечном топе, её джинсовая куртка накинута на сумку, висящую на плече.

Её лицо искажается в раздражённой гримасе, как только она видит меня.

— Серьёзно? Теперь у нас подружки Эва заходят до семи утра? По крайней мере, у Софии хватало ума не появляться раньше восьми. — Она плюхается за стол и берёт вилку. Её ногти, как обычно, кроваво — красные.

Я чувствую, как краска заливает мою шею.

Джей — Пи бросает на неё предупреждающий взгляд.

— Будь вежлива.

Она сверлит отца взглядом.

— Как скажешь.

— Не обращай на неё внимания, Райан, — говорит он. — Она просто злая, потому что учитель математики заставляет её приходить в школу на час раньше всю неделю на дополнительные занятия.

— Чёртов мистер Рубен, — бормочет Никки.

Я выдавливаю слабую улыбку, но напряжение от язвительного комментария Никки остаётся. Я чувствую себя не на своём месте, хотя Эверетт и Джей — Пи стараются вовлечь меня в разговор. Стив снова тыкается носом в мою руку, и я машинально глажу его, пытаясь сосредоточиться на собаках, а не на угрюмом настроении Никки.

Когда мы заканчиваем завтракать, Джей — Пи откидывается на стуле и с надеждой смотрит на меня.

— Я знаю, что вчера уже предлагал тебе стать волонтёром в приюте, но если хочешь, у меня есть оплачиваемая должность на неполный день. Всего несколько часов в неделю, ничего слишком обременительного.

— Правда?

— Абсолютно. Подумай. Ты бы отлично справилась.

Эверетт подмигивает мне.

— Соглашайся. Сделай собак счастливыми.

Никки фыркает из — за стола.

— Боже, ты можешь быть хоть немного менее очевидным, Эв? Спойлер, Шипли: он хочет залезть к тебе в трусы.

— Заткнись, Никки, — резко бросает он, впервые теряя свой невозмутимый вид.

Джей — Пи хмурится.

— Всё, хватит. Никки, если ты не можешь быть вежливой, тебе незачем здесь сейчас находиться.

Она с визгом отодвигает стул.

— Как скажешь, — говорит она, топая к двери.

Я тоже отодвигаю свой стул.

— Мне пора.

— Нет... — начинает Эверетт, но я уже на ногах. Он вздыхает и тоже встаёт. — Я провожу тебя до дома.

— Тебе не нужно...

— Я хочу, — перебивает он, и мы направляемся обратно к тропе.

Какое — то время мы снова идём молча. Он слишком близко, и это не очень комфортно. А может, дело в том, что у него такие широкие плечи, что его тело почти касается моего.

Примерно на полпути к дому Шипли Эверетт искоса смотрит на меня и говорит:

— Вот в чём дело, Близнецы.

— Мне не нравится это прозвище.

— Да, нравится, — говорит он, и чёрт бы его побрал, он прав. Оно мне действительно нравится. — В общем, дело в том, что я прожил в этом городе всю жизнь. Я знаю всех. Буквально всех, и это не преувеличение. Ты представляешь, как это скучно — знать всех? — Он издаёт драматический стон, а затем одаривает меня игривой улыбкой. — Мне нужна новая кровь. Мне нужна ты.

Я смеюсь.

— То есть я для тебя всего лишь новая кровь? Развлечение?

— Не — а. Я шучу. Но ты кажешься крутой. С тобой легко. Я просто хочу узнать тебя получше.

Во мне застревает нежелание. Позволить ему узнать меня — худшее решение, которое я могла бы принять.

Но... может, ничего страшного не случится, если я узнаю его немного лучше.

— Твой отец мне очень нравится, — говорю я.

Он моргает от внезапной смены темы.

— Да? Он ничего, наверное.

— А что насчёт твоей мамы? Ваши родители в разводе?

Его улыбка не совсем исчезает, но ямочки — да.

— Она умерла, когда я был маленьким.

— О. Мне жаль.

— Спасибо, но это было давно. Моему отцу было нелегко растить нас одному. Ну, ты видела мою сестру. — Он сухо смеётся. — Но у нас всё хорошо. Ты тоже потеряла маму, да?

Моё горло сжимается, пока я подкармливаю его историей, которую придумала Мэгги.

— Она погибла в автокатастрофе.

— Чёрт. Это тяжело. Мне тоже жаль.

В его голосе слышится неподдельная искренность. Он не похож на типичного качка, популярного спортсмена, каких я знала в Аллентауне. Он кажется таким искренним, что я не могу не придвинуться к нему поближе. Эверетт замечает это, и на его лице появляется озорная улыбка.

— Так что мне нужно сделать, чтобы убедить тебя пойти со мной на свидание? Может, снять футболку, чтобы подсластить сделку?

У меня отвисает челюсть.

— О боже. Пожалуйста, не надо.

Он запрокидывает голову и смеётся, и я не могу сдержать улыбку, потому что этот парень не только симпатичный и приземлённый, но ещё и довольно забавный. Полный комплект. Неудивительно, что девушки сходят по нему с ума.

Я придвигаюсь еще ближе, облизываю губы, и он тоже подается вперед, повторяя мой жест. Он собирается меня поцеловать. От этой мысли у меня учащается пульс.

Но затем реальность обрушивается на меня, заставляя поспешно отступить. Я не могу этого сделать. Я не могу слишком сближаться ни с кем в Старлинге.

Я стараюсь говорить непринуждённо.

— Так, э — э, чем ты собираешься заниматься после выпуска?

Он прочищает горло, снова проводя рукой по волосам. Я начинаю замечать, что он делает это, когда неуверен в себе.

— Э — э, я? Поступаю в Алабаму.Ролл Тайд.

— Правда?

— Ага, полная стипендия за футбол, — говорит он со скромным пожиманием плеч. — А ты?

— Я не думаю, что колледж для меня. Я, наверное, буду путешествовать.

— Вернешься в Европу? — Он, кажется, очень заинтересован в этом. Во мне. Это такой приятный контраст с Марко,

— Я подумываю о том, чтобы попутешествовать по стране с камерой. Посмотрим, куда меня занесёт.

Он смотрит на меня, выглядя слегка озадаченным. Это тревожит.

— Что?

— Ничего. Извини. Я просто подумал, какая ты крутая. Хотел бы я быть таким же смелым. — Он снова останавливается, преграждая мне путь. — Но насколько ты на самом деле смелая?

Я подозрительно смотрю на него.

— Что это значит?

— Если бы ты была по — настоящему смелой, ты бы пошла со мной на свидание завтра вечером. Хочешь увидеть страну, да? Ну, почему бы не начать со Старлинга во всей его красе? Обещаю, я отведу тебя в самое крутое место в городе.

Я не убеждена.

— И где же оно?

Он поджимает губы, «застёгивает их на молнию» и выбрасывает ключ. Я сверлю его взглядом.

— Это значит «да»? — подначивает он.

Проходит несколько секунд, прежде чем я неохотно отвечаю. Это не самый восторженный ответ, но другого он не дождётся.

— Ладно.

Глава 13

Мост

— Ты должна рассказать мне всё! — умоляет Жасмин на следующий вечер, когда я делаю причёску перед зеркалом в нашей спальне. — Куда, он сказал, он тебя повезёт?

Я пожимаю плечами.

— Он не сказал.

— Наверное, на озеро. Туда все ездят, чтобы потрахаться.

— Я не собираюсь с ним трахаться.

Она падает на кровать и переворачивается, чтобы посмотреть на меня.

— Ха. Как будто ты сможешь устоять.

Я даже не хочу об этом думать. Я и так достаточно нервничаю.

Я смотрю на своё отражение, чувствуя себя абсолютной самозванкой. Как, чёрт возьми, это свидание может быть хорошей идеей? Я скрываю не пару секретов — я скрываю целую жизнь. Любые отношения, построенные на лжи, обречены на провал, и внезапно я жалею, что вообще согласилась пойти с ним. Это не может закончиться хорошо, и я была глупа, раз думала иначе. Это как держать в руке стеклянный шар, смотреть, как на нём появляется крошечная трещинка, и убеждать себя, что он в конце концов не разобьётся.

Всё всегда разбивается.

У меня дрожат руки, когда я поправляю выбившиеся пряди волос. Затем я кручу серебряное кольцо на пальце — нервы заставляют меня ёрзать, но кольцо только напоминает мне, что на мне нет ожерелья.

— Ты сегодня куда — то идёшь? — спрашиваю я кузину, пытаясь отвлечься.

— Нет. Мы с Коном останемся дома, чтобы составить карту.

— Какую карту?

Я сразу жалею, что спросила, когда она отвечает:

— Возможных мест захоронения.

Чёрт. Я надеялась, что она уже отказалась от этой своей дурацкой миссии.

— Я не знала, что ты всё ещё ищешь, — осторожно говорю я.

— Мы даже не начали искать. Это только подготовка. Я перерыла все сайты с реальными криминальными историями, пересмотрела все видео. Я прочитала признание, расшифровку слушания по приговору Дяди Психопата. Я даже прочитала тюремные письма, которые он писал своему ребёнку. О боже, Райан, тебе стоит их прочитать. В одном он звучит так, будто он под чем — то, просто несёт какую — то чушь, пытаясь убедить её, что он не насиловал этих женщин.

Меня снова тошнит. В этот раз это не имеет ничего общего с предстоящим свиданием.

— Это же моя кузина, — внезапно говорит Жасмин. — С тех пор как я начала изучать это дело, меня не отпускает эта мысль, понимаешь? У нас с Коном есть двоюродная сестра, с которой мы даже не знакомы. Мама сказала, что её удочерили после смерти тёти Сары. И пуф! Больше её никто не видел.

Меня вот — вот вырвет. Я делаю вдох, наполняя лёгкие воздухом, надеясь, что это облегчит тошноту и чувство вины, которое теперь жжёт меня изнутри.

Жасмин замечает моё выражение лица и криво усмехается.

— Бьюсь об заклад, ты рада, что ты по линии Шипли, а? Мамина сторона такая долбанутая.

Желая поскорее закончить этот разговор, я делаю кое — что отчаянное: обращаюсь к кузине за советом по поводу своего внешнего вида.

— Я нормально выгляжу? — спрашиваю я, поправляя клетчатую рубашку.

— Нет. Хотя бы немного кожи покажи.

Она уже должна была понять, что мои любимые вещи — это рваные джинсы, фланелевые рубашки, худи, укороченные топы и армейские ботинки. До сих пор это ни капли не смущало Эверетта. Тем не менее я следую ее совету и расстегиваю фланелевую рубашку, оставляя ее открытой, чтобы показать топ на бретельках и часть живота.

— Довольна?

Если она и довольна, то по ней не скажешь. Когда раздается звонок в дверь, она тут же бежит открывать.

В гостиной я нахожу тётю, дядю и Жасмин, болтающих с Эвереттом, будто он потерянный член семьи Шипли. Они явно его любят, а он с ними невероятно обаятелен. Когда за ужином я сказала им, что иду с ним на свидание, они оба просияли. Я полагаю, их строгая политика в отношении свиданий их собственных детей на меня не распространяется, и это облегчение, потому что я готовилась услышать нотации. Но всё, что я получила, — это «Он очень хороший мальчик» от Мэгги, а дядя Дэн добавил: «Чертовски хороший футболист».

Как и подобает Прекрасному Принцу, Эверетт открывает передо мной дверь своего пикапа и, когда я сажусь, говорит:

— Ты сегодня очень красивая.

Я выгляжу не иначе, чем в школе, но я ценю его слова.

— Спасибо.

Пикап не новый, но ухоженный и чистый, что для парня — подростка о многом говорит. Тихо играет кантри. Я не могу разобрать песню, но она напоминает мне об отце. Он всегда включал кантри дома.

Наверное, моё выражение лица что — то выдаёт, потому что Эверетт убавляет звук и спрашивает:

— Что — то не так? Ты не любишь кантри?

— Я не знаю. Мы не слушаем его в Алл... — я прикусываю язык. — В Европе. Он не очень популярен. Тебе нравится?

Он кивает, поворачиваясь ко мне с улыбкой.

— Знаешь, ковбои на Диком Западе пели песни скоту, чтобы он не бросался в панику. Отчасти именно оттуда это и пошло. Думаю, можно сказать, что кантри успокаивает дикого зверя.

Я выдавливаю улыбку. Хотела бы я, чтобы это сработало с моим отцом.

Глядя на маленький хвойный освежитель воздуха, покачивающийся на зеркале заднего вида, я спрашиваю:

— Так ты скажешь мне, куда мы едем?

— Нет. Я же сказал, это сюрприз.

Надеюсь, это не то самое место для перепиха в Старлинге, о котором рассказывала Жасмин. Но когда от этой мысли у меня внутри все сжимается, я вдруг понимаю, что, возможно, идея

Я сцепляю руки на коленях, переплетая пальцы.

— Ты выглядишь нервной, — говорит Эверетт. Его улыбка становится шире. — Не волнуйся, это совершенно нормально. Я произвожу такой эффект на девушек.

Этот самоуверенный комментарий помогает мне расслабиться. Я смеюсь, закатывая глаза.

— Ага. Уверена, что так и есть.

— А если серьёзно, ты в порядке?

— Наверное, я немного нервничаю. Я никогда не была на настоящем свидании.

— Что, правда?

— Правда, — подтверждаю я, чувствуя, как горят щёки. — То есть, у меня вроде как был парень в моей старой школе. Но мы никогда не ходили на свидания.

— Так чем же вы занимались?

— Мы тусовались у него или у меня. Или в школе. Ничего официального.

— Ну, тогда я должен сделать так, чтобы это было запоминающимся.

Когда пикап останавливается, солнце уже начинает садиться, отбрасывая сумрачные тени на гравийную площадку. Эверетт берёт фонарик из центральной консоли и встречает меня у капота. Он берёт меня за руку, переплетая наши пальцы. Мы идём в тишине, пока я не вижу между деревьями силуэт на фоне неба — это подвесной мост. На входе висит деревянная табличка:«ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕШЕХОДОВ — НЕ БОЛЕЕ ЧЕТЫРЁХ ЧЕЛОВЕК ОДНОВРЕМЕННО».

Теперь я понимаю, почему. Как только Эверетт ступает на первую деревянную доску, земля, кажется, начинает качаться под ним.

Я колеблюсь.

— Ты в порядке? — говорит он, оглядываясь через плечо. Когда я ничего не говорю, он возвращается, снова переплетая наши пальцы. — Обещаю, это безопасно.

— Он такой шаткий, — говорю я, следуя за ним на мост. Мы проходим немного дальше, покачиваясь всю дорогу. — Что на той стороне?

— Туда нельзя. Это частная собственность.

— Тогда куда мы идём?

— Прямо сюда. — Мы почти на середине моста. С лёгкой улыбкой Эверетт осторожно разворачивает меня лицом в другую сторону. — Смотри.

Отсюда я вижу реку, где заходит солнце, окрашивая поверхность воды в цвет расплавленной лавы. Небо — всех оттенков розового, оранжевого и лавандового, и это действительно захватывает дух. Это самый красивый закат, который я когда — либо видела.

— О, — только и могу сказать я.

Я смотрю на это заворожённо, но не настолько, чтобы не заметить, как он кладёт руку мне на бедро и наклоняется ближе, прижимаясь щекой к моему виску. Это приятно.

Мы остаёмся так, пока солнце не скрывается за холмами. Именно тогда я смотрю вниз и замечаю замки. Всего несколько, прикреплённых к сетчатому ограждению на краю моста.

— О, эй. Он похож на тот, что в...

— В Париже, — подсказывает он.

— Точно. Мост Искусств, — говорю я, вспоминая название.

— Это его Старлингская деревенская версия. — Он наклоняется и касается одного из замков. — У тебя есть лом? — шутит он.

— Что? — Я наклоняюсь и рассматриваю серебряный замок. Я различаю часть имени, написанного на нём фиолетовым: СОФИ.

София.

Внезапно до меня доходит.

— Погоди. Это твой и Софии?

Его ответная усмешка цинична.

— Скорее, Софии и Софии.

— Ты водил её сюда?

— Нет. Мы никогда не были здесь вместе. Я предлагал — хотел показать ей этот закат — но она всегда отказывалась. Жаловалась, что здесь слишком много жуков. Когда дело доходило до наших свиданий, у меня не было права голоса. — Он толкает замок рукой, прежде чем выпрямиться в полный рост. — Она прицепила его пару месяцев назад и прислала мне фото. Как будто это заставит меня передумать.

Я наклоняю голову и смотрю на него.

— Почему ты с ней расстался?

Эверетт поворачивается лицом к реке. Он опирается на перила, проводя пальцами по их зазубренному краю.

— Потому что я больше не мог этого выносить. Её. Все всегда думали, что мы будем вместе, но больше всех так считала София. Она принимала все решения, а я должен был подчиняться. Вначале это было мило — как она была поглощена нашими отношениями, — но я устал, что мной постоянно командовали. Я расстался с ней после выпускного прошлой весной. А она... — Он издаёт побеждённый вздох. — Мне кажется, она не хочет с этим смиряться. Думает, что у меня просто переходный период, и я вернусь к ней. Но я не вернусь. Всё кончено.

— Я вижу, что она всё ещё заботится о тебе.

— Нет. София заботится только о Софии. И о том, чтобы быть частью идеальной пары. Она всегда говорила, что у королевы должен быть король. Наверное, это я. Но я не хочу этого. Я хочу отречься от престола.

Я невольно смеюсь.

— В любом случае. — Он пожимает плечами. — Хватит о бывших. Я привёз тебя сюда не для того, чтобы говорить об этом.

— О чём ты хочешь поговорить?

— О тебе.

По мне пробегает беспокойство.

— Обо мне? Почему?

— Я имею в виду, я только что выложил все свои секреты. Твоя очередь. — Его голубые глаза пристально изучают меня.

Внезапно у меня пересыхают губы. Я облизываю их. А внутри все сжимается от недовольства таким поворотом разговора.

— У меня нет секретов, — легкомысленно отвечаю я. — На самом деле я довольно скучная.

— Я не верю.

— Это правда. Мой самый большой секрет — это, возможно, то, что я однажды покрасила волосы в чёрный? Это выглядело ужасно.

— Ладно. Хорошо. Будь упрямой. — Он обдумывает сказанное. — Что ты любишь? По — настоящему любишь.

— Э — э... — Я колеблюсь, сдерживая ответы, которые кажутся слишком близкими к настоящей мне, вещи, которые я не могу раскрыть. — Я люблю природу. Лес, озеро и тому подобное.

— «Лес, озеро и тому подобное», — передразнивает он. — Тебе нужны лучшие любимые вещи, Близнецы.

— Потому что твои любимые вещи такие оригинальные? О — о — о, футбол!

— Знаешь, что я люблю больше всего в мире? — Он делает паузу для драматического эффекта. — Пироги.

Я разражаюсь громким смехом, и это снова вызывает улыбку на лице Эверетта.

— Видишь? Это то, что мне нравится, — говорит он, наклоняясь ближе. — Когда ты так смеёшься — без фильтров, без попыток быть ироничной или крутой.

— Пытаюсь быть крутой? Извини, Эверест, но я вообще не пытаюсь. Я просто такая.

Мы остаёмся на мосту ещё немного, пока не становится слишком темно, и жуки действительно дают о себе знать. Эверетт предлагает посидеть в его пикапе, так что мы возвращаемся на стоянку, где он открывает мне дверцу и кланяется с небольшим изящным жестом, который заставляет меня хихикать.

Когда мы садимся в темный пикап, он заводит двигатель, и единственным

— О, мне нравится эта песня, — говорю я, и он делает её громче. Мы слушаем минуту, пока я наконец не вздыхаю и не смотрю на него. — Знаешь... ты не такой самовлюблённый качок, каким я тебя считала.

Он усмехается.

— Правда? Значит, мне удалось обмануть и тебя? Чёрт, я хорош.

Мы встречаемся взглядами на переднем сиденье, и он подается вперед, сокращая расстояние между нами. Он кладёт руку мне на затылок и касается губами моих губ. Когда я не сопротивляюсь, он покусывает мою нижнюю губу, и когда я размыкаю их, он углубляет поцелуй, встречаясь со мной языком. Сначала это медленный, нежный поцелуй, но проходит немного времени, и мы оба начинаем тяжело дышать.

Я уже начинаю входить во вкус, когда песня затихает и голос начинает зачитывать новости.

Я слышу имя Габриэль Торн, и моё тело инстинктивно напрягается. Настроение полностью испорчено. Я отстраняюсь и сосредотачиваюсь на радио, шикая на Эверетта, когда он пытается заговорить.

— Они говорят о том серийном убийце, — говорю я, и его лицо омрачается.

«...в связи с проблемами с поставками препаратов для смертельной инъекции, основного метода казни в штате Теннесси, Торну был предоставлен выбор: отсрочить казнь до появления препаратов или выбрать электрический стул в конце этого месяца. Он выбрал второй метод, который не использовался для казни в течение нескольких лет, но является доступным для любого приговорённого к смерти, осуждённого до 1999 года...»

Электрический стул.

Я задерживаю дыхание, мои лёгкие кричат, словно их несколько дней не снабжали кислородом. У моего отца была возможность прожить еще немного, но он предпочёл, чтобы его тело пронзил электрический разряд.

Он выбрал смерть.

Глава 14

Девять — один — один, какая у вас чрезвычайная ситуация?

— Его собираются казнить на электрическом стуле, — выпаливаю я. Романтический момент официально закончился. Теперь всё, о чём я могу думать, — это мой отец, которого убивают электрическим током. — Это так… жестоко.

— Ну, смертельная инъекция — тоже не пикник, — отвечает Эверетт. — В последнее время они закупают более дешёвые препараты, которые не так эффективны, как раньше. Впрочем, это не имеет значения. Как бы он ни умер, надеюсь, это будет как можно более мучительно. Слишком многого я прошу, если хочу, чтобы у него загорелась голова?

Я вздрагиваю и вонзаю ногти в подлокотник.

— Я не хочу больше об этом говорить.

Эверетт приподнимает бровь.

— Не говори мне, что ты считаешь, что его жизнь нужно сохранить. Он убил тех женщин, Райан.

— Нет, дело не в этом, — говорю я, лихорадочно подыскивая вескую причину, почему это известие так меня потрясло. — Я просто не знаю, как я отношусь к… смертной казни. В общем и целом. Мысль о том, что государство кого — то убивает, вызывает у меня, наверное, отвращение.

Кивая, он нажимает на экран приборной панели и вместо этого загружает плейлист с телефона.

— Больше никаких депрессивных новостей, — объявляет он. — Возвращаемся к старому доброму кантри.

Я выдавливаю улыбку, но это свидание мне больше не нравится. Как оно может мне нравиться после случившегося?

— Ты не против, если мы сейчас поедем домой? Я очень устала.

Я готовлюсь к его реакции, но он удивляет меня, кивая, и его выражение лица смягчается.

— Конечно. Без проблем.

Я смотрю в окно, пока мы едем по тёмной извилистой дороге. Он несколько раз пытается завести светский разговор, но я отвечаю односложно, и не целую его на прощание, прежде чем выскочить из пикапа.

Зайдя в дом, я вижу, что Мэгги свернулась калачиком в углу дивана и смотрит фильм. Из колонок доносится жизнерадостный голос Риз Уизерспун.

— Как всё прошло? — спрашивает тётя с улыбкой.

Я оглядываюсь.

— Где все?

— Близнецы заперлись в комнате Джаззи и занимаются чем — то очень таинственным. Дэн ушёл в боулинг. — Заметив моё расстроенное выражение лица, она освобождает для меня место на диване. — Иди сюда, дорогая. Что случилось?

— Я услышала новости по радио. О моём отце, — шепчу я.

Она убирает прядь волос, выбившуюся из зажима, за моё ухо.

— Я видела это в своей ленте новостей.

— Зачем он выбрал... — Мой голос срывается. — Наверное, в любом случае это жестоко. Не знаю, почему для меня это имеет значение. Я знаю, что он сделал. Но он всё ещё мой отец. Я не хочу, чтобы он страдал. — Я высвобождаюсь из её объятий, когда она пытается притянуть меня к себе. — Я устала. Я пойду спать.

— Хорошо, дорогая. Спокойной ночи.

Я прохожу половину коридора, когда мой телефон вибрирует от сообщения Эверетта.

Эверест: Ты чертовски хорошо целуешься, Райан Шипли.

Эверест:Не могу дождаться, когда увижу тебя снова.

В воскресенье днём у Мэгги показ дома, а Дэн в приюте Андерса со своей группой трудных подростков, что даёт Жасмин свободу исследовать дело моего отца без назойливых вопросов родителей. Она свернулась калачиком в кресле — качалке Дэна, а мы с Коннором развалились на диване в гостиной и смотрим футбол. Ну, он смотрит футбол. Я сижу в телефоне, переписываюсь с Мар и Таем. У нас теперь есть общий чат.

Я печатаю ответ Таю, когда Жасмин издаёт такой громкий визг, что я чуть не роняю телефон.

— Вот чёрт! — восклицает она.

Коннор подскакивает и садится.

— Какого чёрта, Джаззи!

— О боже, ребята. — Её глаза горят от возбуждения. — Кон, убавь звук. Нам нужно это послушать.

— Послушать что? — с опаской спрашиваю я. Клянусь, если это ещё одно обновление о том, как мой отец выбрал быть зажаренным до хруста...

— Ты знаешь тупой подкаст Зеда? «Освободите воробьёв»? Он только что выложил запись звонка в девять — один — один с ночи ареста Дяди Психопата!

Моё сердце подлетает к горлу, и мне удаётся подавить шокированный вздох в последний момент. Мне постоянно приходится напоминать себе, что я не должна проявлять слишком большой интерес к этой теме. Предположительно, я выросла в Европе, где о деле Габриэля Торна даже не упоминалось.

Но это действительно большое событие. Ни полиция Старлинга, ни ФБР никогда не публиковали эту запись. Официальное заявление гласило, что без суда не все улики должны быть преданы огласке. Согласно статье, которую я читала на сайте Зеда, шериф Старлинга в то время считал запись «слишком провокационной» и что она только расстроит людей.

У меня вспотели ладони. Мне удается сохранять невозмутимый вид, но если бы я сейчас не сидела, то, наверное, упала бы в обморок.

На этот раз Коннор, кажется,

— Ого, — говорит он, протягивая руку к пульту. Он нажимает кнопку отключения звука, и голоса комментаторов мгновенно исчезают.

Жасмин ставит ноутбук на журнальный столик.

— Ладно, заткнитесь. Слушаем.

Она нажимает «воспроизвести», и из динамика компьютера доносится женский голос с помехами.

— Девять — один — один, какая у вас чрезвычайная ситуация? — спрашивает диспетчер.

Через секунду раздаётся мужской голос.

Мой отец.

Мои воспоминания о той ночи туманны, но я всегда была уверена, что мама звонила в полицию. Но, наверное… это не имеет смысла. Стала бы она звонить им, а потом собирать вещи? Мне кажется, она сначала вывела бы нас из дома, добралась до безопасного места, а потом позвонила.

— Алло. Привет. Извините, я не знаю, с чего начать этот разговор. Я, э — э… — Мой отец замолкает.

Мне трудно не раскрыть рот от удивления.Алло? Привет?Какого чёрта, пап?

— Сэр, какая у вас чрезвычайная ситуация?

— Я только что застрелил жену.

Желчь поднимается к горлу. Вспышки воспоминаний бьют меня, как брызги холодной воды. Крик мамы, когда папа попытался вырвать у неё пистолет. Оглушительный взрыв. Выстрелы звучат громче, чем вы думаете, особенно в закрытом помещении.

— Прошу прощения, сэр? Вы говорите, что застрелили жену?

— Совершенно верно. Можете прислать скорую, но я не думаю, что она дышит. — Наконец, бесстрастный тон отца выдает проблеск эмоций. — О — она мертва.

— Сэр. Как вас зовут, сэр?

— Торн. Габриэль Торн. Мы находимся по адресу Рокридж — уэй, 1249.

Диспетчер звучит взволнованно, пытаясь получить от моего отца больше подробностей, но он отмахивается от вопросов, перебивая её на полуслове.

— Это была случайность, — говорит он. Теперь я слышу шаги. Глухие. Он идёт.

Это тот момент, когда он вернулся в спальню? Где я пряталась, а моя пижама была в моче, потому что я боялась, что папочка пришёл покончить со мной.

— Клянусь богом, это была случайность. Она узнала о них. Она не понимала. Я всего лишь пытался выхватить у неё пистолет, и он выстрелил. Он выстрелил. Но остальные...

— Ваша жена держала пистолет? Почему она направила на вас пистолет, Габриэль?

— Это не важно. Ради бога. Вы не слушаете. Остальных, я хотел освободить их. Я сделал это ради них.

Его голос звучит так спокойно, что меня тошнит. Но именно так он и вёл себя той ночью. Спокойно. Уверенно. Когда он нашёл меня под кроватью, он казался смирившимся. Но не побеждённым.

— Кого остальных, Габриэль? Что вы имеете в виду? Кого нужно было освободить?

— Вы найдёте их имена в своих списках пропавших без вести. — Его шаги ускоряются. — И хотя я понимаю, что средствам массовой информации нравится придумывать сенсационные прозвища, мне не нравится, когда меня называют Старлингским Потрошителем. Но, наверное, я и есть он. Я убил этих женщин. Но я не «потрошил» их.

Диспетчер в шоке.

— Сэр, вы говорите, что вы...

Клац.

Он заканчивает звонок.

Тишина обрушивается на гостиную. Глаза Жасмин стали огромными, как блюдца. Рот Коннора приоткрыт от изумления.

— Боже мой, — выдыхает Жасмин. — Как... — Её шок сменяется отвращением. — Как мы можем быть связаны с этим парнем?

Её брат несколько раз качает головой, пытаясь осмыслить услышанное.

— Почему он был так спокоен?

— Боже мой, — снова говорит она. — Бедная тётя Сара. Можешь представить...?

— Он сказал, она узнала, что он сделал. Как она узнала? — На лбу Коннора появляется морщинка. — И как можно наткнуться на такую бомбу и не позвонить в полицию?

— Может, она хотела сначала убедиться, что её ребёнок в безопасности, — слабо предлагаю я.

— Плевать на ребёнка! — заявляет Жасмин. — Ну да, я понимаю, это наша кузина, но, да ладно! Если ты узнаёшь, что твой муж убил шесть женщин, ты звонишь в полицию!

— Как думаешь, он ей признался? — размышляет Коннор. — Или она нашла какую — то улику, валяющуюся в доме?

— Не может быть. Я читала об этом деле неделями, — возражает его сестра. — Дядя Психопат не мог так ошибиться. До этого момента он был таким дотошным.

— Ладно, тогда как тётя Сара узнала, что он Старлингский Потрошитель?

Это вопрос, на который даже у меня нет ответа. Мама никогда не говорила мне, как она узнала, или что именно сделал отец. Всё, что она сказала той ночью:Папа сделал нечто ужасное, и теперь мы должны уйти. Быстрее, Габби.Мой отец тоже не дал ответов.

Клянусь богом, это была случайность.

Его голос жужжит у меня в голове. Его настойчивое утверждение, что это была случайность. Я не совсем уверена.

Потому что это не всё, что я слышу в своей голове.

Я не позволю тебе уйти, Сара. Я не позволю моим девочкам бросить меня.

Я слышу эти слова даже сейчас, ясные как день. Он их сказал.

Я помню его мольбы. Его отчаяние нарастало, перерастая в гнев, когда он умолял её не уходить. Она кричала на него. Она назвала его монстром. Когда я представляю это, я вижу её дрожащую руку, ту, что держала пистолет. Но мама была слишком мягкой, слишком нежной. Она никогда бы не выстрелила в него. Вот почему он бросился к оружию. Он чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы сделать это.

Папа настаивал, что выстрел произошёл во время борьбы.

Я этого не видела. Я никогда не узнаю, нажал ли он на спусковой крючок намеренно или это была случайность.

Внезапно открывается входная дверь, впуская поток прохладного воздуха. Входит взволнованная Мэгги, жонглируя двумя большими табличками «ПРОДАНО» и пакетом с продуктами.

— Кон, — зовёт она с дивана. — Помоги маме.

Жасмин мгновенно закрывает ноутбук. Хорошая мысль. Я сильно сомневаюсь, что Мэгги была бы рада узнать, что мы сидим и слушаем, как Габриэль Торн признаётся в убийстве.

Пока Коннор тащит пакет с продуктами на кухню, Мэгги подходит к спинке дивана, чтобы поздороваться с нами.

— Привет, девочки. Чем занимаетесь?

— Смотрим футбол, — говорю я, в то время как Жасмин выпаливает: — Ничем!

Это вовсе не подозрительно. И не помогает и то, что у моей кузины такое же непроницаемое лицо, как у малыша, стащившего печенье из банки.

Видимо, Мэгги научилась выбирать битвы, потому что она просто пожимает плечами и говорит:

— Наслаждайтесь, — прежде чем присоединиться к Коннору на кухне.

— Я скачаю эту запись, — шепчет мне Жасмин, прижимая ноутбук к груди. — Мы можем послушать её позже.

Или... мы могли бы не слушать.

Когда она исчезает в коридоре, мой телефон вибрирует. Я смотрю на экран, ожидая сообщение из общего чата. Я цепенею, когда понимаю, что это не так.

НЕИЗВЕСТНЫЙ:Я знаю, кто ты на самом

Я смотрю на сообщение. Нет, на обвинение. Как шесть крошечных слов могут пронзить меня до самой сути?

Моё сердце бьётся так быстро, что я едва могу печатать. Я чувствую слабость, мои большие пальцы дрожат над клавиатурой.

Я:Кто это?

Я жду, задерживая дыхание, пока не вижу три танцующие точки, означающие, что кто — то отвечает.

НЕИЗВЕСТНЫЙ:Перестань их искать. Оставь их в покое.

Я застываю. Перестань искать кого?

Тела?

Должно быть, так. Кроме моего ожерелья, которое я никогда не перестану искать, я не могу вспомнить ничего, что искала бы в данный момент. И я даже не особо этим занимаюсь. Это спектакль Жасмин. Я лишь присматриваю за ней, чтобы она не пострадала.

Откуда этот человек знает, что мы охотимся за наградой? И почему он не хочет, чтобы мы искали тела? Все в этой чёртовой стране хотят, чтобы эти останки нашли. Я не могу представить ни одного человека, который бы возражал...

Воздух вырывается из моих лёгких.

Оставь их в покое.

Боже мой.

Этого не может быть.

Или может?

Мои руки дико дрожат, пока я отправляю следующее сообщение.

Я:Папа?

Следует долгая пауза. Слишком долгая. Такая долгая, что я думаю, что не получу ответа. Но затем эти точки появляются снова, и два сообщения всплывают одно за другим.

НЕИЗВЕСТНЫЙ:Перестань искать, или ты пожалеешь.

НЕИЗВЕСТНЫЙ:Помни... я знаю, кто ты, Габриэль Торн.

Глава 15

Всё сложно

Я знаю, кто ты, Габриэль Торн.

Остаток вечера я провожу в гугле, пытаясь выяснить, кто отправил те сообщения. Я ищу номер, но это не даёт результатов. Скорее всего, он был сгенерирован через приложение.

Но как кто — то мог узнать, кто я? Мы — я, тётя и дядя — были так осторожны. Кто это выяснил? Как?

Я чуть не свожу себя с ума, размышляя над этими сообщениями. Было безумно думать, что это мой отец. Он в камере смертников. Сомневаюсь, что он мог достать телефон. Если только он не попросил кого — то другого написать мне?

Нет. Вероятность настолько ничтожна, что даже думать об этом — пустая трата времени. Вероятно, это кто — то из школы, но кто?

Тот, кто отправил эти сообщения, точно знал, что сказать, чтобы вывести меня из равновесия. Эти слова выжжены в моём сознании; они мигают и вспыхивают, как неоновая вывеска.

После завтрака я жду, пока Жасмин и Коннор пойдут за школьными вещами, и отвожу Мэгги в сторону. Я не была уверена, стоит ли говорить о сообщениях, но я постоянно думаю о том, что она сказала, когда я только приехала. Что десятилетняя годовщина сделала этих криминальных сыщиков ещё более бешеными, чем обычно.

В прихожей я рассказываю тёте о сообщениях, и её брови хмурятся от беспокойства.

— Дай — ка я посмотрю, — говорит она.

Я виновато опускаю голову.

— Я удалила их, прежде чем заблокировать номер. Но это был не настоящий телефонный номер, — быстро добавляю я. — Он был сгенерирован через приложение.

Мэгги задумчиво поджимает губы.

— Ладно. Что ж. Без этих сообщений мы мало что можем сделать. Я бы предложила показать их шерифу, но сомневаюсь, что он сильно поможет. Да и у этого старого козла язык без костей, особенно когда он выпьет пару пинт в баре. Я бы не хотела раскрывать ему, кто ты, если в этом нет крайней необходимости.

— Как кто — то мог узнать? — беспокойно спрашиваю я, покусывая нижнюю губу. — Ты думаешь… мой отец отправил сообщения?

Она отшатывается, затем решительно качает головой.

— Нет. Это невозможно, дорогая. В любом случае, это, скорее всего, блеф. Кто — то пытается заставить тебя в чём — то признаться. Ты новенькая в городе, примерно того же возраста, что и дочь Габриэля. Мы с твоим дядей предполагали, что некоторые люди могут начать задавать вопросы, когда ты приедешь.

Как Зед, вспоминаю я. Он спросил, сколько мне лет, при первой встрече и упомянул дочь Торна. И все знают, что Зед вечно суёт свой нос туда, куда не следует.

Блеф. Меня охватывает облегчение. Может, она права и это просто совпадение.

— Значит, мы ничего не делаем? — спрашиваю я.

— Пока. Но если ты получишь ещё сообщения, сразу покажи их мне.

— Обещаю, — говорю я.

Мэгги сжимает моё плечо.

— Всё будет хорошо, Райан. Мы будем следить за этим.

Несмотря на её заверения, я едва могу сосредоточиться на уроках, мой взгляд скользит в окно, мысли лихорадочно крутятся. Даже игривый флирт Эверетта на правительстве не может вытащить меня из моего внутреннего штопора. Уверена, это очень радует Софию. Когда он наконец сдаётся, перестав пытаться добиться от меня ответа, я замечаю её самодовольную улыбку.

Во время обеда я перехватываю Жасмин, прежде чем она успевает присоединиться к своим подругам в столовой.

— Эй, — начинаю я, понижая голос. — Ты кому — нибудь говорила, что ищешь тела?

— Нет. Я не дура.

Я смотрю на неё долгим взглядом.

— Никому? Даже Никки или Джиллиан?

Она закатывает глаза.

— Боже, клянусь, я никому не говорила. И с чего вдруг тебя это заботит?

Я судорожно придумываю подходящую ложь.

— Я просто думаю, чем меньше людей ищут, тем больше у нас шансов получить эту награду.

— Очевидно. Поэтому это остаётся между тобой, мной и Коном. Это семейная миссия.

С этими словами она направляется к своему обычному столу. Я смотрю ей вслед, не совсем убеждённая. Если я что — то и узнала о Жасмин, так это то, что она не умеет долго хранить секреты. Я знаю слишком много личных подробностей о людях в школе, которые меня совершенно не касаются.

Если она кому — то рассказала, значит ли это, что один из друзей Жасмин и есть отправитель сообщений? Никки, может быть? Я могу представить, как Никки отправляет кому — то жуткие сообщения.

Может, это Коннор проболтался, и мой собеседник — Кабир или кто — то из его друзей по футболу.

Или, может, этот человек не из Крокетта. Может, это кто — то совершенно другой. Кто — то, кто следил за нами, сталкерил, даже взламывал наши сообщения. От этой мысли меня бросает в дрожь. Кто бы это ни был, они достаточно близки, чтобы знать не только то, чем занимается Жасмин, но и то, что я — дочь Габриэля Торна. И если они действительно знают, кто я, что мешает им рассказать всему городу? Почему

К тому времени, как звенит последний звонок, я отчаянно ищу отвлечения от своих параноидальных мыслей. К счастью, мне предоставляется идеальная передышка: собаки. Сегодня моя первая смена в приюте для животных Старлинга. Я немного нервничаю, когда школьный автобус высаживает меня на углу города, и иду в сторону приюта.

Здание небольшое, но функциональное: ряды вольеров в задней комнате, второе помещение для груминга и игр, уютный офис спереди. Пока Джей — Пи проводит краткую экскурсию, собаки возбуждённо лают, виляют хвостами и царапают лапами металлические двери.

— Я надеялся, что ты поможешь мне с одной из новых собак, — говорит мне Джей — Пи. — Он немного пугливый, но, думаю, у тебя с ним всё получится.

— Я постараюсь.

Мы подходим к небольшой жилистой собаке, которая мечется по вольеру. Её шерсть местами сбилась, глаза широко раскрыты от страха.

Джей — Пи встаёт на колени перед клеткой, говоря тихим, спокойным голосом.

— Это Расти. Он многое пережил, так что мы не торопимся.

Мы работаем с Расти целый час. Джей — Пи показывает мне, как к нему подступиться: плавные движения, тихие слова. Сначала Расти нервничает, но Джей — Пи проявляет невероятное терпение. Проходит почти полчаса, прежде чем терьер успокаивается настолько, что выходит из вольера, но Джей — Пи ни разу не повышает голос и не торопит собаку. Он продолжает разговаривать с ним так, будто у него в запасе целая вечность.

— У тебя хорошо получается, — говорит Джей — Пи, взглянув на меня, пока Расти осторожно обнюхивает мою руку. — Всё дело в доверии, понимаешь?

Я улыбаюсь, гладя Расти по голове, когда он наконец позволяет мне это.

— Да, я понимаю. У вас тоже хорошо получается.

Он усмехается.

— Годы практики.

Мы добираемся до стойки регистрации, Расти становится всё смелее, исследуя окрестности. Но затем дверь приюта открывается, звякнув колокольчиком, и весь наш прогресс теряется. Испуганный Расти бросается обратно к вольерам, когда входит Никки.

— Привет, — говорит она скучающим тоном.

Лицо Джей — Пи озаряется.

— Эй, детка! Что тебя сюда привело?

Она пожимает плечами.

— Просто зашла поздороваться.

— О, как мило с твоей стороны. Дай я только схожу за Расти. Я скоро.

— Ага, конечно, — говорит она, обходя стойку и плюхаясь в кресло. Она несколько раз крутится на нём.

У меня такое чувство, что она пришла не поздороваться, но я не придаю этому значения, пока Джей — Пи не исчезает в задней комнате. Я в шоке смотрю, как она открывает ящик стола, засовывает руку в коробку с мелочью и вытаскивает несколько мятых купюр, засовывая их в бюстгальтер.

У меня скручивает живот. Она даже не замечает, что я на неё смотрю. Разгладив перед футболки, она выпрыгивает из кресла и направляется к двери, где небрежно прислоняется к дверному косяку, как будто ничего не случилось.

Когда её отец возвращается с Расти на коротком поводке, Никки врёт ему прямо в лицо.

— Джаззи только что звонила. Она хочет встретиться в «Старбаксе». Увидимся дома, — щебечет она, едва взглянув на Джей — Пи, и выпорхнув за дверь.

Я стою как вкопанная, сердце колотится, я не знаю, что делать. Должна ли я что — то сказать? Я хочу, но не знаю, моё ли это дело. Поэтому я колеблюсь до конца смены, борясь с желанием настучать на Никки и одновременно приказывая себе не лезть не в своё дело.

Наконец, я больше не могу этого выносить. Нет. Я не могу это игнорировать.

— Э — э. Мистер Джеймс...

— Джей — Пи, — напоминает он.

— Джей — Пи. Я, э — э, я должна вам кое — что сказать.

В его глазах мелькает беспокойство.

— Что случилось?

Я колеблюсь, затем набираюсь смелости и выпаливаю.

— Никки взяла деньги из кассы, пока вас не было.

Наступает тишина.

А затем он издаёт долгий, усталый вздох.

— Да, — говорит он. — Я так и думал.

Я в шоке смотрю на него.

— Вы знали?

— Она делает это уже некоторое время. И не только здесь. Этим летом её поймали на краже в магазине в Нэшвилле, — признаётся он с напряженным выражением лица. — Ей всё сошло с рук после того, как я поговорил с управляющим магазина.

— Почему вы не остановите её? — Это не имеет смысла. Когда речь идёт о Никки, он, кажется, позволяет ей всё.

— Это сложно, Райан. У неё была нелёгкая жизнь, понимаешь? Поэтому я стараюсь проявлять сочувствие, когда могу. Я знаю, что избаловал её, но она многое пережила. Потерю матери, взросление без особой стабильности.

— Разве то, что вы её покрываете, не делает всё только хуже?

Он осторожно чешет Расти за ухом.

— Может быть. Но если пара долларов, взятых у меня, помогает ей чувствовать контроль над своей жизнью, я предпочту не придавать этому значения. В любом случае, дело не в деньгах.

Я не знаю, что сказать. Я понимаю желание защитить своего ребёнка, но смотреть, как Никки ворует у собственного отца, кажется неправильным.

— Разве она не будет продолжать это делать?

Он пожимает плечами.

— Вероятно. Но я надеюсь, что когда — нибудь она перерастёт это. Она злится, и я понимаю почему. Я совершал ошибки как отец, и это лишь часть того, как она с этим справляется.

Как он и сказал, это, безусловно, сложно, но я не могу избавиться от ощущения, что Никки идёт по опасному пути. Тем не менее, Джей — Пи, кажется, не готов с этим столкнуться.

— Мне жаль, — тихо говорю я.

— Не надо. Ты поступила правильно, сказав мне. И у тебя отлично получилось сегодня. — Он подмигивает. — Собаки тебе бесконечно благодарны.

Я киваю, но в голове всё ещё крутятся мысли. Я не успеваю зациклиться на этом, потому что дверь внезапно распахивается и входит Эверетт.

Я улыбаюсь, несмотря ни на что.

— Привет. Что ты здесь делаешь?

Эверетт улыбается в ответ.

— Очевидно, спасаю тебя.

— Ты опоздал. Моя смена уже закончилась.

— Отлично, — говорит он, даже не моргнув. — Значит, я как раз вовремя, чтобы подвезти тебя домой.

Я должна была отказаться. Весь этот день я была на взводе из — за таинственного отправителя. Было бы глупо сближаться с Эвереттом, когда вся моя жизнь может рухнуть из — за одного слова.

— Привет, сынок, — приветствует Джей — Пи. — Как прошла тренировка?

— Хорошо. Но тренер нас сильно гоняет. На этой неделе у нас принципиальный матч.

— Вы выиграете, — уверенно говорит Джей — Пи.

— Надеюсь. — Эверетт тянет меня к себе. — В любом случае, я краду твоего сотрудника. Пока,

Усмехнувшись, его отец поднимает руку.

— Только если ты возьмёшь этот мешок с кормом домой. Секунду.

Джей — Пи ныряет обратно в подсобку и возвращается с огромным мешком корма, который взваливает на руки Эверетту. Эверетт перекидывает мешок через плечо, будто он весит не больше пёрышка.

— Что мы будем есть на ужин? — спрашивает он отца.

— Мне всё равно. Ты взрослый человек, можешь покормить себя сам.

Я смеюсь, когда мы выходим на улицу.

— Мне кажется, твой отец любит собак больше, чем людей.

Он тоже смеётся, но в его смехе слышится горечь.

— О, это точно.

— Так было всегда?

— Нет, не всегда. Я думаю, приют был его способом справиться после смерти мамы. Он как бы ушёл в это с головой. — Эверетт замолкает. — Наверное, он решил, что собаки никогда его не бросят. Люди — бросают.

Моё сердце сжимается.

— Это очень грустно.

— Всё в порядке. Он счастлив. Собаки счастливы.

Эверетт бросает мешок в кузов пикапа, затем открывает мне пассажирскую дверцу. По дороге домой он рассказывает всякие случайные истории и шутит, пытаясь рассмешить меня. С ним действительно легко.

Через десять минут он останавливается на подъездной дорожке Шипли и поворачивается ко мне с мальчишеской улыбкой.

— Приехали. Ты дома, в целости и сохранности.

— Спасибо, что подвёз.

Он наклоняется ко мне, его рука скользит вверх и легко касается моей щеки. На мгновение я задерживаю дыхание, не зная, хочу ли отстраниться или позволить этому случиться. Я выбираю второе, позволяя его губам встретиться с моими. Поцелуй тёплый и неторопливый, будто у него в запасе целая вечность. Тепло медленно разливается в груди, когда я таю в его объятиях.

Когда он наконец отстраняется, в его глазах светится уверенность.

— Сходи со мной ещё куда — нибудь.

Я колеблюсь, все сигналы тревоги в моей голове кричат о том, что это плохая идея. Но мои губы говорят другое.

— Хорошо.

Глава 16

Возможные места захоронения

Впервые в жизни я чувствую себя нормальным подростком. Даже в Аллентауне, где скрывать свою личность было не так важно, как здесь, в Старлинге, я держалась особняком. У меня был один член семьи — бабушка. Одна хорошая подруга — Джесс. И один парень, с которым я иногда встречалась, — Марко. Вот какой была вся моя социальная жизнь, и именно такой она мне и нравилась.

Теперь у меня есть целая семья, я встречаюсь с квотербеком «Соколов» из школы Крокетта, и у меня есть друзья — во множественном числе — в школе. Бывают моменты, когда я иду по коридору с Эвереттом на последний урок, смеясь над какой — то его дурацкой шуткой, и мне удаётся забыть, что мой отец убил семь женщин.

Эверетт берёт меня за руку, будто это совершенно нормально, и когда мы проходим мимо Софии и её подруг, я слышу за спиной сдавленный возглас.

— Ты шутишь, что ли? — шипит одна из них. Кажется, это Карли, подруга Софии.

Если Эверетт и слышал это, он не подаёт вида.

— Я забыл тебе сказать, мои бабушка с дедушкой уезжают из города через пару недель. У них есть домик у озера, так что я устраиваю вечеринку.

— У тебя есть бабушка с дедушкой? — спрашиваю я, прежде чем понимаю, насколько по — идиотски это звучит.

Он, должно быть, согласен, потому что усмехается.

— Нет, Близнецы, мои родители просто возникли из воздуха. Как обратный апокалипсис.

Я вздыхаю.

— Заслуженно. Это бабушка с дедушкой по отцовской или материнской линии?

— Со стороны мамы. Мы не очень близки, — признаётся он. — Отношения между ними и моим отцом стали напряжёнными после её смерти. Но они разрешают мне оставаться там, когда уезжают в отпуск, и им всё равно, если я приглашаю гостей. — Он склоняет голову набок, глядя на меня. — Твои кузены придут. Ты тоже должна прийти.

Казнь моего отца через пару недель. Мне внезапно приходит в голову, не является ли вечеринка Эверетта одним из тех Торн — уколов, о которых говорил мне Тай на уроке. Я хочу спросить его, но не знаю, как поднять этот вопрос.

К моему удивлению, он сам затрагивает эту тему.

— Это не связано с казнью, — заверяет он меня. — Я знаю, ты говорила, что смертная казнь вызывает у тебя отвращение. И да, будут вечеринки в честь казни. Но моя к этому не имеет никакого отношения.

Облегчение разливается по мне.

— Это обнадёживает.

— Так ты придёшь?

Мысль о том, чтобы веселиться в те же выходные, когда моего отца казнят, вызывает у меня тошноту.

— Может быть, — говорю я, прежде чем скользнуть в класс математики.

Первым, кого я вижу, оказывается Чейз Хедлунд. Он кивает Эверетту, который задерживается в дверях, явно недовольный тем, что я не соглашаюсь пойти на его вечеринку. Как бы он мне ни нравился, его напористость меня раздражает. Я от природы оппозиционна. Дави на меня достаточно сильно, и я сделаю наоборот, просто из принципа. А он всегда пытается чего — то от меня добиться. Свидания. Разговора. Подтверждения присутствия на вечеринке. Моих секретов.

Иногда я хочу, чтобы он отстал, но он такой обаятельный и милый, что мне становится стыдно даже думать об этом.

— Ты не похожа на тех, кто любит квотербеков.

Резкое замечание доносится с места позади меня. Чейз, конечно. Он сидит позади меня на обоих наших общих уроках.

Я оборачиваюсь и вижу насмешливый взгляд серых глаз.

— А мои предпочтения тебя касаются, потому что...?

— Они касаются меня, когда ты играешь с моим парнем.

— С твоим парнем? — переспрашиваю я с усмешкой. — Ты кто, его папочка?

Он игнорирует это.

— Я просто не понимаю твоей игры, вот и всё.

Я хмурюсь.

— Я не играю ни в какую игру.

— Играешь. — Чейз откидывается на стуле, не сводя с меня глаз. Я хочу отвести взгляд, но не хочу доставлять ему удовольствие, показывая, как его тяжёлый взгляд на меня действует. — Ты не та, за кого он тебя принимает.

Я резко вдыхаю, и мой разум мгновенно переносится к зловещим сообщениям.

Неужели их отправил Чейз? Потому что сейчас это звучит так, будто он намекает, что я скрываю свою личность.

— Что, чёрт возьми, это значит? — Я хмуро смотрю на него.

— Это значит, что, когда ты смеешься над его шутками, в твоих глазах нет веселья. И когда ты пялишься в окно на каждом уроке, это не потому, что ты видишь что — то умиротворяющее.

— Тогда что же я вижу? — Моё горло сжимается.

— Побег, — говорит Чейз,

Я хочу спросить, что он имеет в виду, но учитель начинает урок, и я провожу остаток занятия, чувствуя на затылке прожигающий взгляд Чейза.

После школы мы с Мар направляемся к заброшенным железнодорожным путям, о которых она всё время рассказывает. У нее есть своя машина — потрепанный седан, доставшийся ей от старшего брата, который только поступил в колледж. Она едет слишком быстро, и мне не по себе.

— Не верится, что ты не идёшь сегодня на игру, — говорит она, ухмыляясь мне и барабаня пальцами по рулю. На заднем плане тихо играет фолк — рок.

— На какую игру?

— На футбол? — подсказывает она. — Ну, знаешь, тот вид спорта, в который играет твой новый парень?

— Он мне не парень, — протестую я.

Это заставляет её рассмеяться.

— Ага. Как скажешь, Шип. — Это её новое прозвище для меня.

— Не парень. Мы были, типа, на трёх свиданиях.

— На пяти. И все они закончились тем, что вы целовались в его пикапе.

Хотела бы я никогда ей этого не рассказывать. Я краснею ещё сильнее, пытаясь сосредоточиться на настройке камеры вместо того, чтобы обращать внимание на бабочек в животе.

— Мы просто тусуемся.

— Тусуетесь. Ага.

Мы прибываем на место, и это кладёт конец её подколам. Она паркуется на небольшой гравийной стоянке перед обветшалым, полуразрушенным зданием, которое, по — моему, раньше было железнодорожной станцией. Пока я беру сумку с камерой с заднего сиденья, Мар достаёт свои принадлежности из багажника. Через несколько минут она устанавливает штатив рядом с ржавыми старыми рельсами. Её камера щёлкает, пока она наводит фокус.

— Я тебе говорю, Шип, у этих рельсов лучшие углы для света. Видишь, как он отражается от металла? Так круто. — Она отходит назад, поправляя объектив.

Я снимаю крышку объектива, чтобы настроить свою камеру. Я рада просто быть здесь и делать снимки. Последние несколько недель были тяжёлыми.

Я приседаю, чтобы сделать пробный кадр, а Мар продолжает болтать за моей спиной.

— Я как — то пришла сюда снимать, и на рельсах была кровь.

— Боже мой. Кто — то попал под поезд?

— Нет. Эти пути не действуют. Поезда здесь не ходят. Я думаю, это было нападение животного на животное. Рядом я видела окровавленную шерсть, может, от койота или лисы. Кровь была ещё не совсем сухой, поэтому она странно ловила свет. Я, наверное, сделала штук сто снимков. — Она поворачивается ко мне с виноватым видом. — Думаешь, это делает меня психопаткой или что — то в этом роде?

— Почему? Потому что ты фотографировала кровь? — Я пожимаю плечами. — Это ничего не значит.

— Мои родители считают, что это странно. Я однажды сделала целую серию снимков крови, и когда я показала им, вместо похвалы мама записала меня к психиатру.

Я не могу сдержать усмешку.

— Ого. Это немного жестоко.

— Они, наверное, боятся, что я стану следующим Старлингским Потрошителем, — говорит Мар, закатывая глаза. — Похоже, все творческие люди обречены стать серийными убийцами.

Я надеваю на лицо бесстрастное выражение, потому что я, якобы, новенькая в городе.

— Что ты имеешь в виду?

— Разве Жасмин не выложила все подробности о своём дяде? — говорит она, видя выражение моего лица. — Я думала, Шипли постоянно говорят о Торне дома.

— Не особенно. Они редко его упоминают.

Мар снова настраивает камеру, продолжая щёлкать.

— Ну, этот чувак был художником.

— Он был хорош? — Я стараюсь говорить нейтрально, делая вид, что мне интересно, но не выдавая слишком много.

— Похоже, да. Он был известен в городе как очень талантливый человек. Он продавал эскизы на заказ, портреты. Делал всякие деревянные штучки.

Скворечники. Не штучки.

— Людям он на самом деле нравился. И они любили его работы. Он использовал это в своих интересах.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, потому что она ждёт, что я спрошу.

— Так он заманивал женщин. По крайней мере, так он сказал в своём признании. Кажется, в интернете есть расшифровка. Тебе стоит прочитать. Это чертовски увлекательно. Как пугающий взгляд в сознание психопата.

Я чувствую, как у меня сжимается горло.

— Он следил за женщинами, которыми был одержим. Он знал их распорядок, куда они любят ходить, с кем дружат — всё. Он притворялся, что случайно сталкивается с ними в парке или на туристической тропе. Очень небрежно, понимаешь? Всегда с альбомом для рисования.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, глядя вдоль путей, пока она продолжает.

— Они все его знали или, по крайней мере, слышали о нём, потому что он был «местным художником», так? Поэтому, когда он предлагал нарисовать их, они были польщены. — Мар качает головой, в её голосе звучит недоверие. — Он был обаятельным, похоже. Он всё время говорил о своей жене и дочери. Показывал фотографии своей маленькой девочки, чтобы казаться безобидным.

Я поднимаю камеру и делаю вид, что приближаю столб у забора.

— Эти бедные женщины добровольно пошли с ним в его мастерскую. Четыре из них, по крайней мере.

— Разве их было не шесть?

— Да, но только четыре были местными. Две были из Брайса. Торн сказал, что заманил их в машину, усыпил хлороформом и отвёз обратно в мастерскую. Там всё и произошло. Он рисовал их. Предположительно, сделал сотни набросков. После ареста под половицами нашли альбомы. Он рисовал их, заставлял чувствовать себя непринуждённо, а затем... — Она пожимает плечами. — Зарезал их.

Я с трудом сглатываю. Воздух вокруг меня кажется густым, давящим.

— Но тела так и не нашли.

— Нет. Он отказывается говорить, где они. Как будто этот ублюдок до сих пор имеет какую — то власть над всем этим, даже из тюрьмы.

Оставь их в покое.

Мне всё труднее скрывать волны тошноты, накатывающие на меня.

— И всё это можно легко найти в интернете?

— Да, многое можно. — Мар возвращается к штативу и смотрит в камеру. Она откидывает пряди розовых волос, падающие на лоб. — Полиция не разглашала всех подробностей, но информации просочилось достаточно. К тому же в городе все только об этом и говорят, верно? Да и как иначе? Парень рисовал свои жертвы перед тем, как убить их. Насколько это отвратительно?

Я выдавливаю пустой смешок.

— Звучит как кошмар.

— Точно. — Она щурится, глядя на меня. — Ты в порядке? Ты выглядишь бледной.

— Всё нормально. Давай сделаем наши снимки. Скоро стемнеет.

К моему облегчению, она оставляет эту тему. Мы остаёмся у путей, пока солнце не начинает садиться за линию деревьев. Когда опускаются тени, мы собираем снаряжение и возвращаемся к машине, как раз в тот

У меня в животе всё сжимается. Я узнаю этот жёлтый джип.

У этого парня вообще есть своя жизнь?

Зед выходит из джипа с чёрным рюкзаком на плече.

— Привет, — говорит он, приподнимая бровь при виде нас. — Что вы здесь делаете?

— Просто делаем снимки для урока, — говорит ему Мар. — И позволь угадать, Зеллман, ты здесь ищешь останки жертв Торна?

Её насмешливый тон не выводит его из себя.

— В самом деле. Я изучаю возможные места захоронений, и это одно из них.

Места захоронений. От этих слов у меня мурашки по коже, но Мар просто фыркает.

— Да, я уверена, твой обширный опыт в подкастинге будет более успешным, чем усилия полиции.

В его глазах появляется раздражение.

— Полиция ничего не нашла. Они бесполезны. И я не знаю, на какой планете ты живёшь, но сообщество любителей криминальных историй — и да, подкастеры, — язвительно говорит он, — на самом деле раскрыли много старых дел, с которыми полиция облажалась.

Его ответ заставляет меня задуматься, потому что я не могу примирить его с теми угрожающими сообщениями. Не похоже, чтобы Зед был заинтересован в том, чтобы оставить этих жертв в покое. Он активно пытается найти их тела. Так почему же он предупредил меня, чтобы я прекратила?

Может, он не хочет делить награду...

Я обдумываю эту мысль. Может, в этом дело? Наверное, это имеет смысл. Но... тьфу. Я не знаю. Ничего. Я ничего не знаю, и это начинает лишать меня рассудка.

— На самом деле, — продолжает Зед с самодовольной улыбкой, — в моём подкасте только что вышел звонок Торна в службу спасения.

Любопытство берёт верх, и я не могу не вступить в разговор.

— Как ты вообще достал эту запись? Я читала, что бывший шериф был категорически против её обнародования.

— Извините, леди, но я не раскрываю свои источники. — Его улыбка угасает, когда он сосредотачивается на мне. — Ты всё ещё не хочешь объединить усилия?

Мар издаёт презрительный смешок.

— Серьёзно, Логан, займись уже своей жизнью. Никто не будет с тобой объединяться.

— Тебя я понимаю, — парирует он. — Но её? — Зед тычет большим пальцем в мою сторону. — Твоя фамилия Шипли, Райан.

— И что?

— Ты понимаешь, сколько людей здесь до сих пор верят, что твоя семья что — то скрывает? Тебе же на руку найти эти кости. Это заткнёт всем рты. Они наконец перестанут говорить о вас так, будто вы были сообщниками Торна.

— Никто не говорит о Райан, — раздражённо говорит Мар. — Она выросла в Европе, а не в Старлинге. И она не обязана объединяться с тупицей, который вообразил себя супер — сыщиком из — за того, что у него есть подкаст.

Лицо Зеда краснеет, и я замечаю вспышку гнева в его глазах, прежде чем Мар берёт меня за руку.

— Пошли, Райан. Уходим.

Позже тем же вечером я смотрю фильм с Жасмин в гостиной, переписываясь с Эвереттом, который рассказывает мне последние новости о своей сестре — королеве неприятностей.

— Эй, Жас, — говорю я кузине. — Похоже, Эверетту пришлось спасать Никки из страшного байкерского бара в другом конце города и оттаскивать её от какого — то тридцатилетнего мужика.

Лицо Жасмин бледнеет.

— О боже! Что! — Она хватает телефон и пролистывает уведомления. — Не могу поверить, что она снова туда пошла.

— Погоди, сегодня был не первый раз?

— Она уже пару раз туда ходила, — признаётся моя кузина. — Она говорит, что парни там покупают ей выпивку.

— Не парни, Жас. Мужчины, — поправляю я. — Ей не место в таком заведении.

Жасмин в ужасе прикусывает губу.

— Я говорила ей перестать туда ходить.

— Очевидно, она не послушалась.

Судя по тому, что я видела, Никки никого не слушает.

— Я спать, — говорю я, оставляя Жасмин лихорадочно печатать сообщения.

Когда я иду по коридору, приглушённые голоса доносятся из — за двери спальни моих тёти и дяди.

«...когда кто — то... интрижка». Голос Дэна резкий, горький.

Интрижка?

Я замираю на полушаге, в голове звучат сигналы тревоги. Затем я подхожу ближе к двери.

— Нет, это нечестно! — Голос моей тёти, резкий и пронзительный, раздаётся поверх его голоса.

Может, я ослышалась. Может, он сказал «нечестно», а не «интрижка». Может, эти форумы о преступлениях отравляют мой мозг.

Я прижимаюсь ухом к двери, чувствуя, как по коже пробегает чувство вины. Их голоса становятся тише, но я улавливаю отдельные слова. Снова Дэн, его голос звучит твёрдо, но недостаточно громко, чтобы я могла разобрать слова. На этот раз Мэгги говорит громче.

— Нет. Ты не можешь сказать такое, а потом...

Я никогда раньше не слышала, чтобы они ссорились, но, может, это пустяк. Может, мой разум превращает это во что — то худшее.

Я медленно отхожу назад, пытаясь игнорировать тревогу, ползущую по позвоночнику. Когда я поворачиваюсь, я врезаюсь во что — то твёрдое. В кого — то.

— Ого! — приглушённо восклицает Коннор.

Он удерживает меня на ногах, затем смотрит на закрытую дверь родителей. Они всё ещё ссорятся, и голос Мэгги снова становится громче.

— Наверное, ничего страшного, — уверяю я его. — Просто одна из тех глупых ссор, которые звучат хуже, чем есть на самом деле.

Он не выглядит убеждённым. Его взгляд метается к двери.

— Они никогда не ссорятся.

— Может, у них стресс. Наверное, из — за чего — то глупого, типа… не знаю, денег, работы или чего — то ещё.

— Да, возможно.

Коннор ничего больше не говорит, но когда мы вместе идём по коридору, я не могу не оглянуться на закрытую дверь в последний раз, с тяжестью в животе, от которой я не могу избавиться.

Освободите воробьёв

www.ОсвободитеВоробьёв. com

/форум/Теории и предположения

/Jackdooley22

91.4 просмотра

144 ответа

Интрижка со свояченицей

/Jackdooley22

Итак, а что, если у Торна была интрижка с сестрой Сары? Выслушайте меня, во ВСЕХ своих интервью Мэгги Шипли говорит, что «едва знала» своего зятя. И что он был «тихим, держался особняком». Это самое типичное дерьмо, которое я когда — либо слышал. Вы хотите сказать, что эта женщина не знала собственного зятя? И к тому же, была какая — то предполагаемая ссора между Сарой и Мэгги. Не помню, где я это читал, но якобы сёстры не разговаривали, когда Торн убил свою жену. Теория: что, если Сара узнала об интрижке, и это каким — то образом стало фактором в ту ночь, когда

^ /ЛенноксК90

Каким образом?

^ /КорольДождя

Интересная мысль, но как это проливает свет на мотив Торна? (Мы до сих пор понятия не имеем, почему он убил этих женщин, кроме того, что он сумасшедший.) Или ты просто полагаешь, что это причина, по которой Сара уходила от него в ту ночь, когда её убили?

^ /ПочемуВсеТакиеСерьёзные

Ты натягиваешь сову на глобус. Нет никаких доказательств, подтверждающих это.

Глава 17

Канун казни

Сегодня вечеринка у Эверетта, и всё, о чём я могу думать:Это ошибка. Я не могу поверить, что позволила Жасмин уговорить меня пойти, и мои нервы на пределе, когда Кабир — Каб, как он настаивает, чтобы я его называла, — сворачивает на Виндинг — Уэй. Эта уединённая жилая дорога выходит на озеро Стерджен, и по обеим её сторонам стоят кирпичные особняки, расположенные на значительном расстоянии друг от друга. Я зажата между Жасмин и Коннором на заднем сиденье «Камри» Каба, рядом с Топером, который тоже играет в футбол. Лейла, девушка Каба, сидит на переднем сиденье, беззвучно шевеля губами в такт какой — то рэп — песне, которую я никогда не слышала, и двигается так, будто она в ночном клубе, с поднятыми над головой руками.

Когда мы подъезжаем к самому большому дому на улице, я стараюсь не пялиться. Бабушка и дедушка Эверетта явно богатые люди.

— Вечеринка! — улюлюкает Лейла, выходя на тротуар и пританцовывая, будто она всё ещё клубе. На ней откровенный наряд, который подчеркивает её задницу. Похоже, большинство девушек на лужайке воспользовались случаем, чтобы похвастаться своими формами. Даже на Жасмин слишком маленький топ на бретельках.

А я? В клетчатой рубашка и джинсах, как всегда. Я совершенно не вписываюсь в эту толпу.

Зачем я здесь?

Вечеринка уже в самом разгаре. Каб целую вечность ехал за нами, и по растрёпанным волосам Лейлы я догадалась, почему. Когда мы выходим на задний двор, то видим, что там сплошь студенты Крокетта, танцующие под хип — хоп, который гремит из уличных колонок. На улице не больше 15 градусов, но куча ребят разделись до нижнего белья и плещется в бассейне в форме почки. У двери во внутренний дворик стоят несколько бочонков, а запах марихуаны такой густой, что мне достаточно сделать пару вдохов, чтобы меня развезло.

Мне кажется, сегодня здесь вся школа. Люди буквально вытекают из окон.

— Райан! — кто — то зовет меня.

Мне не нужно искать его в толпе. Эверетт на голову выше почти всех, и море людей, кажется, расступается, чтобы пропустить его. На нём небесно — голубая футболка с номером 11, и он держит красный пластиковый стаканчик. Его лицо раскраснелось, а на лице сияет мальчишеская улыбка.

— Ты пришла! — кричит он, перекрывая музыку.

— Пришла, — говорю я, когда кто — то за его спиной кричит: — Рыбкой! — и бросается в бассейн. Девушки визжат от брызг.

Эверетт хватает меня за руку и ведёт глубже в гущу вечеринки. Я слышу, как Жасмин кричит: «Веселись!» — но когда я оборачиваюсь, чтобы найти её, толпа уже поглотила её.

— Хочешь выпить? — предлагает он.

Я киваю. Я обычно не пью много, но чувствую себя здесь не в своей тарелке, и мне, возможно, нужно немного расслабиться.

Рядом с кабинкой у бассейна стоит столик с напитками. Эверетт тянет меня за руку, и мы идём к нему. Он наливает немного водянистого пива из кеги в красный стаканчик и передаёт его мне.

— Я правда думал, что ты не придёшь, — говорит он, глядя, как я делаю маленький глоток.

— Почти так и было, — признаюсь я.

Он смеётся, наклоняясь чуть ближе.

— Иди сюда, — говорит он, снова беря меня за руку, чтобы отвести ближе к кабинке. — Я тебя почти не слышу.

Мы находим более уединённое место у бассейна. Лунный свет отбрасывает мягкие тени на его лицо, подчёркивая красивые черты. Улыбаясь мне, Эверетт убирает прядь волос с моего лица, позволяя пальцам задержаться чуть дольше.

Затем тишину нарушают тихий смех и приглушённый стон. Мы оба оглядываемся и находим источник: Чейз и брюнетка страстно целуются, прижавшись к деревянной кабинке. Он прижал ее к стене, положив руки ей на талию, а она запустила пальцы в его светлые волосы.

Эверетт фыркает.

— Ой.

Я отхожу в сторону.

— Нам, наверное, стоит оставить их.

— Ага, не хотелось бы прерывать мастера за работой. — Он подмигивает мне. — Хотя должен признаться, я надеялся, что ты сегодня будешь веселиться больше всех.

Когда мы уходим, чтобы дать Чейзу уединение, я искоса смотрю на Эверетта, не в силах сдержать следующие слова.

— Мне кажется, Чейз меня не очень любит.

— Он никого не любит, — отвечает Эверетт, усмехаясь.

— Он любит тебя, — замечаю я.

— Потому что мы знаем друг друга вечность.

— И всё же вы не вращаетесь в одних социальных кругах.

— У Чейза нет социального круга. Он держится особняком.

— Но он здесь.

— Он приходит на такие мероприятия, чтобы пить и целоваться, — отвечает Эверетт с ухмылкой. — Не чтобы заводить друзей.

— Эверетт! — кричит кто — то из раздвижной двери патио. — Пицца приехала!

— Иду! — кричит он в ответ, беря меня за руку. — Пошли, составь мне компанию, пока я разбираюсь.

Мы разъединяемся, когда толпа смыкается вокруг нас. Эверетт исчезает впереди меня, и я почти добираюсь до патио, когда София преграждает мне путь. На ней откровенный топ от купальника и короткая джинсовая юбка, её тёмные волосы собраны в высокий хвост.

— Привет, Райан, — насмешливо говорит она.

Она пьяна, я чувствую запах алкоголя у неё изо рта, когда она наклоняется ко мне.

— София, — вежливо говорю я.

— Он так быстро устанет от тебя. — Она запинается, когда окидывает меня недовольным взглядом. — Очень быстро. Ты абсолютно не в его вкусе. Он просто хочет тебя трахнуть.

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, одна из других чирлидерш хватает её за руку и говорит:

— Соф, всё нормально, она не стоит того.

София уходит, пошатываясь, и теперь на меня смотрят ещё больше людей. Я ищу, к кому бы обратиться за поддержкой, но Коннор смеется до упаду, плавая в воде с Кабом и Лейлой. А Жасмин… Я замечаю её на другом конце бассейна, она флиртует с Бо, товарищем ее брата по команде, в которого она явно влюблена.

Вздохнув, я проскальзываю внутрь, чтобы поискать Эверетта.

Интерьер дома его бабушки и дедушки великолепен. Двухуровневая гостиная с огромным каменным камином ведёт на большую деревенскую кухню с гранитными стойками. Это похоже на

Эверетта нигде не видно, поэтому я продолжаю идти, пока не нахожу маленькую гостиную. Наверное, кабинет. Несколько старшеклассников развалились на коричневом кожаном угловом диване, глядя на большой телевизор. Никки тоже здесь, развалившись на коленях у темноволосого парня. Их стеклянные глаза говорят о том, что они либо пьяны, либо под кайфом.

Я смотрю на экран. Там новости, а бегущая строка под диктором гласит:ОБРАТНЫЙ ОТСЧЁТ ДО КАЗНИ ТОРНА.

Серьёзно? Для них это как Новый год?

Мой желудок грозит взбунтоваться, но в коридоре внезапно появляется Эверетт.

— А вот и ты, — говорит он. Он отводит меня в сторону, прижимая к колонне у широкой лестницы, и целует. — Пойдём наверх, в мою комнату?

У меня нет времени ответить, потому что кто — то издаёт пронзительный, сотрясающий стены крик.

Глаза Эверетта расширяются от беспокойства.

— Мелкая? — Он отталкивается от колонны и врывается в кабинет. — Что случилось?

Я бегу за ним и вижу Никки, сидящую на диване, её лицо — маска ужаса. Все в комнате смотрят на телевизор в шоке и замешательстве. Эверетт смотрит на экран и задерживает дыхание. Прежде чем я успеваю моргнуть, он опускается на колени перед сестрой и берёт её руки.

— Эй, всё хорошо, мелкая, — успокаивает он. — Послушай меня, Никки. Всё хорошо.

Я не понимаю, что происходит, пока не читаю новую надпись на экране.

ГАБРИЭЛЬ ТОРН ПОВЕСИЛСЯ В КАНУН КАЗНИ.

Габриэль Торн повесился в тюрьме.

Мой отец повесился.

Мой отец мёртв.

На мгновение я могу только смотреть, не в силах осознать слова. Они висят где — то там, потому что я не знаю, что чувствовать.

Никки вырывает свои руки из рук брата, вдавливая пятки ладоней в глазницы.

— Этого не может быть! А как же справедливость? Мы должны были получить справедливое возмездие! — визжит она.

Выражение лица Эверетта кажется мне непонятным. Его глаза затуманены, может быть, даже немного влажные.

Почему они так расстроены из — за этого? Я понимаю, что все в этом городе ненавидят моего отца, но никто другой в этой комнате не трясётся так сильно, как Никки...

Постепенно понимание просачивается в моё сознание.

Эверетт сказал мне, что его мать умерла.

Но... он никогда не говорил мне, как она умерла, и теперь кусочки пазла складываются в отвратительную картину. Его мать не просто умерла.

Мой отец убил её.

Глава 18

Смертельно опасное средство передвижения

Настроение меняется мгновенно. Прощай, хорошее времяпрепровождение. Эверетт приказывает своим друзьям — футболистам разогнать вечеринку, и они тут же принимаются за дело, выпроваживая всех. Но это всё равно что собирать разбежавшихся кошек — пьяные люди топчутся на месте, недоумевая, почему вечеринка так рано закончилась.

Я тоже топчусь, не зная, что делать.

Мой отец. Мой отец разрушил их семью. Убил их мать.

Мой взгляд скользит к телевизору, где на экране теперь сменяют друг друга фотографии его жертв. Которая из них была ею? Никто из них не носит фамилию Джеймс. Я просматриваю фотографии. Не Анабель Уайт. Не Лидия Сингх.

Одно лицо привлекает моё внимание. Красивая брюнетка. Лия Деверо. Она была последней жертвой отца. Последней «официальной», по крайней мере. Никто никогда не считает мою мать.

Вглядываясь в фотографию Лии, я начинаю замечать сходство с её детьми. Светло — голубые глаза. Ямочки.

— Время уходить, — слышу я голос одного из товарищей Эверетта по команде, который подталкивает кого — то вниз по коридору.

Толпа начинает редеть, а я стою в дверях кабинета, глядя, как Никки плачет и раскачивается взад — вперёд, полностью теряя контроль над собой. Эверетт обнимает её, пытаясь утешить. Он не смотрит на меня. Я забыта.

То есть до тех пор, пока Никки не замечает меня в дверях, и её лицо, залитое слезами, искажается от злости.

— Какого чёрта? Перестань на меня пялиться, психопатка. Убирайся, — рычит она.

— Мне жаль, — шепчу я. Эверетт лишь мельком поднимает взгляд, его лицо ничего не выражает, пока он успокаивает свою сестру.

Отвернувшись, я бегу в дальнюю часть дома. Несколько футболистов управляют потоком людей, направляя их к улице. Я обхожу их, бродя по заднему двору, надеясь найти кузенов. Но их нигде нет. Кабира тоже нет.

Я останавливаюсь перед Бо, принимающим, с которым Жасмин флиртовала ранее.

— Привет. Ты не видел Жасмин или Каб...

— Они уехали, — говорит он. — Тебе тоже пора уходить.

Отлично. Я почти уверена, что у Эверетта слишком много дел, чтобы подвезти меня, да и других людей я особенно не знаю. Я бреду к передней части дома, надеясь, что какой — нибудь незнакомец сжалится надо мной. Когда мы приехали, машины были припаркованы по всей лужайке и на дороге, но теперь парковка опустела.

Я хватаю телефон и звоню Мэгги, но попадаю на автоответчик. То же самое с Дэном. Я пишу Жасмин, потом Коннору, но в ответ — тишина.

Отлично. Мне придётся идти пешком.

От усталости подкашиваются ноги. И неважно, что сегодня я надела свои армейские ботинки, которые созданы для ходьбы. После новостей, от которых у меня перехватило дыхание, я так измотана физически и эмоционально, что могу просто рухнуть на землю.

На полпути вниз по подъездной дорожке грубый голос окликает меня из темноты.

— Эй.

Я оборачиваюсь и вижу мотоцикл, припаркованный у деревьев. Хромированные детали слегка поблескивают в лунном свете.

Затем я вижу Чейза, одетого во все чёрное. Он выходит из — за деревьев, его взгляд, устремленный на меня, мрачный и хищный. Он медленно и расчётливо выходит из темноты, словно она принадлежит ему.

Отлично. Как будто меня недостаточно ненавидят.

— Привет, — бормочу я.

Он выходит на подъездную дорожку.

— Что ты делаешь здесь одна? Я думал, ты с Эвереттом.

— Они с Никки разбираются с кое — какими... делами. Так что я иду домой.

Я поворачиваюсь, чтобы продолжить свой долгий путь. Дорога до дома Эверетта заняла минут пятнадцать. Сколько это будет пешком? По меньшей мере час. А может, и два.

— Тебе лучше не идти пешком.

Я снова оборачиваюсь и вижу, что он стоит прямо у меня за спиной. Неуютно близко.

Он едва заметно кивает в сторону.

— Дороги здесь тёмные и узкие. Машина проедет и не заметит тебя...

Я смотрю на него, ожидая продолжения. Я думала, он будет рад, если такова будет моя участь, учитывая, что он всегда смотрит на меня так, будто хочет убить.

— Моя машина уехала, — говорю я ровно. — Так что у меня нет выбора.

— Есть. — Он

— Нет, это всё...

— Садись, чёрт возьми, Райан. — Его голос не стал громче, но определённо стал более властным. Я сразу замолкаю.

Затем я хмурюсь.

— Не указывай мне. Я не хочу ехать на твоём смертельно опасном средстве передвижения. Так что спасибо, но нет.

Я делаю ещё один шаг от него, затем ещё один. И как раз когда я думаю, что он меня отпустит, я слышу:

— Смертельно опасное средство передвижения? — В его голосе слышится усмешка.

— Мотоциклисты в двадцать девять раз чаще погибают в дорожно — транспортных происшествиях, — цитирую я, чувствуя себя всё более неловко. Откуда я взяла эту статистику? Я даже не знаю, правда ли это.

Он приподнимает бровь.

— Ладно. Но что такое жизнь без риска?

— Безопасность?

— Скука, — парирует он. — А ты не хочешь быть скучной. Давай.

Я колеблюсь. Идти далеко. Если я соглашусь на эту поездку, я буду в своей кровати через двадцать минут.

— Ладно. — Я подхожу к мотоциклу и сверлю его взглядом. — Как мне сесть?

Он подходит.

— Секунду. — Он берёт шлем и протягивает мне. — Надень это.

— А ты? — протестую я. — Тебе тоже нужен шлем.

— Со мной всё будет в порядке. Просто надень.

Немного поколебавшись, я беру его шлем и надеваю. Он пахнет сандалом и чем — то мужским, похожим на машинное масло. Я чувствую себя нелепо. Чейз садится на мотоцикл и подаётся вперёд на сиденье, затем встаёт, чтобы нажать на кик — стартер. Двигатель оживает, ревёт так громко, что у меня дребезжат пломбы. Я стараюсь не обращать внимания на то, как колотится мое сердце, когда он смотрит на меня, а его золотистые волосы падают ему на лицо.

— Садись, — говорит он грубоватым голосом. — Сзади меня.

Я понимаю, что мне не избежать близкого контакта. Между задней частью мотоцикла и его телом почти нет места. Я не хочу упасть с сиденья, значит, мне придётся держаться за него изо всех сил.

Я слегка касаюсь его ног, стараясь не прикасаться к нему внутренней стороной бёдер слишком сильно. Хорошо. Отлично.

Но затем он трогается так быстро, что я обхватываю его руками, сцепляя их у него на груди, и прижимаюсь всем телом к его спине, будто я часть его тела. Я утыкаюсь лицом между его лопатками и издаю пронзительный визг.

— Ты в порядке? — кричит он, поворачивая.

Я стискиваю зубы, уверенная, что вот — вот превращусь в пятно на асфальте. Но все равно от него приятно пахнет. Мылом и древесным лосьоном после бритья. Наверное, это последнее приятное ощущение в моей жизни.

— Эй, знаешь. Ты можешь дать мне немного подышать, — тянет он сквозь шум ветра вокруг нас.

Да. Я сжимаю его слишком сильно, о чём свидетельствует тот факт, что у меня начинают болеть пальцы. Когда я немного привыкаю, я медленно разжимаю руки и отрываю лицо от его спины.

Вообще — то, это не так уж и плохо. Это напоминает мне о том, как я впервые научилась кататься на велосипеде, о той свободе, о том, как отец гордо аплодировал мне вслед, когда я уезжала от него.

Мой отец.

Он повесился сегодня вечером.

Он мёртв.

Я сглатываю ком в горле и отгоняю от себя воспоминания. Последнее, что мне сейчас нужно, — это устроить истерику перед Чейзом. Я ему и так не нравлюсь. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы вдыхать прохладный ночной воздух, и на острых ощущениях от поездки, напоминающей американские горки. Когда мы подъезжаем к моему дому, мне становится немного грустно от того, что всё закончилось.

— Подожди. Остановись здесь, — приказываю я, когда он собирается въехать на длинную подъездную дорожку.

Чейз опускает ноги и останавливается.

— Почему?

Я указываю на двигатель, слезая с сиденья.

— Слишком громко. Ты разбудишь тётю и дядю.

Он глушит двигатель. Внезапная тишина почти шокирует. Нет даже звука сверчков.

— Так лучше?

Я киваю, снимаю шлем и отдаю его ему.

— Спасибо за поездку. — Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но мои ноги не двигаются. И, возможно, потому что мой отец мёртв, и у меня есть более важные вещи, я нахожу в себе смелость спросить: — Почему я тебе не нравлюсь?

— Кто сказал, что ты мне не нравишься?

— Просто у меня такое чувство, что ты меня ненавидишь.

Он молчит мгновение. Затем надевает шлем и говорит:

— Я тебе не доверяю. Вот и всё. Мне не нравится, как ты смотришь на Эверетта.

Мне никогда не приходило в голову, что я смотрю на Эверетта иначе, чем на остальных.

— Что ты имеешь в виду? В каком смысле?

— Как будто ты собираешься причинить ему боль, — говорит он, заводя мотоцикл. Рёв мотора разносится по ночи, затем он резко разворачивается, и фары его мотоцикла исчезают среди деревьев.

Я проглатываю ком в горле, поднимаясь по подъездной дорожке, и думаю о словах Чейза. Я ему не нравлюсь, потому что он считает, что я причиню боль Эверетту?

Он ошибается. Я не собираюсь причинять боль Эверетту.

Я уже причинила.

Тюремное письмо Торна № 3

Источник: «Дело против Габриэля Торна», документальный фильм ABC.

Мой маленький воробушек,

Есть одно воспоминание, к которому я часто возвращаюсь. Одно из моих любимых, и я думаю, твоё тоже. Это был твой шестой день рождения. Помнишь тот день? Луг? Только мы вдвоём, солнце пробивается сквозь деревья, словно золотая пыльца, рассыпанная повсюду. Ты была такой маленькой, но такой яркой, любопытной ко всему. Я вспоминаю тот день как идеальный, застывший во времени.

Мы слушали птиц, поющих вокруг нас. Ты всё спрашивала меня: а это кто, папочка? А это? А это?

Ты была неутомимой. Острой, как ястреб, мой маленький орнитолог. Мы видели каролинского крапивника, прыгающего у высокой травы, поющего так, будто только для нас, и ты так старалась подражать его песне, твой маленький свист эхом разносился по деревьям. Помнишь красного кардинала, который наблюдал за нами? Ты назвала его Мистером Красным. Как старого друга. И он не сводил с нас глаз, пока мы шли, перелетая с ветки на ветку, словно указывая нам путь.

Мы оставались там, пока солнце не начало опускаться за деревья, и даже когда птицы затихли, ты не хотела уходить, пока не услышишь ещё одну песню. Ещё одну песню, папочка. Я бы отдал всё, чтобы вернуться в тот момент, увидеть тебя такой маленькой, такой радостной.

Сохрани это воспоминание, моя Габби. Это был хороший день. Может быть, один из наших лучших. Только ты, я, птицы и мир не больше, чем

С любовью,

Папа.

Глава 19

Тебе следует гнить в аду

Осознание обрушивается на меня, как тонна кирпичей, в субботу утром.

Мой отец мёртв.

Человек, который дал мне жизнь, действительно, по — настоящему ушёл. После всех этих лет. Погиб от собственной руки.

Кажется, до этого я была в оцепенении. Но сегодня утром вся тяжесть этого известия легла на мою грудь и не отпускает. Все эти счастливые воспоминания всплывают на поверхность. Почти все выходные я провалялась в постели, не желая ни есть, ни принимать душ, ни выходить из дома. К вечеру субботы мои кузены поняли, что что — то не так, а в воскресенье утром ситуация накалилась до предела.

Жасмин заходит в комнату и спрашивает:

— Боже мой, тебе уже лучше?

Я качаю головой. Я сказала ей, что думала, будто это грипп, и она поверила. Она даже играла в сиделку, принося мне тайленол и дополнительную подушку, и сказала, что сегодня будет спать на диване, чтобы ничего не подхватить. Но теперь она явно перегорела в своей роли Флоренс Найтингейл.

— Ты меня пугаешь, кузина. Что происходит?

— Я просто устала, — безжизненно бормочу я.

Она уходит. Через несколько минут, пока я лежу и смотрю в потолок, кто — то стучит. Это Дэн, он просовывает голову в дверь и говорит:

— Одевайся, малышка. Думаю, тебе нужен свежий воздух. Поехали прокатимся.

Как бы мне ни не хотелось покидать свой кокон, по выражению его лица я понимаю, что это не обсуждается. К тому же он, наверное, прав. Я не могу прятаться здесь вечно, а свежий воздух — это здорово. Я быстро переодеваюсь в спортивные штаны и толстовку с капюшоном и выхожу к нему на крыльцо.

Поездка в машине кажется невероятно долгой, хотя с тех пор, как мы вышли из дома, прошло всего пять минут. Дэн рассказывает о своей работе в приюте Андерса и о новой программе групповой терапии, которую он ведет в исправительном учреждении для несовершеннолетних, с которым сотрудничает. То, что он делает, — помощь молодым людям в трудные времена — достойно восхищения, но я едва могу сосредоточиться на его словах.

Когда он наконец сворачивает на знакомую подъездную дорогу, мотивы этой поездки становятся кристально ясными.

Я не могу заставить себя смотреть в окно; вид моего дома детства кажется предательством, хотя и не знаю кого. Я удивлена, что это место не кишит фанатами криминальной хроники. Или ликующими горожанами. Можно подумать, они должны радоваться, устраивать парады.Монстр мёртв!Но вокруг тихо и безлюдно.

— Ты не обязан это делать, — бормочу я дяде.

— Что делать? — притворяется он.

— Я понимаю, зачем ты меня сюда привёз. Ты специализируешься на запутавшихся детях, переживающих дерьмо. Но ты не найдёшь волшебных слов, чтобы мне стало легче, так что не утруждайся. Я в порядке.

— В порядке?

— В полном порядке.

— Отлично. Тогда не должно быть проблемой прогуляться по твоей старой территории.

Он загнал меня в угол. Я стискиваю зубы и киваю.

— Звучит весело.

Дэн паркуется на гравийной дорожке перед главным домом. Я смотрю на эти злые красные буквы.ТЕБЕ СЛЕДУЕТ ГНИТЬ В АДУ.Кто бы ни нарисовал это граффити, его желание сбылось.

На мгновение я чувствую, как прошлое давит на меня. Окна тёмные и безжизненные, краска на перилах крыльца облупилась. Словно само время сдалось в этом месте в тот момент, когда умерла моя мать.

И теперь мой отец тоже мёртв.

Человек, который преследовал меня в кошмарах, человек, который всё разрушил — исчез. И всё же нет чувства облегчения, настоящего завершения. Только пустота. Как дыра, которая становится всё больше, чем больше я пытаюсь её игнорировать.

— Не злись на меня, малышка, — говорит Дэн, глуша двигатель. Его тон осторожный, словно он знает, что одно неверное слово может разбить меня. — Я подумал, это может помочь. Ну, для завершения. Я делал так с некоторыми ребятами из приюта — отвозил их в места, связанные с плохими воспоминаниями, и помогал им проработать это.

Я снова киваю, не доверяя своему голосу. Я ценю его попытку, но завершение кажется далёкой мечтой. Как должно выглядеть завершение, когда твой отец был убийцей? Когда ты только что узнала, что он убил мать парня, с которым встречаешься?

Я не могу перестать думать об Эверетте. О Никки. О Джей — Пи. О том, что их семья пережила из — за моего отца. Это невыносимо.

Мы выходим из машины, и я иду за ним к поляне за домом. Мы некоторое время идём молча, единственный звук — хруст листьев под ногами и редкий шорох ветра в ветвях. Дэн не торопит меня, не пытается заполнить тишину бессмысленной болтовнёй. Он просто идёт рядом, его присутствие надёжное и успокаивающее, как всегда.

— В смысле... я нормально, — говорю я, будто продолжая разговор, который мы никогда не начинали. — Я, возможно, немного грущу из — за отца. Потому что он был моим отцом. Я знаю, что не должна, потому что он был монстром. Но он также делал для меня хорошие вещи. Только для меня, по — видимому. Но ты понимаешь...

Дэн не произносит ни слова, и я понимаю, что уже наговорила больше, чем хотела. В нем есть что — то особенное. Он нежный, добрый и не давит на меня. Он, должно быть, лучший консультант в приюте Андерса.

Когда мы натыкаемся на первые скворечники, я указываю на один, выкрашенный в розовый цвет и покрытый белыми звёздами. По крайней мере, когда — то он был таким. Краска так выцвела, что едва можно разобрать цвета. Но я помню. Я его раскрашивала.

— Видишь тот? Это был один из моих любимых. Он забрался очень высоко, чтобы повесить его. Помню, я так боялась, что он упадёт.

Дэн смотрит на него и улыбается.

— Вы много их повесили?

— Десятки. Мы даже нарисовали маленькую карту, чтобы отслеживать их. Папа так беспокоился, что птицам нечего будет есть, что он оставлял семена. Везде. Как дорожку из хлебных крошек. Так что когда люди называют его отбросом общества за убийство тех женщин, за то, что он ушёл в могилу, не сказав, где они, я всегда думаю об этом. Тот человек, которого я знала, не был полностью плохим.

— Люди редко бывают такими.

Я смотрю на него.

— Ты полностью хороший.

— Не — а.

— Что ты имеешь в виду? Ты как святой для своей семьи. Для этого города.

Дэн молчит мгновение, глядя

— Когда мне было двадцать, я попал в аварию, — говорит он мне. — За рулём в нетрезвом виде. Я был очень глуп тогда. Пил как чёрт, отключался, когда перебирал. Я хотел жениться на твоей тёте, но твоя бабушка была категорически против. Она считала меня отбросом.

Это меня не удивляет. Бабушка была суровой старой леди. Она бы не одобрила, чтобы её дочь якшалась с мужчиной, который отключался, когда был пьян.

— Но твоя тётя была упрямой. Она сбежала из дома и больше не оглядывалась. — Дэн делает вдох и медленно выдыхает. — Поэтому они с твоей бабушкой не разговаривали. Поэтому твоя мама и твоя тётя перестали общаться. Иногда я думаю, что если бы я не был таким неудачником в молодости, меня бы лучше принимали в семье. А так я забрал у неё Мэгги. И я не могу отделаться от мысли, что, если бы я не накосячил, если бы я был рядом, всё могло бы сложиться иначе с твоей мамой и твоим отцом.

Я смотрю на него. Я не знала ничего из этого. Но он не может искренне верить, что виноват в том, что случилось с моими родителями.

— Это не твоя вина, что ты был изолирован от семьи Мэгги.

— Если бы Мэгги и Сара общались, возможно, Сара рассказала бы ей о Габриэле. Возможно, мы могли бы помочь ей.

— Это не твоя вина, — повторяю я.

Он сжимает губы, но ничего не говорит. Подозреваю, он мне не верит.

— Я тоже чувствую себя виноватой, — признаюсь я. — В ту ночь мама хотела уйти. А я ее задержала. Я постоянно мешала ей, когда она собиралась. Плюс, он был монстром, а я никогда не замечала...

— Ты была ребёнком. Ты не сделала ничего плохого.

Я тоже ему не верю. Я пыталась повторять себе это снова и снова. Но почему — то это не помогает. У меня такое чувство, что даже теперь, когда его нет, ничего не изменится.

Когда мы наконец останавливаемся, то оказываемся глубоко в лесу, на небольшой поляне, куда почти не проникает солнечный свет. Думаю, папина мастерская где — то здесь. Маленькая хижина, где он рисовал своих жертв. Где он их убивал. Согласно полицейскому отчету, который Зед опубликовал на сайте «Освободите воробьёв», на деревянном дощатом полу было обнаружено всего несколько капель крови. Папа почти идеально все убрал.

Я смотрю на землю, на переплетённые корни и пятна мха.

— Он убил маму Эверетта, — говорю я, нарушая тишину.

Дэн кладет руку на ствол ближайшего дерева. Он не сразу отвечает, но я вижу, как напряжены его плечи.

— Ты знал её? — спрашиваю я его. — Лию Деверо?

— Да. Конечно. Это маленький город.

— Почему она не была Лией Джеймс?

Его губы кривятся.

— Потому что она была упрямой, независимой женщиной, которая не «нуждалась в мужчине», — говорит он тоном, который подразумевает, что он цитирует Лию напрямую. — Вообще — то, сколько я её знал, она никогда не хотела выходить замуж. Думаю, Джей — Пи уговорил её.

— Откуда ты всё это знаешь?

Он колеблется, прежде чем слегка пожать плечами.

— Мы с Лией были школьными возлюбленными.

Мои брови взлетают вверх.

— Были?

— Встречались пару лет. Я думал, мы будем вместе, но она бросила меня, когда встретила Джей — Пи. Он перевёлся в Крокетт в выпускном классе. Я был тем парнем, который слишком много пил и устраивал переполох в городе. Он был идеальным квотербеком, который водил её на настоящие свидания. Наверное, он был лучшим выбором. — Дэн смеётся, но в этом смехе мало веселья.

Я всё ещё пытаюсь осмыслить эту новую информацию.

— Я не знала этого.

— Откуда тебе знать. Это было давно. После того как мы с Лией расстались, я начал встречаться с Мэгги. Мы некоторое время были друзьями. Джей — Пи, Лия, Мэгги и я. Но через несколько лет мы отдалились друг от друга. Люди двигаются дальше, наверное.

Я пытаюсь представить это — их четверых, переплетённых в этой странной паутине, о которой я никогда не знала. Затем я думаю об Эверетте, о связи, о которой мы даже не подозревали.

Я смотрю на свои армейские ботинки, и в голове крутятся мысли, сбивающие с толку и вызывающие злость. Эверетт. Его мать. Мой отец.

Я поворачиваюсь к Дэну, и слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю их остановить.

— Как ты мог позволить мне встречаться с ним? — Мой голос срывается, и я даже не пытаюсь скрыть боль. — Ты знал. Вы с Мэгги знали, что мой отец убил его мать, и всё равно позволили мне сблизиться с Эвереттом. Зачем?

Он морщится.

— Райан, я не...

— Ты не что? Не подумал, что это важно? Не подумал, что я заслуживаю знать? Или Эверетт?

Дэн потирает переносицу.

— Я не знаю. Вы двое, казалось, действительно нравились друг другу. И то, что случилось между твоим отцом и матерью Эверетта, не имеет к тебе никакого отношения, малышка. Ты не несешь за это ответственности.

Я смотрю на него в неверии.

— Это самая наивная чушь, которую я когда — либо слышала. Ты правда думаешь, что, если Эверетт узнает, все пройдет как по маслу? Думаешь, ему будет всё равно, что я — дочь человека, который убил его мать?

— У него нет причин знать...

— Но я знаю! Я знаю, откуда я родом. — Я делаю глубокий успокаивающий вдох.

Дэн не сдаётся.

— Ты не обязана платить за ошибки своего отца, Райан. Это его поступки. Ты заслуживаешь шанса прожить свою собственную жизнь, а не жизнь, определяемую его преступлениями.

Я качаю головой, не в силах осмыслить его спокойную логику.

— Вы с Мэгги знали, но все равно позволили мне ввязаться в эту историю с Эвереттом. Как вы могли меня не предупредить?

— Мы с Мэгги говорили об этом и решили, что будет лучше, если ты узнаешь сама, в своё время. Мы хотели защитить тебя. Эверетт — хороший парень. Мы не хотели лишать тебя этого.

Я горько смеюсь, и этот звук кажется резким в тишине леса.

— Защитить меня? Ты считаешь это защитой? Я должна просто продолжать встречаться с ним, зная, что мой отец убил его мать? Как?

— У меня нет всех ответов. Хотел бы, чтобы они были. Но я не верю в то, что дети должны нести бремя грехов своих родителей. Подозреваю, что Эверетт может чувствовать то же самое.

Моя грудь сжимается от неверия.

— Ты правда думаешь, что это так просто?

— Это непросто. Это чертовски

— Тебе уже лучше? — спрашивает Коннор, бросая в меня декоративную вязаную подушку, когда я выхожу из своей комнаты перед ужином. После прогулки с Дэном я приняла душ и уложила волосы. Весь дом пропах свининой, приготовленной Мэгги, и я с удивлением обнаруживаю, что у меня появился аппетит.

— Ага, — говорю я, садясь на диван рядом с ним. Жизнь продолжается, хочу я того или нет. Так что мне нужно двигаться вместе с ней.

Жасмин сидит в кресле — качалке, рассеянно переключая каналы. Она бросает пульт брату и поворачивается ко мне.

— Так, я слышала один маленький слух.

Я уверена, что слышала. Она и её подруги — центр слухов.

— Какой?

— Кто — то сказал мне, что Чейз Хедлунд подвёз тебя домой с вечеринки.

— Где ты это слышала?

— Я никогда не раскрываю свои источники. Итак... выкладывай. Что случилось?

Если она хочет сочных подробностей, она будет жестоко разочарована.

— Я скажу тебе, что случилось. Мои кузены уехали и забыли меня.

Коннор выпрямляется.

— Это не моя вина! Эта гениальная особа сказала, что тебя подвезёт Эверетт.

— Ну, так и должно было быть! — Жасмин хватает скомканное бумажное полотенце рядом с собой и запускает им в него. — Но как ты оказалась с этим малолетним преступником?

— По необходимости? До дома идти далеко.

— Надеюсь, дело только в этом. Помнишь, как моя мама радовалась, когда ты начала встречаться с Эвереттом? С Чейзом она бы так не радовалась. Он проблемный.

Как бы мне ни хотелось, чтобы Чейз меня не интересовал, как бы мне ни хотелось ненавидеть его так же сильно, как он ненавидит меня, я не могу сдержать любопытство.

— Почему?

— Его постоянно забирает шериф за то, что он напивается или занимается сексом в общественных местах. Он так часто прогуливает школу, что вряд ли закончит её вовремя — Жасмин пожимает плечами. — Как я и сказала, он проблемный.

— Ну, он просто подвёз меня до дома, — говорю я ей. — У меня не было выбора. Вы уехали, а Эверетт был занят Никки.

Жасмин кивает, жуя жвачку.

— Бедная Ник. Она сейчас так разбита.

— Ты говорила с ней?

— Не особо. Я постоянно пишу, но получаю односложные ответы. — Жасмин колеблется. — Честно говоря, мы с ней как — то отдалились друг от друга. В последнее время она только и хочет, что накуриться, напиться или найти кого — нибудь постарше. Она постоянно прогуливает тренировки. На прошлой неделе даже не пришла на игру. Тренер Кинан хотела выгнать её из команды, но теперь, наверное, этого не случится. Людям и так достаточно жаль Никки и Эверетта.

— Правда? — возражаю я. — Потому что я ни разу не слышала, чтобы кто — то в школе говорил об этом.

— Это было десять лет назад, — замечает Коннор. — Через какое — то время уже и сказать нечего. Типа, их маму убили. Мы все это знаем. И Эверетт ясно дал понять, что не собирается это обсуждать, так что со временем люди перестали спрашивать.

— Это не единственная причина. — Жасмин переходит на заговорщицкий тон, который говорит мне, что она собирается выложить все подробности. — Никки сказала мне, что Джей — Пи говорил с директором Хили в прошлом году и просил проследить, чтобы дети не приставали к Никки и Эверетту. Это было после того, как тот неудачник Тревор основал свой маленький фан — клуб Торна. Кажется, все учителя объединились, чтобы не дать людям говорить с ними об этом.

— Так что с ней случилось? — спрашиваю я. — С Лией, я имею в виду. Она просто пропала?

Неожиданное горе, нахлынувшее на меня после самоубийства отца, так затуманило мой разум, что я даже не заходила в интернет, чтобы поискать информацию о матери Эверетта. Теперь любопытство разъедает меня изнутри.

— Да. Она была последней жертвой Дяди Психопата, и однажды она просто исчезла. Забрала вещи из химчистки в центре города, и больше её никто не видел. — Жасмин замолкает, как будто пытаясь порыться в памяти. — Кажется, у Лии и Джей — Пи были не очень хорошие отношения.

— Где ты это слышала?

— Мама говорила, что они постоянно ссорились. И ходили слухи, что у Лии был роман, так что люди думали, что она могла сбежать с другим мужчиной.

Коннор встревает в разговор:

— Но после того как арестовали Торна, полиция обыскала его мастерскую...

–...и нашла все его рисунки с ней, — заканчивает Жасмин, сверля брата взглядом за то, что он её перебил. — Спрятанные вместе с портретами других пропавших женщин. А также кучу её вещей. Тогда они поняли, что она была одной из его жертв.

Я думаю о хижине, представляя все эти альбомы для рисования, спрятанные под половицами. Его тайный уголок для его больных трофеев. Я не могу вынести мысль о том, что я сидела на этом полу, играла с игрушками и раскрашивала свои скворечники, когда прямо подо мной лежали рисунки убитых женщин.

Внезапно у меня пропадает аппетит.

Я иду в спальню, беру телефон и ввожу «Лия Деверо и Габриэль Торн».

Одно из первых изображений, которое появляется, — фотография очаровательных малышей с тёмными волосами и голубыми глазами. Мальчик и девочка, одетые во все чёрное, стоят на похоронах.

Эверетт и Никки.

Я пытаюсь вдохнуть, но это почти невозможно. У меня перехватывает дыхание. Из — за моего отца у них нет матери.

Я закрываю изображение, но это не помогает.

Всё, что я вижу — это двое детей с разбитыми сердцами.

Глава 20

Какого чёрта

Я:Привет, мне не хочется делать это по переписке, но так мне проще сформулировать мысли. Мне было очень приятно с тобой общаться, но думаю, нам стоит притормозить.

Эверетт:Притормозить или прекратить?

Я:Второе.

Эверетт:Ты сейчас серьёзно, блять?

Я:Извини. Просто для меня это слишком быстро. Мне не нужен парень. Я хочу сосредоточиться на учёбе, фотографии и выпуске. Мне было весело с тобой, но я не думаю, что нам стоит продолжать общаться.

Эверетт:Откуда это вообще взялось?

Эверетт:Серьёзно? Ты просто проигнорируешь меня?

Эверетт:КАКОГО ЧЁРТА, РАЙАН

Глава 21

Секретное оружие

Спустя почти неделю после вечеринки Эверетта я вхожу на кухню и вижу Жасмин и Джиллиан, устроившихся за столом с кружками кофе и тарелками тостов. Джиллиан осталась с ночёвкой,

Я надеюсь быстро перехватить что — нибудь до того, как они меня заметят, но лицо Джиллиан озаряется, как только я переступаю порог.

— А вот и она, — щебечет рыжая. Озорная ухмылка расползается по её лицу. — Печально известная девушка, что бросила Эверетта Джеймса.

Я проглатываю вздох. Они обе допрашивали меня об этом прошлой ночью, и, видимо, им было мало.

Жасмин закидывает в рот последний кусок тоста.

— Всё ещё не могу поверить, что ты сделала это по переписке. Это беспощадно, кузина.

Я сохраняю нейтральное выражение лица и тянусь за яблоком.

— Не то чтобы мы были вместе десять лет. Это были всего лишь несколько свиданий.

— Ой, да ладно, — спорит она. — Он всё равно заслуживал личного разговора.

— Не — а, — не соглашается Джиллиан, принимая мою сторону. — Люди раздувают из расставаний целую историю. Мне нравится подход Райан. Отпусти его, отправь сообщение, и никаких драм.

Никаких драм? Я чуть не смеюсь. Последние несколько дней были совсем не такими. Каждый раз, когда я вижу Эверетта в классе или прохожу мимо него в коридоре, он смотрит на меня этими несчастными глазами. После вечеринки мы с ним толком не разговаривали. Каждый раз, когда он пытался завязать разговор, я придумывала отговорки. А ещё я заблокировала его номер. Я знаю, что он этого не понимает. Он ждёт объяснений, которых я не могу дать, и вот уже почти закончилась учебная неделя, а я всё прячусь в боковых коридорах, чтобы не сталкиваться с ним, и делаю вид, что не замечаю его, когда захожу в кабинет политологии.

Жасмин хмурится.

— Я всё равно не понимаю, почему ты с ним порвала. — И никогда не поймёт. Неважно, сколько раз я повторяю свою заученную речь. Моя кузина не может представить себе мир, в котором кто — то отвергает Эверетта Джеймса.

— Мне не нужен парень, — повторяю я в сотый раз.

— Но он такой горячий, — говорит Джиллиан.

В кухню входят мои тётя и дядя, и я благодарна им за то, что они нас прервали. Дэн, как истинный джентльмен, первым наливает кофе Мэгги, и она, поблагодарив его, наклоняется и целует его в щеку. На этой неделе они были особенно нежны друг с другом. Наверное, помирились после ссоры. Приглушенные звуки, которые я слышала прошлой ночью из — за двери их спальни, не были похожи на ссору, это точно.

— Райан, — говорит Мэгги, — я забираю тебя сегодня после школы или ты идёшь в приют?

— Я с тобой, — говорю я, откусывая яблоко. — Джей — Пи сегодня обучает двух новых волонтёров, так что у него будет достаточно помощников.

Дэн опирается бедром о стойку, глядя на меня поверх своей кофейной кружки.

— Тебе там всё ещё нравится?

Я жую и глотаю, прежде чем ответить.

— Да, я люблю это место. Жаль, что у нас нет собаки.

— Эй, а ты знаешь, как восполнить эту нехватку? — Глаза Жасмин блестят от веселья. — Сходи в дом Эверетта. А, стоп. Ты же его бросила.

Джиллиан фыркает.

Мэгги и Дэн ничего не говорят, но я вижу, что лицо моей тёти смягчается от сочувствия. Полагаю, Дэн рассказал ей о моём срыве в лесу. Но, к счастью, она об этом не упоминает.

В школе я подхожу к своему шкафчику перед уроком английского, который также является классным часом. Пока я кручу ручку, что — то сильно ударяется о шкафчик рядом со мной. Я оборачиваюсь и вижу Чейза. На нем выцветшие джинсы, черная футболка и фирменные армейские ботинки. Ненавижу, что у нас с ним одинаковые вкусы в обуви. Я не хочу иметь с ним ничего общего, даже в плане моды.

— Ты быстро работаешь, — тянет он.

Его присутствие настолько нервирует, что я неправильно набираю комбинацию замка с первой попытки.

— Что?

— Ты сделала это. И быстрее, чем я ожидал.

Наконец я рывком открываю шкафчик.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Эверетт. — Его челюсть сжимается. — Ты его обманывала.

Я не могу не уставиться на него. Так вот в чем дело? Какое это имеет значение для Чейза? Это его не касается.

Я откидываю волосы, собранные в хвост, с плеча, и они рассыпаются по спине.

— Может, тебе стоит сосредоточиться на том, чтобы не попасть в колонию для несовершеннолетних, вместо того чтобы беспокоиться о чувствах Эверетта. Он большой мальчик. Он справится.

Хмурое лицо Чейза становится ещё мрачнее. Он отталкивается от шкафчика и уходит по коридору, прочь от меня.

Я дрожу, пока достаю книги для следующего урока. Не помогает и то, что мы с Чейзом сидим на классном часе, а затем на английском. Его взгляд сверлит мой затылок всё это время. Я вздыхаю с облегчением, когда наступает второй урок, пока не вспоминаю, что я делю его с Эвереттом.

Я уже сижу на своём месте, когда он входит. Он смотрит прямо на меня, и уголок его губ приподнимается в неуверенной улыбке, но я быстро отвожу взгляд. Следующий час я сижу, уставившись прямо перед собой, отчаянно желая, чтобы прозвенел звонок и урок закончился.

Как только это происходит, я вылетаю из — за парты. Я уже на полпути к шкафчику, когда слышу его шаги за спиной.

— Райан. Райан, подожди.

Я ускоряюсь.

Он наконец догоняет меня у стены с окнами возле моего шкафчика. Он дёргает меня за руку, заставляя развернуться.

— Я не могу сейчас, — говорю я ему. — Мне нужно взять камеру до звонка.

Он отметает отговорку словами:

— Мистеру Хиксу всё равно, если ты опоздаешь. — Когда я пытаюсь сделать шаг в сторону, его ледяные голубые глаза наполняются разочарованием. — Скажи мне только одно.

Я останавливаюсь и жду, избегая зрительного контакта.

— Почему? — Голос Эверетта ровный. — Что я сделал?

— Ничего. Я же сказала, я не хочу ни с кем встречаться. Мне нужно сосредоточиться на учёбе.

— Чушь.

Я сжимаю губы. Да, это слабое оправдание, но оно лучше, чем«мой отец убил твою мать».Я выглядываю из — за его широких плеч в коридор. Мы одни, но солнечный свет, проникающий сквозь окна позади меня, кажется светом прожектора.

— Слушай, я знаю, что — то случилось в ночь вечеринки. Извини, что оставил тебя разбираться...

— Дело не в этом. — Последнее, что я хочу делать, — это думать о вечеринке. — Мне всё равно. Мы двигались слишком быстро. Слишком быстро для меня.

— Я тебе не верю. — Его

Моё сердце замирает в груди.

— Что ты имеешь в виду?

— Я слишком проблемный, да? — спрашивает он. — Моя семья связана со Старлингским Потрошителем, и так будет всегда. Всегда будут эти долбаные любители криминальной хроники, шастающие по нашей территории, фотографирующие наш дом. Её дом. Жертва номер шесть. — Грустное выражение его лица пронзает меня до глубины души. — Это тяжело. Я не виню тебя за то, что ты не хочешь взваливать на себя этот багаж.

Я знаю всё о багаже, хочется выпалить мне. Я хочу обнять его. Сказать, что я передумала. Но моя семья несёт ответственность за всё, что он пережил. Я должна быть твёрдой.

— Я обещаю тебе, что дело не в этом. У меня самой есть багаж, поверь.

— Тогда поделись им со мной, — бросает он вызов. — Я понимаю — ты закрытый человек. Это одна из вещей, которые мне в тебе нравятся — как ты держишься в тени. Ты не участвуешь в драмах.

Истерический смех клокочет в горле. Если бы он только знал.

— Но тебе не нужно прятаться от меня. Ты можешь поговорить со мной. Расскажи о своей жизни в Швейцарии. О родителях. Твой отец отправил тебя жить сюда вместо того, чтобы оставить у себя, да? Поговори со мной об этом.

Я не могу, потому что это всё ложь.

— В тот момент, когда мы встретились, мне показалось, что ты меня понимаешь. Как будто ты видишь во мне больше, чем лежит на поверхности. Ну, я знаю, что ты тоже больше, чем кажешься. Так что поговори со мной.

Возвращается то раздражение, которое я всегда чувствую, когда он давит на меня. Я ненавижу, когда меня заставляют говорить о чём — то. Позвольте мне раскрыться естественным образом, чёрт возьми. Как мой дядя. Он это понимает. В тот день в лесу Дэн выбрал тишину, а не давление, и я раскрылась.

Эверетт, похоже, не привык к тишине.

— Эверетт. Ты мне действительно нравишься, — говорю я. — Но мне просто нужно сделать шаг назад. Не торопиться. Хорошо?

— Как скажешь, Райан.

Он уходит, и я его не останавливаю.

Чувство вины душит меня, сдавливает горло, но когда я снова вижу его после обеда, мне уже не так плохо. Я сворачиваю за угол и вижу, что он стоит, прислонившись к шкафчику, а София практически висит на нем. Её рука лежит у него на груди, пальцы играют с молнией его футбольной куртки.

На долю секунды я думаю, что он делает это, чтобы вызвать у меня ревность. Но затем я замечаю его отстранённое выражение лица, то, как он, кажется, даже не замечает руку Софии на себе и её навязчивый, приторный смех. Он где — то в другом месте, за мили от этого шумного коридора и девушки, которая к нему липнет.

София, однако, замечает меня, и её самодовольная усмешка говорит сама за себя:

Я победила.

После школы я несколько часов работаю с Мэгги. Это обычный спокойный день в офисе, к которому я уже привыкла: обновляю объявления, подшиваю документы, отвечаю на звонки. Из небольшой приёмной я вижу кабинет Мэгги. У нее раскраснелось лицо, а на лбу появилась глубокая складка — признак того, что она напряжена. Последние двадцать минут она разговаривала по телефону с пожилым мужчиной, чей дом она выставила на продажу на прошлой неделе. Теперь он решил, что хочет там жить. То есть, он хочет продать дом, но продолжать жить там.

— Стэнли, — говорит Мэгги притворно бодрым голосом. — Боюсь, это невозможно. Если мы продадим ваш дом, новые владельцы захотят в нём жить. Без вас. Да... да... ну, конечно, я понимаю, что вы не хотите переезжать, но если так, мы снимем дом с продажи. — Её лицо становится ещё краснее. Бедняжка, у нее вот — вот лопнет сосуд. — Да, я понимаю, что вы хотите его продать, но...

Открыто улыбаясь, я перестаю её слушать и открываю общий почтовый ящик, чтобы проверить новые сообщения из формы обратной связи на сайте Мэгги. Я нахожу почти дюжину писем, на которые нужно ответить. Обычно нам везёт, если приходит одно. Я открываю первое:

Я ищу информацию о доме в Старлинге, принадлежавшем Саре и Габриэлю Торн. Не могли бы вы предоставить мне подробности...

В следующем сказано:

Можете ли вы сказать мне, кому принадлежит дом на Рокридж — уэй, 1249? Мои поиски не дали результатов. Ищу информацию, чтобы обсудить использование этого участка с владельцем...

Рокридж — уэй, 1249. Мой старый адрес.

Дом Старлингского Потрошителя, дорогого папочки.

Использование участка. Готова поспорить, что это означает вскрытие всех тридцати акров.

Я собираюсь переместить письма в папку «Удалённые», когда понимаю, что должна обсудить это с тётей. Просто потому, что я ненавижу всех этих людей с силой тысячи солнц, это не значит, что мне разрешено удалять потенциальных клиентов.

Я жду, пока она закончит разговор, и кричу в сторону её кабинета:

— Эй, Мэгги, тут страшное количество сообщений через форму обратной связи по поводу дома Торна.

Она встаёт из — за стола и выходит в основной офис.

— Отлично. Начинается, — говорит она с тяжёлым вздохом.

— Что начинается?

— Это случается каждый год в годовщину его ареста. Я предупреждала тебя, когда ты только приехала, помнишь? Интернет — сталкеры наводняют город. — Она недовольно качает головой. — В этом году будет ещё хуже, потому что он только что покончил с собой... — Она замолкает, морщась, когда понимает, с кем говорит. — Извини, дорогая. Я не должна была этого говорить.

— Я не понимаю. Почему этим людям не всё равно? Они не знали жертв. Или моего от... — Я быстро смотрю на дверь. — Или Габриэля Торна. Дело раскрыто. Что им ещё надо?

— Миллион баксов, если уж на то пошло. Хотя, честно говоря, я ожидала, что награда наделает куда больше шума.

— Шума?

— Думала, эти сталкеры скупят все лопаты в хозяйственном магазине Пита и перекопают весь чёртов лес. Но всё прошло довольно спокойно.

Она права. Даже Жасмин, кажется, отказалась от своей «миссии». Прошло несколько дней с тех пор, как я видела, чтобы она исследовала дело. И, несмотря на заявление Зеда о том, что он исследует возможные места захоронений, он явно ничего не нашёл, иначе это было бы на его дурацком сайте или в его подкасте. Да, я до сих пор внимательно слежу и за тем, и за другим. Я не доверяю этому парню. Совсем.

— Привет, что вы здесь делаете? — спрашиваю я, радуясь их приходу.

Мар отрывается от телефона.

— О, я как раз писала тебе. Мы идём в кофейню. Хочешь с нами?

— Конечно. Я с вами.

У Мар с собой фотоаппарат, и по пути к «Старбаксу» она то и дело останавливается, чтобы сделать снимок. Тай уткнулся в телефон и несколько раз чуть не споткнулся.

— Новая девушка? — дразню я, приподнимая бровь.

Мар фыркает.

— Скорее, новый сообщник, — отвечает она за Тая.

Я подозрительно смотрю на него.

— Что это значит?

Он пожимает плечами.

— Ничего особенного. Я тоже ввязался в охоту за телами.

Как по команде, моё хорошее настроение улетучивается.

— Только не говори мне, что ты тоже охотишься за наградой?

— А почему бы и нет? — парирует он. — Одной стипендии мне не хватит. Мне нужны деньги.

— Это такая пустая трата времени, — говорит ему Мар. — ФБР и полиция целую вечность прочёсывали этот город в поисках останков. Их давно нет. Никто их никогда не найдёт.

— Это не невозможно. У тех, кто ищет тела, нет моего секретного оружия.

Она закатывает глаза.

— Каб? Ага, он просто гений.

— Каб? — переспрашиваю я в замешательстве. — Товарищ моего кузена по команде?

— Да, — подтверждает Тай. — Мы говорили об этом сегодня после урока французского. Я — мозг, он — сила. У меня есть компьютерная программа, которая, как мне кажется, поможет, а он может взять на себя тяжелую работу. Идеальное сочетание. Сегодня вечером мы разработаем план.

Я хмурюсь. Я понимаю, что ему нужны деньги, но я думала, что мы с ним на одной волне. Даже когда на этой неделе вся школа сходила с ума из — за самоубийства моего отца, Тай ни разу об этом не заикнулся и не поддался всеобщему ажиотажу, который грозил превратить ситуацию в цирк. Но вот он здесь, присоединился к остальным клоунам.

К моему большому огорчению, когда я прихожу домой, я обнаруживаю, что моя дорогая кузина тоже снова взялась за своё.

— Ты знала об этом? — требовательно спрашивает Жасмин, когда я вхожу в гостиную. Они с Коннором смотрят телевизор.

— Знала что? — Я бросаю сумку на подлокотник дивана.

— Что твой странный друг объединился с тупым другом Кона, чтобы забрать наши деньги!

Коннор приподнимает бровь.

— Наши деньги? Господи, Джаззи. Мир не вращается вокруг тебя, ты это понимаешь?

Она игнорирует его, недовольно фыркая.

— Они не могут найти тела раньше нас! А если они найдут их первыми?

— Чтобы найти, нужно искать, чего ты вообще не делала, — говорит Коннор, закатывая глаза.

— Потому что нет никаких зацепок! — рычит она на него. — Я неделями читала об этом деле. Даже полиция понятия не имеет, куда Дядя Психопат сбросил тела.

— Именно! Если копы не смогли их найти, с чего ты взяла, что сможешь ты? Оставь это уже. — Коннор нечасто выходит из себя, но сейчас он явно раздражен из — за сестры. В подтверждение своих слов он встает с телефоном в руке. — Пойду позвоню Сэму и поговорю с кем — нибудь нормальным.

— Эй, — шутливо протестую я.

— Ты исключение, — великодушно говорит он.

— Спасибо.

Жасмин сверлит взглядом его удаляющуюся спину, а затем устремляет свой решительный взгляд на меня.

— Мы снова в деле, Райан. Похоже, теперь только ты и я.

Перестань искать, или ты пожалеешь.

В голове всплывает предупреждение моего таинственного собеседника. Я не получала от него вестей уже несколько недель, но это не значит, что я забыла об угрозе.

Помни... я знаю, кто ты, Габриэль Торн.

То, что они не раскрыли мою настоящую личность, не значит, что они не сделают этого, поэтому чем больше я могу дистанцироваться от этой охоты за телами, тем лучше. Тот, кто отправил те сообщения, возможно, следит за мной.

От этой мысли по спине пробегает дрожь. Но это правда. Может, они следят за мной. Отслеживают, что я делаю.

— Я не участвую в этом, — напоминаю я кузине.

Она усмехается мне.

— Теперь участвуешь.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ ДЕПАРТАМЕНТ СТАРЛИНГА

Номер дела: █████—█████

Страница 7

РАСШИФРОВКА ПРИЗНАНИЯ ГАБРИЭЛЯ ТОРНА

(продолжение)

ХОЛЛИВЕЛЛ:И всё же вы снова решили поохотиться у себя на заднем дворе. Вы напали на Анабель Уайт, еще одну жительницу Старлинга.

ТОРН:Вы часто используете это слово, шериф.

ХОЛЛИВЕЛЛ:Какое слово?

ТОРН:Охота. Я ни на кого не охотился. Мои воробушки не были добычей, и они заслуживают, чтобы о них говорили с большим уважением.

ХОЛЛИВЕЛЛ:С уважением? Ты хочешь прочитать мне лекцию об уважении, больной ублюдок? Ты убил шесть невинных женщин. Семь, если считать Сару, и, знаешь что, Габриэль? Я считаю Сару. Это оружие выстрелило не «случайно». Ты нажал на спусковой крючок. Ты убил свою жену. Намеренно.

ТОРН:Нет. Я её не убивал.

ХОЛЛИВЕЛЛ:И ты убил остальных женщин. Ты понимаешь это, Габриэль? Они были женщинами. Людьми. Не твоими маленькими птичками или игрушками. Ты похитил их, пытал, насиловал...

ТОРН:Я никого не пытал и не насиловал...

ХОЛЛИВЕЛЛ:… а затем ты вонзил им нож в сердце и смотрел, как они умирают. И теперь ты сидишь здесь, улыбаешься и рассказываешь нам, как ты их любил, как ты заботился о них.

ТОРН:Это правда.

ХОЛЛИВЕЛЛ:Ты не убиваешь то, что любишь.

ТОРН:Могу я, наконец, получить стакан воды?

[запись остановлена, 21:42]

[запись начата, 22:14]

ХОЛЛИВЕЛЛ:Поговорим о вашей последней жертве. Лия Деверо. Насколько хорошо вы её знали?

ТОРН:Не очень. Она была близка с моей свояченицей и её мужем.

ХОЛЛИВЕЛЛ:С Шипли.

ТОРН:Да. Но мы с Сарой мало с кем общались. И, как я уже говорил, моя жена и её сестра были в ссоре.

ХОЛЛИВЕЛЛ:Тогда почему?

ТОРН:Почему что?

ХОЛЛИВЕЛЛ:Почему вы выбрали Лию?

ТОРН:Знаете ли вы, шериф, что свет любит не всех? Некоторые люди, какими бы красивыми они ни были, лежат в лучах света, словно в тени. Они плоские и не отражают свет. Лия? Свет танцевал на её лице. Он танцевал! Он скользил по её лицу и останавливался, словно не мог иначе.

ХОЛЛИВЕЛЛ:Хватит вашей бессмысленной херни, Габриэль. Перестаньте улыбаться. Посмотрите на меня, чёрт возьми. Перестаньте улыбаться.

Глава 22

Ничто не вернёт её

Жасмин выполняет свою угрозу. Она снова берётся за дело. С удвоенной силой.

После тренировки по чирлидингу в четверг она отменяет свои планы с Никки и Джиллиан и

Теперь мы в нашей комнате, и она нажимает на экран, открывая карту Старлинга и его окрестностей.

— Озеро или лес, — деловито говорит она. — Две огромные территории, которые мы никогда не сможем прочесать полностью. Но старая лесопилка, та, что за городом? А вдруг они там?

У меня замирает сердце. Я помню лесопилку. Мой отец постоянно туда ездил. Он дружил с парнем, который там работал. Один из немногих горожан, которых он мог терпеть.

— Ты читала об этом деле, да? — Она не замечает моих лихорадочных мыслей.

— Немного, — пожимаю я плечами.

— Значит, ты слышала теорию о лесопилке.

— Что — то о том, что тела сбросили в измельчитель?

— Дядя Психопат сказал в своём признании, что у него не было сообщника, но люди всё равно считают, что Джон Эллерби мог работать с ним. Эллерби владел лесопилкой.

— Если бы в этом была хоть доля правды, полиция нашла бы твёрдые доказательства.

— Эллерби практически выгнали из города, — говорит она.

Я снова чувствую укол вины. Ещё один человек, чья жизнь была разрушена Габриэлем Торном. Если Эллерби невиновен — а я предполагаю, что так и есть, потому что мой отец не был командным игроком, — то его репутация была уничтожена из — за этого дела. Его единственное преступление — доброта к моему отцу.

— Он продал лесопилку, и в итоге она закрылась. Она заброшена уже несколько лет. Честно говоря, я думаю, это имеет больше смысла, чем озеро — Дяде Психопату пришлось бы предвидеть, что они будут прочёсывать озеро, отправлять туда водолазов. Или лес, потому что животные вечно что — то раскапывают. Они бы раскопали любые свежие могилы. Но лесопилка... — Её глаза загораются. — Это уединённое место, туда уже никто не ходит, и да, там был измельчитель. Если бы вы пытались избавиться от тела, это было бы идеальное место.

Желудок скручивает. Неужели он действительно это сделал? Мог ли он?

— Должно было что — то остаться, да? Мне всё равно, насколько мощная эта машина. Кости не могут просто исчезнуть. И если не кости, то, может, украшения или что — то ещё. Личные вещи. Что — то, что полиция пропустила, когда обыскивала дом Эллерби.

Я тяжело сглатываю, в горле пересохло.

— Ты правда думаешь, что он мог это сделать?

Жасмин не слышит страха в моём голосе, или если и слышит, то ей всё равно. Она слишком увлечена своей теорией.

— О, точно. Тот, кто это сделал, должен был быть достаточно умным, чтобы спрятать тела там, где никто не будет искать. Или где не подумают искать снова. Лесопилка — идеальное место. — Она захлопывает ноутбук. — Думаю, нам стоит туда сходить. В субботу. После отбоя.

— Что? — Слово вырывается резче, чем я хотела. — Это ужасная идея.

Она совершенно невозмутимо отмахивается.

— Да ладно. Там никого не будет. Она заброшена. Мы прокрадёмся внутрь, осмотримся и посмотрим, сможем ли что — то найти. Что самое худшее может случиться?

Я смотрю на неё.

— Ты серьёзно это обдумываешь? А если нас поймают за проникновение на частную территорию? А если...

Я замолкаю, прежде чем сказать что — то об опасности, которая кажется гораздо более личной.А если мы что — то найдём? А если мы найдём именно то, что ты ищешь?

Глаза Жасмин сужаются.

— Мы заслуживаем эти деньги. Этот психопат разрушил репутацию нашей семьи. Какое — то время люди даже думали, что мои мама или папа имеют к этому отношение. Некоторые до сих пор так думают. Я постоянно вижу это в интернете. Люди говорят, что Шипли были связаны с этими убийствами. Нравится тебе это или нет, но ты тоже Шипли.

Хуже. Я Торн.

— То, что ты здесь новенькая, не делает тебя менее Шипли. Они нас разрушили. И мы заслуживаем хоть какой — то компенсации.

Чувство вины обрушивается на меня, как волна, неумолимая и беспощадная. Жасмин не знает правды. Это я разрушила её. Мой отец сделал это с ней. Он — причина того, что у этих семей нет завершения. Причина, почему мы вообще ведём этот разговор. Но я не могу этого сказать. Я не могу ей рассказать.

Вместо этого я делаю единственное, что приходит в голову. Я качаю головой, пытаясь звучать как голос разума.

— Жас, я понимаю, что ты хочешь денег, но это опасно. Мы не знаем, во что ввязываемся.

Она фыркает.

— Опасно? Пожалуйста. Это старая лесопилка, а не дом с привидениями. Ты параноик. И если мы не сделаем это сейчас, кто — то другой сделает это за нас. Тай и Каб теперь в деле. Каб, да, он тупой как пробка. Но Тай умный. Что, если он додумается до этого? Или эти новые криминальные фанатики, которые появятся на десятилетнюю годовщину на следующей неделе? Все отчаянно хотят получить эту награду.

Она не отступится. Это очевидно. И если я откажусь помогать ей, она пойдёт одна. Жасмин безрассудна. Она шагнёт прямо в центр урагана и не заметит, что идёт дождь.

Я не могу позволить ей сделать это одной.

— Ладно, — сдаюсь я. — Я пойду с тобой. Но только чтобы присматривать за обстановкой. Если что — то покажется подозрительным, мы уходим. Договорились?

Жасмин сверкает победоносной улыбкой.

— Договорились.

Я падаю на кровать, желая пнуть себя за то, что согласилась. Мы ввязываемся в кошмар, и только я знаю, насколько все плохо на самом деле.

Входит Коннор.

— Йоу, Райан.

Жасмин бросает на меня взгляд, который говорит:Не говори ему. Её брат, благодаря своей связи с коварным Кабом, теперь исключён из игры.

— Что случилось? — спрашиваю я его.

— Ты слышала что — нибудь от Эверетта?

— Нет, а что?

— Он не пришёл на тренировку и не отвечает никому. Я звонил ему три раза.

Брови Жасмин взлетают вверх.

— Правда? — Она хватает телефон. — Я напишу Никки. Может, она знает, где он.

— У нас завтра первая игра плей — офф, — мрачно говорит Коннор. — Это на него не похоже. Тренер был в ярости.

Он прав. Это не похоже на Эверетта. Футбол — его жизнь. Он много работает. Встаёт рано, чтобы бегать по тропе, потом школа, потом тренировка, потом ещё одна пробежка, когда он возвращается домой. Он не стал бы пропускать тренировку перед важной игрой, если бы не случилось что — то серьёзное.

Или если бы какая — то новенькая в городе не разбила его сердце вдребезги.

Телефон Жасмин издаёт сигнал. Она проверяет экран и сообщает:

— Ник говорит, что

Коннор стискивает зубы.

— Ладно, хорошо, что он не лежит мёртвый в канаве. Но сегодня он нас серьёзно подставил. Лучше бы он был на игре завтра.

Меня это настолько беспокоит, что я в миг бегу обуваться. Следом хватаю куртку в прихожей и выскальзываю, прежде чем кто — то успевает спросить, куда я иду. Некоторые могут бояться идти через лес в темноте, но, несмотря на мысль о том, что меня может съесть медведь, я не чувствую особого страха, пробираясь к дому Эверетта.

Я иду по длинной подъездной дорожке. Весь дом освещён. Слышен лай изнутри и из отдельно стоящего здания рядом. Вольеры.

— Райан?

Я отворачиваюсь от крыльца и замечаю Эверетта на лужайке, выходящего из тени. Он с Беллой, старой золотистой ретривершей. При виде меня собака подходит и тыкается носом в мою руку.

— Привет, девочка, — бормочу я, приседая, чтобы погладить её. Я чешу её мягкие уши, глядя на Эверетта. — Привет.

— Что ты здесь делаешь?

Выражение его лица мрачное. Совсем не похоже на Эверетта. В школе он был обаятельным и беззаботным футболистом, поэтому странно видеть его с каменным лицом, поникшими широкими плечами и раздраженным видом.

— Я слышала, ты пропустил тренировку. Я волновалась.

Он скрещивает руки на груди.

— С каких пор тебя волнует, хожу я на тренировки или нет?

Его грубость задевает, и на мгновение мне хочется отступить, сказать что — то незначительное и уйти. Но он заслуживает большего.

— У тебя стипендия, — напоминаю я ему. — Если пропуск тренировки поставит это под угрозу...

Он смеётся, но в этом смехе нет веселья.

— Точно. Нельзя допустить, чтобы золотой мальчик оступился. — Он потирает затылок. — Я пропустил одну тренировку. Никому нет до этого дела.

— Эверетт. — Я в последний раз глажу Беллу, прежде чем выпрямиться. — Ты так много работал. Не позволяй тому, что я сделала, всё испортить. Ты лучше этого.

Сжав губы, он отводит от меня взгляд и разворачивается, чтобы пройти через лужайку. Он тихо свистит Белле. Собака послушно бежит за ним, будто рада ещё раз прогуляться перед сном.

Я спешу за ними. Раздражённая. Я понимаю, что он расстроен из — за того, что я его бросила, но не обязательно быть таким мудаком.

— Эверетт, да ладно, подожди.

Трава пожухла от осеннего холода и хрустит под моими ботинками. Он оглядывается через плечо, когда мы подходим к краю лужайки, минуя кострище.

— Зачем ты на самом деле пришла, Райан?

— Я же сказала, я хотела убедиться, что с тобой всё в порядке. Я не хочу, чтобы ты пропускал тренировки и портил свою жизнь из — за того, что я...

Он перебивает меня смехом.

— Ты думаешь, это из — за тебя?

Я моргаю.

— Что я сидел в одиночестве и тосковал по Райан Шипли, не в силах сделать пас, не разрыдавшись от тоски по тебе?

Теперь я чувствую себя глупо.

— Я пропустил тренировку, потому что здесь крутился один мудак — репортёр.

Я хмурюсь.

— Какой репортёр?

— Не знаю. Журналист из какого — то крупного журнала. Всегда находится кто — то новый, кто приходит задавать вопросы и совать нос не в своё дело. — Он издаёт презрительный звук. — Она пишет статью к десятилетней годовщине и хочет взять интервью у всех, кто связан с делом. Подкараулила меня после школы.

— О. Я не знала, что журналисты донимают тебя в школе.

— Они всегда донимают. Как и все эти криминальные фанатики. Раньше они тоже приходили к дому, пока Никки однажды не спустила на них собак. — Он фыркает. — Теперь они знают, что не стоит вторгаться на частную территорию.

— Мне жаль. — Я даже не подумала о том, как это ужасно для семьи Джеймсов.

— У этих стервятников нет стыда, — говорит Эверетт, качая головой. — Ищут тела. Относятся к этому как к какому — то грёбаному спорту, а не к чьим — то жизням.

Я киваю. Я не говорю ему, что именно так я и чувствую.

— Они копают и копают, снова поднимая всё это на поверхность. А я просто хочу забыть. Моя мать мертва. Ничто не вернёт её.

Он сворачивает с травы к началу тропы, уходящей в лес. Я невольно иду за ним. Мне следовало бы пойти домой и не ввязываться в это. Мой отец — причина того, что Эверетт постоянно сталкивается с этими любопытными людьми. Но я не могу удержаться.

Мы подходим к поляне с несколькими деревьями и кованой скамейкой, обращённой к небольшому колодцу. И не к декоративному колодцу, как у дома Шипли. Этот — из древнего камня, с ржавым ведром, настоящий.

Эверетт опускается на скамейку, положив руки на бёдра.

— Это было любимое место моей мамы и сестры, — говорит он, кивая на колодец. — Они сидели здесь и делали маникюр. Любимым цветом мамы был этот невыносимо ярко — красный. Она красила ногти и Никки, и некоторые мамы из детского сада жаловались учительнице, что их дочери приходят домой и просят такой же маникюр.

Я смеюсь, представляя маленькую Никки с её красными ноготками в школе.

— Мы втроём приходили сюда загадывать желания. Бросали монетки, хотя однажды... — он тихо смеётся, — когда Никки было четыре или пять, у мамы не было мелочи, и Никки сказала: «У меня есть идея». Она побежала в дом и взяла несколько двадцаток из папиного бумажника. У неё не было понятия о ценности денег, она просто думала, что нам нужно что — то бросить. Шестьдесят долларов в колодец, чтобы Никки могла загадать новую Барби.

— Это дорогая Барби.

— Иногда я прихожу сюда, чтобы чувствовать себя ближе к ней. — Он вздыхает. — Чтобы забыть о том дерьме, которое называется моей жизнью.

Мне хочется взять его за руку, но я боюсь, что это будет неправильно истолковано. Я могу быть другом Эверетта, но не больше. Не когда между нами висит этот секрет.

— Неужели всё так плохо? — тихо спрашиваю я.

Он фыркает.

— Плохо — это еще мягко сказано. Моя мать умерла. Мой отец больше заботится о том, чтобы осыпать лаской своих собак, чем о детях. Никки — сущий кошмар. Я только что узнал, что она спит с каким — то неудачником из Брайса, чтобы достать наркотики. Так что да, «дерьмовое шоу» — это точное определение.

— Твоя сестра всегда так себя вела, или это началось недавно?

— Всегда. По крайней мере, с тех пор как у нее начался пубертатный период. Папа говорит, это потому, что в её жизни нет материнской фигуры. — Он замолкает и рассеянно гладит Беллу

Я думаю о фотографии, которую видела, — они двое на похоронах матери. Просто маленькие дети, не старше семи лет.

Наступает короткая тишина.

Затем он нарушает её.

— Так что, ты просто запихнула меня во френдзону? — Он звучит немного удивлённо, будто это неслыханно, чтобы кто — то действительно так поступил.

Я колеблюсь, прежде чем кивнуть.

— Ага.

— На время или навсегда?

— Я не знаю.

— Знаешь что? — В его голосе появляется решительная нотка. — Я поверю тебе на слово. Ты сказала, это было слишком быстро, да? Поэтому ты всё прекратила?

Зачем я вообще дала это оправдание?

Потому что правда не была вариантом.

— Тогда, ладно, — заканчивает Эверетт. — Мы можем сосредоточиться на дружбе какое — то время. Как ты хочешь. Только не отталкивай меня. Хорошо?

Сначала я ничего не говорю. Я не говорю ему, что даже медленно — это слишком быстро. Я не могу сказать ему, что понимаю, каково это — когда у тебя отнимают мать — жестоко убивают — в том возрасте, когда она была нужна больше всего. Плакать о такой любви, искать что — то, чтобы заполнить эту пустоту, но так и не найти. Я не могу оставить дверь открытой, даже чуть — чуть, не желая распахнуть её настежь.

— Мне пора, — говорю я, поднимаясь на ноги.

Я пытаюсь отодвинуться от него, но он тоже встаёт. Его рука тянется ко мне, тёплые и крепкие пальцы сжимают мои.

— Спокойной ночи, Райан, — говорит он, сжимая мою руку.

— Спокойной ночи, — бормочу я, прежде чем поспешить прочь.

Только когда я достигаю конца подъездной дорожки, я замечаю, что мой телефон вибрирует в кармане.

Я достаю его и обнаруживаю, что тётя пыталась дозвониться до меня. Отчаянно. Три пропущенных звонка. Одно текстовое сообщение, которое зажигает во мне искру страха.

Мэгги:Тебе нужно НЕМЕДЛЕННО вернуться домой.

Глава 23

Убедитесь, что их никогда не потревожат

Мэгги непривычно молчалива. Она королева светских бесед, та, кто поддерживает пустую болтовню, но она не проронила ни слова с тех пор, как мы встретились в конце подъездной дорожки Эверетта в пикапе Дэна.

— Куда мы едем? — спрашиваю я в пятый раз, не в силах игнорировать нервы, скручивающие желудок.

Почему она не скажет мне, чёрт возьми?

Она молчит всю дорогу до города. Сейчас восемь вечера, поэтому в большинстве магазинов темно. Некоторые работают до девяти, но большинство закрывается раньше. Мы находим парковочное место перед двухэтажным зданием, в котором находится ее офис по продаже недвижимости. Я замечаю черный внедорожник, припаркованный впереди нас. Когда я перевожу взгляд, мои ладони становятся влажными. Двое мужчин в костюмах ждут у входа в офис.

— Кто это? — шиплю я на тётю.

— ФБР. — Её голос звучит напряженно.

Меня сейчас вырвет.

— Что? Зачем?

— Они попросили о встрече с тобой. — Её глаза сверкают. — И под «попросили» они имели в виду, что если я не позволю тебе поговорить с ними, они заберут тебя из школы завтра утром и объявят твою личность всему городу.

Прекрасно. Начинать отношения с угроз. Всегда хороший знак.

— Мэгги Шипли? — говорит пожилой мужчина с лысиной, когда мы подходим.

Она кивает.

Он показывает нам удостоверение, и я вижу заглавные буквы ФБР.

— Я специальный агент Том Кульпа. Мы говорили по телефону. Это агент Люк Фостер.

Мой взгляд скользит к Фостеру, который намного моложе своего коллеги в чёрном костюме. Он выглядит так, будто мог бы учиться со мной в Крокетте.

Мэгги с ледяным выражением лица открывает дверь.

— Заходите.

Моё сердце начинает бешено колотиться. Тётя запирает офис, чтобы никто больше не мог войти. Лунный свет проникает в открытую витрину, заливая всё зловещими тенями. Она ведёт нас в свой личный кабинет, притащив дополнительный стул, потому что для посетителей их только два. Мы с ней садимся по одну сторону, а двое мужчин — по другую, и стол служит барьером. Я никогда не была так благодарна своей тёте.

— Габриэль, — начинает Фостер, и я вздрагиваю при звуке своего настоящего имени.

— Райан, — поправляю я. — Теперь я Райан.

— Да. Извините. Райан. — Он на секунду смотрит на Мэгги, затем продолжает. — Мы здесь, потому что после того, как ваш отец покончил с собой в камере, мы просмотрели вещи, которые были при нём. У него было немного, но он оставил записку.

Я напрягаюсь.

— Адресованную вам.

Пожилой агент достаёт из портфеля жёлтую папку и протягивает её мне. Я открываю её и вижу простой конверт.

На лицевой стороне написано просто«Габби».

Моя первая мысль — что я хочу держаться от него как можно дальше. Так же я отреагировала на его последнее письмо, в котором он поэтично описывал наш день на лугу в мой шестой день рождения, как будто думал, что я почувствую ностальгию и снова полюблю его.

Я качаю головой.

— Я не хочу его читать. Просто выбросьте.

Фостер прищуривается.

— Нет. Мы бы хотели, чтобы вы его прочитали.

— Фостер, — предупреждает Кульпа резким тоном. Когда он смотрит на меня, его голос становится более умиротворяющим, спокойным. — Райан. Вы, вероятно, не помните меня, но я работал по делу вашего отца. Я был первым агентом на месте, когда поступил вызов. Мы мельком встречались в доме вашей бабушки в Пенсильвании. Вы показывали мне своих кукол.

Я безучастно смотрю на него. Я совсем не помню этого человека. Его лицо мне незнакомо.

— Я занимаюсь этим делом уже много лет, и я знаю, что многие люди до сих пор страдают из — за него. Всё, что мы можем сделать, чтобы облегчить их страдания... мне хотелось бы думать, что мы все на одной волне, не так ли? Что мы все хотим положить конец этому кошмару?

Я сглатываю.

— Я могу прочитать это наедине?

— Мы бы предпочли, чтобы вы открыли его здесь.

Почему? Мне хочется кричать. Зачем им смотреть, как я это читаю?

— Если вы хотите, чтобы кто — то из нас прочитал это вслух... — Кульпа оставляет вопрос висеть в воздухе.

Я качаю головой и переворачиваю уже вскрытый конверт. Бумага внутри — обычный линованный лист, вырванный из тетради. Я вижу, как почерк проступает сквозь страницу, даже не открывая его. Это единственное, что я запомнила из других его писем, то, чего я не замечала все

Я разворачиваю письмо и начинаю читать.

Мой маленький воробушек,

Они назовут меня трусом за это, но из всех людей, оставшихся в этом мире, я думаю, только ты способна понять. Пришло время уйти. На моих условиях. Я не позволю никому другому решать, когда и как я покину этот мир. Этот выбор, по крайней мере, будет моим.

Я доверил тебе своих воробушков. Моих красивых. Ты присмотришь за ними, правда? Убедишься, что их никогда не потревожат. Храни их в своём сердце, как я хранил тебя в своём. Держи их близко. Храни их в безопасности.

Несколько последних мыслей о птицах, просто потому что они напоминают мне о наших хороших днях. Знаешь ли ты, что странствующий голубь может пролететь более пятисот миль за день? Или что если ты услышишь пение козодоя, говорят, это предзнаменование скорой смерти? Я не слышу его сейчас, но, возможно, скоро. Мне кажется, если бы смерть была птицей, это был бы козодой. Такой тихий и неуловимый, его почти невозможно найти, когда ищешь.

Прости меня, если сможешь. За твою мать, за то, что я не смог исправить.

Я люблю тебя, Габби. Всегда.

Папа

Слова сливаются воедино, и я не понимаю почему, пока капля слезы не падает на страницу. Я быстро пытаюсь стереть её, потому что уверена, что эта бумага — важная улика, но агент Кульпа ободряюще смотрит на меня.

— Она уже обработана и отксерокопирована, — говорит он, прежде чем указать на письмо. — Переверните.

Я нахожу три небрежно написанные строчки на обороте.

Лазурная овсянка.

Магнолиевая древесница.

Пурпурный чечевичник.

Я хмурюсь, внезапно слыша голос отца в голове.Лазурная овсянка. Синяя, как летнее небо — и такая же красивая.

— Это что — то для вас значит? — настаивает Фостер.

— Это список его любимых птиц, — бормочу я. — И нет, это, вероятно, ничего не значит. Если вы читали другие письма, которые он мне посылал из тюрьмы, то знаете, что он всегда упоминает птиц в каком — то контексте. Он любил их. — Я засовываю письмо в конверт и кладу его на стол Мэгги. — Я могу идти?

Фостер смотрит на меня так, будто я попросила подвезти меня до Сатурна.

— Нет, не можете. Мы оказываем вам любезность, не занося это в официальные документы, но если вы не ответите на наши вопросы, нам придётся привлечь вас к допросу.

— Простите? — резко говорит Мэгги. — Моя племянница не обязана разговаривать с вами. Это не допрос.

— Пока нет, — говорит он, и это звучит настолько зловеще, что у меня начинают трястись руки.

В комнате внезапно становится холодно. Я натягиваю рукава до самых пальцев и прячу в них руки.

— Райан, вы должны понимать, как это выглядит. — Тон Кульпы мягче, чем у его напарника. Я не могу поверить, что они разыгрывают передо мной «хорошего и плохого полицейского». — Записка вашего отца подразумевает, что вы знаете о его преступлениях.

Моя тётя ахает.

— Вы с ума сошли? Райан не имеет никакого отношения к преступлениям Габриэля. Она была ребёнком!

У меня нет слов. Я полностью разделяю ее чувства. Они что, с ума посходили?

Агенты поджимают губы, слушая возгласы Мэгги.

— Ну же, — настаивает Фостер. — Вы должны что — то знать, Райан. Вспомните. Было ли там что — то ещё? Может, какое — то место на участке? Куда вы ездили отдыхать?

— Мы довольно основательно перекопали тот участок в своё время, — говорит Кульпа своим голосом хорошего полицейского. — Но есть ли какое — то особенное место, куда вы двое любили ходить?

— Только лес, — беспомощно отвечаю я. — Туда мы вешали скворечники. Или мы ходили на луг.

— Куда ещё? — спрашивает Кульпа. — Вы ездили в отпуск, верно?

— Не думаю. У моей мамы было мало выходных. Она постоянно была в больнице.

— Именно, — резко говорит Фостер. — И пока ваша мать выхаживала людей, ваш отец забирал их жизни...

— Джентльмены, прекратите, — резко обрывает Мэгги. — Вы её расстраиваете. Она ничего об этом не знает.

— Райан. — Фостер наклоняется ближе ко мне, полностью игнорируя мою тётю. У него такой суровый, серьезный вид, будто он изо всех сил старается казаться крутым. — Знаете, что записка вашего отца говорит мне? Она говорит мне, что вы знаете, где находятся останки его жертв.

— Вы имеете в виду эту записку? — Я поднимаю конверт, и моя рука сильно дрожит. — Эту записку, написанную психопатом — убийцей, который называет своих жертв птицами? Который каким — то образом убедил себя, что любил их и заботился о них, убивая? Вы доверяете словам этого человека?

Фостер остаётся непоколебимым.

— Эта фраза:«Убедись, что их никогда не потревожат». — Он цитирует письмо. Он выучил его наизусть. — Он не мог бы яснее дать понять, что вы что — то знаете, Райан.

— Я ничего не знаю, — настаиваю я, глаза щиплет от непролитых слёз. — Я была просто ребёнком...

— Ребёнком, да, — перебивает он. — Защита «невинного ребёнка» работает только до определённого предела. Вы хотите сказать, что он написал эту записку специально вам, и у вас нет ни малейшего представления, что он имел в виду? Никакой зацепки, где он мог похоронить этих женщин?

Моё зрение снова затуманивается, когда я пытаюсь сохранять спокойствие.

— Я ничего не знаю. Мой отец был... я даже не знала о нём, пока его не арестовали.

Фостер усмехается.

— Он готовил вас, да? Сделал своей маленькой сообщницей?

— Хватит, — предупреждает Кульпа. Он кладёт руку на плечо Фостера, но младший агент стряхивает её, продолжая сверлить меня взглядом.

— Вы защищаете его, — обвиняет он. — Может, он заставил вас поклясться хранить его тайны, может, он научил вас прятать улики. Вы даже можете быть привлечены к ответственности за...

— Я ничего не делала! — Мой голос срывается, эхом разносясь по кабинету. — Я не знала, что он делал, и я не знаю, где эти тела...

— Хватит болтать, Райан, — говорит мне Мэгги. Это предупреждение. Она встает, ее лицо искажено гневом. — Мы закончили, джентльмены.

— Миссис Шипли, — начинает Кульпа, но она рассекает воздух рукой, заставляя его замолчать.

— Нет. Если вы действительно считаете, что моя племянница в чём — то виновна, арестуйте её. Но если в вас есть хоть капля приличия, оставьте её в покое. Она ответила на достаточно вопросов на сегодня.

Челюсть Фостера сжимается, но Кульпа покорно кивает.

— Идём, — говорит Мэгги, поднимая меня на ноги. Она хватает сумочку и жёлтую папку с письмом отца.

Я словно в оцепенении следую за ней из комнаты. Коридор плывёт перед

Мне не нужно поднимать глаза, чтобы знать, что она в ярости.

— Не слушай их, дорогая. Ты была ребёнком. Это не твоя вина.

Мои ноги кажутся ватными, когда я опускаюсь на пассажирское сиденье.

— Дай мне запереть офис, и мы поедем домой, — обещает она, и затем уходит, провожая агентов ФБР из офиса. Из машины я не слышу, что она им говорит, но могу догадаться. Жёсткая линия их плеч, когда они направляются к своему внедорожнику, говорит мне, что они получили ещё один разнос от Мэгги Шипли.

По дороге домой моя тётя смотрит прямо перед собой и говорит:

— Возможно, письмо будет иметь для тебя больше смысла позже.

Острая боль пронзает мою грудь. Она хочет, чтобы я снова его прочитала? Значит, она думает то же самое, что и агенты. Что я — единственная, кто может сказать миру, где мой отец спрятал своих жертв.

Мой желудок переворачивается при мысли о том, чтобы перечитать его предсмертную записку. Перечитать его безумные мысли, перебирая слово за словом, пытаясь расшифровать, понять бред сумасшедшего ума.

Когда Мэгги въезжает на подъездную дорожку и глушит двигатель, я смотрю на неё.

— Можешь положить это... — Я указываю на конверт, торчащий из её сумочки. — Может, в свой кабинет или куда — то ещё? Я не хочу, чтобы он лежал в моей комнате, где Жасмин может его увидеть.

— Конечно. Дай мне знать, если или когда захочешь перечитать его снова. Но не заставляй себя. Не торопись.

К тому времени, как я вхожу в дом, моё тело чувствует себя опустошённым. Как будто все мои нервы выжали и оставили сохнуть. Я опускаю голову и ныряю прямо в свою комнату. Жасмин следует за мной, окружает меня и засыпает вопросами о том, что случилось с Эвереттом. Очевидно, Никки рассказала ей, что я ходила к нему.

Я отвечаю уклончиво, обо всём. О моём разговоре с Эвереттом, о выдуманной поездке в город, которую мы с Мэгги должны были совершить, чтобы подготовиться к воскресному показу дома. Только когда я симулирую головную боль и начинаю готовиться ко сну, Жасмин отстаёт. Вроде бы.

Я уже зарылась под одеяло, когда она говорит:

— Мы всё ещё идём на лесопилку в субботу, да?

Мой голос приглушён одеялом.

— Ага, конечно. — Слова звучат глухо, застревая в горле. Ощутимое возбуждение Жасмин только усугубляет ситуацию.

Я почти не сплю. Я ворочаюсь, лицо отца мелькает в моём сознании, превращаясь в разные образы. Эта записка... Зачем? Зачем он так со мной поступил?

Как он мог думать, что я буду охранять его драгоценные тела? Даже если бы я знала, где они, я бы никогда не стала их прятать. Хранить их в безопасности.

Он был безумен.

Должно быть, так и было. Я знаю, что он проходил психологические тесты. Я знаю, что его признали вменяемым и, следовательно, пригодным для тюрьмы, а не для учреждения для душевнобольных преступников.

Но он должен был быть безумным. Вменяемый человек не стал бы убивать семь женщин. Вменяемый человек не стал бы поручать своей дочери охранять их останки.

Я отчаянно пытаюсь выбросить его из головы, избавиться от ужасных мыслей, но каждый раз, когда я закрываю глаза, эти мысли возвращаются, держа меня в плену.

Глава 24

Мёртвые родители

Когда наступает утро, я чувствую себя так, будто меня переехал грузовик. Я сажусь в школьный автобус с кузенами, натягивая кофту плотнее, надеясь, что никто на меня не посмотрит. Я сажусь на своё место и замечаю парня в нескольких рядах впереди в чёрной куртке с фотографией моего отца из полицейского участка на спине. Это тот парень, Тревор. Гордый член фан — клуба Габриэля Торна.

Я съёживаюсь, пытаясь исчезнуть. Я так устала хранить этот секрет. Так устала всё время врать всем обо всём.

Я так хорошо научилась этому, что, наверное, даже не узнала бы правду, если бы она остановила меня на улице и поздоровалась.

Может быть, именно это случилось с моим отцом. Обман нарастал как снежный ком. Одна маленькая ложь вела к другой, пока он не начал жить двойной жизнью. Он держался, сколько мог, но в конце концов эти две половины смешались, и он уже не мог отличить, где заканчивается нормальный отец и начинается безумный убийца.

Когда мы наконец приезжаем в школу, мне кажется, что меня вот — вот стошнит. Я, пошатываясь, выхожу из автобуса и бреду к своему шкафчику. Мой разум настолько онемел, что я почти не замечаю, куда иду, пока не врезаюсь в широкую грудь Чейза Хедлунда.

— Ты только и делаешь, что сеешь разрушения, куда бы ни пришла, да, Шипли?

Я выхожу из своего штопора.

— Извини, — бормочу я, проходя мимо него.

К моему огорчению, он следует за мной по пятам.

Я подавляю раздражение, когда он идёт за мной к шкафчику.

— Что теперь, Чейз? Я сделала что — то новое, чтобы обидеть твоего лучшего друга Эверетта?

— Не знаю. Ты скажи. Сделала?

Этот разговор так же раздражает, как и всё остальное в нём.

Я устало выдыхаю, закрывая шкафчик с тихим стуком.

— Слушай, я не хотела причинить ему боль. Правда. Всё просто стало… сложно.

— Сложно? Ты играла с ним. Завлекала, а потом бросила.

— Какое тебе вообще дело? — парирую я. — Он твой лучший друг, хорошо, но тебе не обязательно контролировать его личную жизнь.

Челюсть Чейза сжимается.

— И каким образом вы вообще стали лучшими друзьями? — настаиваю я. — Как золотой мальчик и хулиган стали так близки? Объясни мне.

Он презрительно фыркает.

— Что, кто — то вроде Эверетта не может общаться с кем — то вроде меня?

— Ты должен признать, это нарушает все социальные правила... — Когда он не отвечает, я пожимаю плечами. — Ладно, окей. Не говори мне.

— Мы поддерживаем друг друга с детства. — Его тон неохотный, будто он скорее вырвет себе зубы, чем скажет мне это. — Для всех остальных это может выглядеть как странная дружба, но мы понимаем друг друга.

— Что у вас общего?

— Мёртвые родители, — резко говорит Чейз. — Его мать умерла, когда ему было семь. Мой отец умер от рака, когда мне было пять.

У меня двое мёртвых родителей. Я тоже могу быть в клубе?

Я заставляю саркастический голос в голове замолчать.

— Нам дали какой — то совместный проект во втором классе, сразу после того, как убили его мать. Я

Это больше слов, чем Чейз сказал мне с тех пор, как я его знаю. Я молчу, потому что хочу, чтобы он продолжал говорить.

— Мы сблизились, наверное. Даже если мы не часто тусуемся в школе, мы всё равно близки.

Я сглатываю.

— Мне жаль. Я не знала о твоём отце.

Наши взгляды встречаются, и кажется, что эти серые глаза сканируют меня, проникая всё глубже, в самую душу. Я не могу этого вынести, но и не могу отвести взгляд.

— Мистер Хедлунд! Мисс Шипли! — слышится резкий женский голос.

Я слышу стук каблуков, яростно цокающих по коридору, который может принадлежать только учителю. Я выхожу из оцепенения и смотрю на женщину с тугим пучком на затылке. Это не учительница, а директор. Даже на каблуках директор Хили ниже меня, поэтому она компенсирует свой невысокий рост громким, как выстрел, и таким же пугающим голосом.

— Первый звонок прозвенел пять минут назад. Почему вы не на классном часе?

Звонок прозвенел? Ого. Я была так поглощена разговором с Чейзом Хедлундом, что даже не заметила этого.

— Я, э — э... — Я замолкаю, пытаясь придумать хорошее оправдание.

— Нам захотелось поболтать, — нагло отвечает Чейз, потому что, конечно, это в его стиле.

— Один день отработки, — резко говорит Хили. — Сегодня после школы. Вы оба.

— Но... — начинаю протестовать я.

— Идите на классный час, пока один день отработки не превратился в два, — перебивает она, и мы оба начинаем идти.

— Какая отработка? Мы должны были идти за покупками! — ноет Жасмин позже, наблюдая, как я засовываю всё, кроме учебника по математике, в шкафчик. Я решила использовать наказание с пользой и сделать домашнее задание.

— Поговори с директором Хили, — говорю я, пожимая плечами.

— Фу. Ненавижу эту женщину. Она вечно портит мне настроение.

Я вижу, что у Джаззи снова обострился синдром главного героя.

По пути на отработку я отправляю тёте сообщение, что я здесь и что поеду домой на позднем автобусе. Она, конечно, спрашивает, что я сделала, чтобы заслужить это, и когда я объясняю, что вызвала гнев Хили, опоздав на классный час на пять минут, её ответ заставляет меня громко фыркнуть.

Мэгги:Господи! Джанис Хили просто кошмар, правда?

Когда я вхожу, Чейз уже здесь, сидит в дальнем углу и листает что — то в телефоне. Еще шестеро учеников расположились за партами, уткнувшись в телефоны или перешептываясь друг с другом. Похоже, я была единственной, кто догадался принести домашнее задание.

В передней части комнаты сидит скучающий учитель — мужчина, которого я никогда раньше не видела, и который, кажется, совсем не заботится о том, чтобы соблюдать запрет на телефоны в классе.

Вопреки здравому смыслу, я сажусь рядом с Чейзом. Он кивает в знак приветствия.

Я не открываю учебник по математике. Вместо этого я изучаю Чейза, следя за движением его длинных пальцев, сжимающих телефон. Мне нравятся его руки. Я думаю, их было бы приятно фотографировать.

— В чём твой секрет, Райан?

Его внезапный вопрос застаёт меня врасплох.

— Мой секрет? — переспрашиваю я с усмешкой.

— Ты в городе уже несколько месяцев, и никто ничего о тебе не знает. О твоей жизни в Швейцарии.

Я небрежно пожимаю плечами.

— Моя семья знает.

— Ладно, хорошо. Но все остальные не знают.

— Потому что это их не касается. Я закрытый человек.

— Закрытый. Ясно.

— Ой, да ладно, мистер Тайна. О тебе тоже мало кто знает. Судя по тому, как ты постоянно прогуливаешь уроки, я могу только предположить, что ты занимаешься какими — то грязными делишками.

— Или... у меня есть работа, — говорит Чейз, закатывая глаза.

Я замираю.

— Есть?

— Я ученик механика в городе. И я не прогуливаю — у меня есть разрешение от школы иногда пропускать математику, чтобы попасть на вечерние смены, при условии, что я два раза в неделю занимаюсь с репетитором и выполняю дополнительные задания. — Он раздражённо выдыхает. — Моя мама не хотела, чтобы я работал в выпускном классе, но нам нужны были деньги, поэтому я хотел помочь дома. Она начала брать дополнительные смены, и мне это не нравилось. Мама и так много работает. Она медсестра.

Я не могу скрыть удивления.

— Правда?

Моя мама тоже была медсестрой, — хочется выпалить мне. Я хочу, чтобы он увидел, что у нас есть что — то общее. Что я не та бессердечная обольстительница, которая появилась в городе и причинила боль его лучшему другу.

— Ага. Она вкалывает с тех пор, как умер мой отец, берёт столько смен, сколько может. Она сильная.

— О.

— Что, — саркастично говорит он. — Ты думала, я из неблагополучной семьи?

— Что? Нет, я...

— Потому что я езжу на мотоцикле и целуюсь с кем попало на вечеринках? Очевидно, это значит, что мой отец — алкаш, а моя мать — пьяница, да?

Его слова задевают сильнее, чем следовало бы, в основном, потому что в них есть доля правды. Я действительно делала предположения.

Волна вины накрывает меня.

— Извини. Я не хотела судить тебя так.

Он бросает на меня косой взгляд, и его лицо немного смягчается.

— Как скажешь. Я привык.

Я кусаю нижнюю губу, не зная, что ещё сказать. Наверное, я слишком долго раздумываю, потому что он опускает взгляд в телефон и игнорирует меня до конца часа.

Когда отработка заканчивается, он неожиданно поворачивает ко мне голову и слегка улыбается.

— Хочешь, подвезу? Моё смертельное средство передвижения прямо снаружи.

— Заманчиво. Но я лучше поеду на позднем автобусе.

— Как хочешь, — говорит Чейз и, насвистывая, идет по коридору. Его шаги ещё долго слышны после того, как он скрывается из виду.

На следующий день я захожу на кухню и вижу Мэгги у плиты, помешивающей соус маринара. Я чувствую её взгляд, когда наливаю себе стакан воды.

— Райан, — говорит она осторожным тоном. — Мне стоит о чём — то беспокоиться?

Я чуть не роняю стакан в раковину.

— Что ты имеешь в виду? Почему ты должна беспокоиться?

— Джаззи. Она весь день ведёт себя странно. Постоянно болтает о какой — то девичьей ночёвке у Джиллиан.

Конечно. Жасмин и её полная неспособность вести себя спокойно. Она та, кто решила сегодня ночью пойти на лесопилку. Можно было бы подумать, что она сможет быть немного хладнокровнее и не вызывать подозрений Мэгги.

— Почему это странно?

— В прошлый раз, когда она так много говорила о каком — то мероприятии, это было прикрытием для того, чтобы встретиться с каким — то сорокалетним мужиком из интернета.

— А, да. Коннор рассказывал мне об этом. — Я ободряюще улыбаюсь. — Не волнуйся. Насколько я знаю, она не собирается встречаться с каким — то мерзким мужчиной средних лет сегодня вечером, учитывая, что я иду с ней к Джиллиан.

Мэгги смотрит на меня взглядом, который кажется слишком проницательным для комфорта.

— Значит, вы обе идёте?

Я киваю.

Она смотрит на меня, её взгляд смягчается, но пальцы барабанят по стойке так, что становится ясно — она не убеждена.

— Ты бы сказала мне, если бы она затеяла что — то опасное, да?

Несмотря на чувство вины, почти душащее меня, мне каким — то образом удаётся сохранять ровный голос.

— Конечно.

Перевод канала: t.me/thesilentbookclub

Глава 25

Лузер идёт в подвал

Грунтовая дорога к лесопилке ухабистая и узкая, она заросла сорняками, которые цепляются за внедорожник, словно когти, пока мы медленно продвигаемся вперед в темноте. Фары пробиваются сквозь деревья, освещая ржавый металл и гнилую древесину, но остальная часть двора скрыта в тени. Он выглядит заброшенным. Покинутым. Как место, которое никогда не видит света.

— Это место такое жуткое, — бормочу я, сильнее сжимая руль, когда мы подъезжаем к открытым воротам.

Жасмин закатывает глаза.

— Люди постоянно приезжают сюда на костры и всё такое. Здесь не так уж и страшно.

Но для меня это так. Вдалеке виднеются здания и сломанная техника. Чем ближе мы подъезжаем, тем тише становится вокруг. Не слышно ни сверчков, ни птиц, только тихое гудение двигателя. Я снижаю скорость, когда мы подъезжаем к главной площади. Лучи фар падают на пустые бетонные плиты и чахлые сорняки, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте.

Я паркуюсь, сердце бешено колотится. Жасмин тут же выскакивает из машины и начинает осматриваться, пританцовывая от возбуждения.

— Давай, — торопит она, оглядываясь на меня, когда я наконец открываю дверь. — Тебе хоть немного любопытно?

Я вздрагиваю, когда прохладный воздух окутывает меня.

— Любопытно ли мне искать части человеческих тел?

Моя кузина пожимает плечами, перешагивая через перевёрнутую тачку.

— Полиция почти не обыскивала это место. Они что — то упустили. Не может быть, чтобы они ничего не нашли. И нам не обязательно искать целые части тел или что — то в этом роде. Но даже клочок ткани, что — то, что кому — то принадлежало, — это тоже информация, за которую полагается вознаграждение, верно? Если это приведет к телам?

Я настороженно оглядываюсь. Зачем я вообще согласилась на это? Это последнее, чем я хотела бы заниматься в субботу вечером. Или вообще в любой вечер.

Но теперь я хорошо знаю свою кузину. Она бы нашла способ сделать это со мной или без меня. Кто — то должен быть рядом, чтобы убедиться, что она не сделает ничего глупого. Или, что хуже, не пострадает.

— Это безумие, Жас, — говорю я, понизив голос. — Они были людьми.

— Именно. Были. — Её голос звучит невозмутимо, даже с надеждой. Я наблюдаю, как она пробирается по гравию в тени. — Они уже мертвы, Райан. Мы никому не причиняем вреда, просто ища.

Я смотрю поверх её плеча на громадные силуэты заброшенного лесопромышленного склада и ржавых механизмов. Неприятная боль в животе усиливается, когда я всматриваюсь в лес за ними.

Прежде чем я успеваю высказать свои сомнения, Жасмин толкает меня локтем, указывая на небольшой дом в стороне.

— Это был дом Эллерби, — говорит она. — Пойдём туда сначала.

— Что? — Я качаю головой. — Нет. Я не собираюсь вламываться в чей — то дом. Давай осмотрим территорию здесь.

Она пренебрежительно машет рукой.

— Дом — это меньшая территория для поисков. Что, если Дядя Психопат приносил тела туда? Держал их в подвале Эллерби или где — то ещё, прежде чем Эллерби пропускал их через свой измельчитель. Давай. Бьюсь об заклад, мы что — то найдём.

Я иду за ней к бунгало, которое выглядит обветшалым и покосившимся, его фасад покоробился от многолетних дождей и отсутствия ухода. Оказывается, нам даже не нужно взламывать дверь. Её просто нет. Только темное зияющее пространство, где раньше была дверь, с ржавыми петлями, все еще свисающими с деревянной рамы.

Я достаю телефон и включаю фонарик. Он прорезает слабый, узкий луч сквозь спёртый воздух, пока мы крадёмся внутрь. Половицы стонут под ногами. Каждая тень, кажется, мерцает, смещаясь на периферии зрения.

Жасмин невозмутимо смеётся.

— Ладно. Камень — ножницы — бумага. Лузер идёт в подвал.

Я смотрю на неё.

— Ты шутишь.

Она протягивает сжатый кулак. Вздохнув, я неохотно играю, показывая бумагу. Она показывает ножницы. Я проигрываю.

— Я тебя ненавижу, — бормочу я. Меня наполняет ужас, когда я смотрю на дверь в подвал. — Даже не смей уходить без меня.

Моя кузина отдаёт шутливый салют и уже исчезает в коридоре. Я собираюсь с духом и открываю дверь. Порыв прохладного, затхлого воздуха сразу же ударяет в лицо. После мгновенного колебания я спускаюсь по лестнице. Каждый скрип старой ступеньки посылает дрожь по спине.

В подвале темнее, чем я могла себе представить. Фонарик телефона едва освещает пространство, высвечивая только пылинки и тени, которые, кажется, движутся, когда я углубляюсь в холодную, сырую комнату. Я провожу светом по комнате и вижу сломанную мебель, старые полки, покрытые толстым слоем грязи, и штабеля пустых банок. Тишина пугает, каждый звук усилен моим бешено бьющимся сердцем.

Я продолжаю двигаться, осматривая углы, полки, пол. Я даже не знаю, что ищу, и, честно говоря, мне уже всё равно. Кожу покалывает от ощущения, что мне нужно уйти. Немедленно.

— Нашла что — нибудь? — зовёт Жасмин с верхней ступеньки.

— Нет. Здесь только пыль и паутина.

Мы встречаемся на первом этаже, и когда мы направляемся обратно к двери, откуда — то из дома доносится шум. Тихий скрип, за которым следует хруст, будто ломается ветка.

Мы замираем.

Я встречаю её широко раскрытые глаза.

— Здесь кто — то есть, — шиплю я, едва выдавливая слова.

Самоуверенность Жасмин наконец рушится. Она сжимает челюсть и кивает.

— Знаешь что? Забудь. Давай просто уйдём.

Слава богу.

Я засовываю телефон в карман кофты и выбегаю из дома следом за Жасмин. Я почти чувствую облегчение, но оно длится недолго. Я сажусь на водительское сиденье и понимаю, что моего телефона больше нет в кармане. Я засовываю руку глубже, лихорадочно ища,

— Чёрт! — Я поворачиваюсь к Жасмин. — Я уронила телефон в доме. Мне нужно найти его.

Она бледнеет и не двигается с места.

— Я туда не вернусь.

Вот вам и бесстрашный детектив Жасмин Шипли.

— Ладно. Жди здесь. Я быстро.

Я делаю глубокий вдох и заставляю свои нетвёрдые ноги нести меня к дому в одиночку. Внутри темнота кажется еще гуще, она обволакивает меня, пока я иду по своим следам. На этот раз у меня нет фонарика, но я помню, где мы стояли в прошлый раз, когда у меня был телефон. Я пригибаюсь и, конечно же, нахожу его на пыльном полу.

Прежде чем я успеваю его поднять, раздаётся новый звук. Шорох, за которым следуют шаги.

Шаги.

Это, блять, шаги.

Медленные, целенаправленные, доносящиеся откуда — то из дома.

Каждый волосок на моём теле встаёт дыбом, когда я прислушиваюсь к звукам. Сердце колотится где — то в горле. Здесь точно кто — то есть.

Я хватаю телефон и разворачиваюсь, чтобы найти самый быстрый путь наружу. Именно тогда я замечаю движение. Тёмный силуэт, скользящий мимо дверного проёма в другом конце коридора. Я не жду, чтобы увидеть, кто это. Я бегу к входной двери. Лёгкие горят, адреналин бурлит в крови.

Я мчусь к внедорожнику, срезая по диагонали через участок, покрытый брезентом, потому что так быстрее. Я уже на полпути к машине, когда земля под ногами исчезает. Проседает. И я падаю.

Глава 26

Она не знает, что для неё хорошо

Мир переворачивается с ног на голову, когда я с грохотом падаю на дно глубокой траншеи. Боль пронзает лодыжку. Я со стоном поднимаюсь, и сердце у меня уходит в пятки, когда я понимаю, что нахожусь почти в двух метрах под землей. Должно быть, эту траншею использовали для хранения чего — то, потому что вокруг меня валяются старые сломанные полозья и гнилые поддоны. О Боже. Я едва не приземлилась на деревянный кол.

— Райан! — слышу я сверху отчаянный голос своей кузины, а потом она появляется, перегибаясь через край, её лицо резко выделяется на фоне темного неба. — Райан! Боже мой, ты в порядке?

Я с трудом киваю, хотя каждая клеточка моего тела кричит от боли.

— Кажется, я растянула лодыжку.

Жасмин морщится.

— Как нам тебя оттуда достать? Может, сложишь эти деревянные ящики и заберёшься по ним?

— Нет. Они все сломаны и разваливаются. Вряд ли они выдержат мой вес. — У меня слегка кружится голова, когда я смотрю на нее, а грязь в яме отбрасывает жуткие тени.

— Ладно. Держись. Я найду что — нибудь, чтобы вытащить тебя.

— Будь осторожна, Джаззи, — предупреждаю я. — Я слышала громкие шаги в доме. Там кто — то есть. Мы здесь не одни.

Её губы сжимаются от страха, и она оглядывается через плечо, как будто ожидая, что кто — то выскочит на неё.

— Будь осторожна, — говорю я. — Побыстрее.

Она колеблется, прежде чем отойти от края. Каждая секунда её отсутствия растягивается в вечность. Я беспомощно жду в яме, наблюдая за тем, как надо мной мелькают тени.

Опустившись на колени, я сопротивляюсь до последнего. Но паника берет верх, как всегда, когда я чувствую себя в ловушке. Внезапно я снова прячусь под кроватью и дрожу от ужаса, слыша приближающиеся шаги отца. Я с силой выталкиваю это воспоминание из головы, но на его место приходит другое.

Он делает клетки для птиц на кухонном столе летом перед арестом. Я вижу его. Моего отца, который аккуратно вплетает железные прутья в основание, прикрепляя к нему деревянную крышку с замысловатой резьбой. Он любил вырезать эти штуки, делая их такими же красивыми, как любой кукольный домик, который я когда — либо видела.

— О, маленький воробушек. Почему у этих милых созданий не должно быть своего дома? — спросил он меня.

— Но, папочка, — запротестовала я, — в клетках они не могут свободно летать. Они в ловушке.

Он усмехнулся.

— Потому что некоторые птицы такие красивые, что они должны кому — то принадлежать. Иначе все бы захотели их. Они были бы в опасности.

В шесть лет я понимала, почему у самых красивых птиц есть хозяева. Однажды я увидела ярко — зеленого попугая, порхавшего среди листвы, и показала на него папе. Он попытался приманить его с ветки — «иди сюда, красивая девочка», — но попугай расправил крылья и улетел. Папа сказал, что это чей — то сбежавший домашний питомец, потому что в нашем лесу нет диких попугаев.

— Как жаль, — сказал он. — Она не знает, что для неё хорошо. Она не знает, что здесь, одна, она просто умрёт.

Теперь, на дне ямы, я дышу короткими, прерывистыми вздохами. Воздух кажется токсичным. Я не могу дышать. Я начинаю задыхаться, думая об отце, о его прикосновениях. Раньше они успокаивали меня, но теперь они повсюду вокруг меня, его руки сжимают моё горло, душат меня...

Каждый шорох, каждый скрип веток оглушает. Где — то рядом раздаётся треск ветки, и моё сердце бешено колотится о рёбра. Я напрягаю зрение, пытаясь увидеть, куда ушла Жасмин, но край траншеи закрывает обзор. Она там одна, беззащитная, и всё, что я могу представить, — это тёмная фигура, подкрадывающаяся к ней сзади, беззвучная, как призрак, готовая...

Надо мной раздаётся внезапный треск.

— Жас? — Я вскрикиваю от страха.

Её голос звучит слегка сбивчиво, но уверенно.

— Я нашла верёвку в багажнике. Держись!

Её шаги становятся ближе, пока она не останавливается у края. Она бросает мне верёвку, и я ловлю её, ощущая, как грубые волокна царапают мои ладони. Жасмин упирается ногами и крепче сжимает веревку. Я видела, как она выполняет акробатические трюки в чирлидинге, так что знаю, что она сильная, но боюсь, что она не сможет меня вытащить.

— Готова? — спрашивает она.

— Да. Просто... не отпускай.

Когда Жасмин тянет изо всех сил, я использую здоровую ногу, чтобы попытаться взобраться по земляной стене. Руки ноют от напряжения, ладони горят.

Она спотыкается, её куртка цепляется за неровную землю, и я вздрагиваю, когда её хватка на долю секунды ослабевает.

Тяжело дыша, я медленно подтягиваюсь, перебирая руками. Я болезненно осознаю, насколько мы обе уязвимы — моя кузина стоит спиной к лесу, полностью сосредоточенная на том, чтобы вытащить меня. Всё, о чём я могу думать, — что в любую секунду кто — то может подкрасться к ней сзади, толкнуть её, схватить...

Наконец, последним отчаянным рывком я добираюсь до края, и Жасмин дёргает

— Убираемся отсюда к чёртовой матери, — заявляет моя кузина.

Мы бежим обратно к машине; гравий летит из — под колёс, когда мы уносимся прочь, оставляя лесопилку позади.

Мэгги и Дэн спят, когда мы пробираемся в дом через прихожую. Я испытываю облегчение, потому что теперь мне не придется объяснять, почему мы грязные, а куртка Жасмин порвана. Или чтобы объяснить порез на щеке, который я получила, упав в яму и ударившись о камень. Или синяки на руке. Или почему мы вернулись домой, а не остались ночевать у Джиллиан.

В машине Жасмин придумала невероятную историю о неудачной игре в «правду или действие», за которой последовала громкая ссора между ней и Джиллиан, разрушившая ночёвку. Сомневаюсь, что Мэгги и Дэн купятся на это, но в данный момент я не могу придумать ничего лучше.

Мы переодеваемся в пижамы и забираемся в кровати, даже не почистив зубы. Думаю, мы обе готовы покончить с этой ночью. Но как бы я ни старалась, я не могу уснуть.

На лесопилке кто — то был.

Мне не привиделась та тёмная фигура в доме Эллерби. Мне не померещились те шаги.

Вопрос в том, преследовал ли нас тот, кто проник внутрь, или они уже были на лесопилке до нашего приезда?

Я наконец начинаю засыпать, когда мой телефон вибрирует рядом с подушкой. Я переворачиваюсь, чтобы посмотреть на экран. Сейчас больше двух часов ночи, но, похоже, не только я сегодня страдаю от бессонницы.

НЕИЗВЕСТНЫЙ:ПЕРЕСТАНЬ ИСКАТЬ, ИЛИ Я ВСЕМ РАССКАЖУ, КТО ТЫ.

Глава 27

Неокончательный результат

Мне нужно самой найти тела.

Это единственная мысль, которая приходит мне в голову, когда я просыпаюсь в воскресенье утром. Она громкая и настойчивая, повторяющаяся снова и снова.

Мне нужно найти тела.

Самостоятельно.

Пока не случилось что — то ужасное.

Точка.

После вчерашних ужасающих событий, завершившихся новым сообщением от моего таинственного отправителя, стало ясно, что я не могу позволить кузенам продолжать охоту за этими останками. Рано или поздно Жасмин или Коннор пострадают. То, что случилось на лесопилке, подтверждает это. Единственный способ уберечь их от опасности — убедиться, что им нечего искать.

Меня не интересует награда. Я не хочу ни цента из этого миллиона. Я лучше умру, чем приму деньги от семей жертв моего отца, и если я получу что — то, Шипли могут оставить это себе. Меня интересует только то, чтобы никто не пострадал в этой охоте.

На следующий день после встречи с ФБР Мэгги разрешила мне сфотографировать письмо отца, чтобы оно было у меня в телефоне. Оно хранится в скрытой папке, и я открываю его сейчас, лежа в постели, желая понять, о чем, черт возьми, он говорил. На ум приходят ключевые фразы.

Я доверил тебе своих воробушков.

Убедись, что их никогда не потревожат.

Держи их близко. Храни их в безопасности.

Держи их близко. Это подсказка? Он говорит, что они близко?

То, что он просит меня убедиться, что их не потревожат, наводит на мысль, что они могут быть захоронены. Ты бы предупредил кого — то, чтобы убедиться, что могилу не потревожат, верно? Если они на дне озера, их будет очень трудно потревожить.

Они похоронены на лесопилке? Поэтому кто — то последовал за нами туда? Они боялись, что мы можем что — то найти? Это тот же человек, который отправлял мне те сообщения?

Сообщение, пришедшее вчера вечером с нового номера, подтверждает мои подозрения, что они используют одно из тех приложений, которые генерируют случайные номера. Я ответила на сообщение заглавными буквами:«КТО ТЫ ТАКОЙ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ?», но отправитель пропал. Он просто прислал предупреждение и затих. Или она. Я до сих пор понятия не имею, кто это может быть.

Я тру глаза и сажусь на кровати, сдерживая желание закричать. Слишком много вопросов и недостаточно ответов. По правде говоря, ответов вообще нет.

Всё, что я знаю, — предсмертная записка отца не даёт никакой информации и не пробуждает никаких подавленных воспоминаний, которые могли бы сказать мне, куда он увозил жертв после убийства.

Но его мастерская может.

Мы провели бесчисленные часы в этом маленьком домике. Если что — то и поможет мне извлечь забытое воспоминание, так это мастерская. И сейчас, вероятно, лучшее время, чтобы пойти туда. Воскресное утро, все ещё спят, значит, я смогу улизнуть до того, как Мэгги или Дэн встанут.

Пока Жасмин спит, я молча одеваюсь, затем крадусь из спальни. В прихожей я хватаю ключи от пикапа Дэна и молюсь, чтобы он не возражал.

Всю дорогу до Рокридж — уэй я постукиваю пальцами по рулю, нервничая все сильнее.

Лазурная овсянка.

Магнолиевая древесница.

Пурпурный чечевичник.

Почему он был так одержим своими дурацкими птицами? Почему он никогда не мог просто сказать то, что хотел, без прикрас в виде загадок и бессмыслицы?

Я не ступала в этот домик с семи лет. Интересно, что я там найду. Будет ли это место казаться знакомым или чужим. Но как только я добираюсь до большого дома, становится очевидно, что сегодня утром я этого не узнаю.

По меньшей мере дюжина других машин припаркована на гравии, некоторые стоят под углом к траве. Жёлтого джипа Зеда среди них нет, что, надеюсь, является одним из светлых пятен.

Я с удивлением смотрю на людей, которые толпятся во дворе, на обшарпанном крыльце и вокруг дома. Сюда сбежались все любители криминальных историй и охотники за сокровищами, и они ненасытны. Думаю, соблазн в виде миллиона долларов вскружил бы голову кому угодно. Но насколько это законно? Почему здесь нет полиции, которая арестовала бы их за незаконное проникновение?

И как мне расшифровать записку отца с этими людьми вокруг?

Проглотив стон, я избегаю странных взглядов, направленных на моё лобовое стекло, разворачиваюсь и уезжаю.

Чёрт.

Мне нужно найти способ добраться до мастерской без всех этих любопытных глаз. Ответы там. Я знаю это.

Сегодня вечером, решаю я. Я вернусь сегодня вечером. Под покровом темноты будет легче проскользнуть мимо всех этих интернет — людей, как называет их тётя. Я знаю этот лес как свои пять пальцев. Когда я вернулась сюда в первый раз, мне казалось, что каждое дерево, каждый заброшенный скворечник запечатлены в моей памяти.

Когда я выезжаю на главную дорогу,

Едва пробило восемь, когда я подъезжаю к закусочной в городе, но она уже открыта и полна посетителей, пришедших позавтракать. Я уже собираюсь выйти из машины, когда мой телефон вибрирует.

Я тут же напрягаюсь. Мне уже осточертело слышать этот звук и гадать, что это — невинное сообщение от друга или новая угроза от моего преследователя. На этот раз ни то, ни другое.

Неизвестный:Привет, Райан. Это агент Фостер. Можем ли мы сегодня встретиться и поговорить? В кофейне?

Я смотрю на приглашение. О чём он хочет со мной поговорить? И как он думает, мы можем встретиться в Старлинге, не вызвав подозрений?

Я:Не будет ли это выглядеть подозрительно, если кто — то нас увидит?

Фостер:Я думаю, мы будем выглядеть как двое людей, пьющих кофе.

Я:Чувак, в тебе на милю видно агента ФБР. Ты надел черный костюм для «неофициальной» беседы.

Фостер:Я оставлю костюм в мотеле.

Я:Ладно. Как хочешь. Я собираюсь позавтракать в закусочной. Если хочешь прийти сейчас, приходи. Но я ждать не буду. Как только закончу есть, я уйду.

Фостер:Выезжаю.

Я как раз захожу в закусочную, когда оттуда выходит Зед и натыкается на меня. Потрясающе. Должно быть, он припарковал свой мерзкий желтый джип где — то дальше по улице, потому что, если бы я увидела его у входа, я бы убежала в другую сторону.

Я бормочу быстрое «Извини», но он не даёт мне уйти.

— Райан, привет, — говорит он, преграждая мне путь.

В прошлый раз, когда мы общались вне школы, Мар осадила его у железной дороги, но он, кажется, не держит на меня зла.

— Привет, — отвечаю я. — Как дела, Зед?

— Хреново, — ноет он. — Клянусь, эта толпа, собравшаяся в честь десятилетней годовщины, — просто головная боль. Раньше территория Торна была в моём распоряжении. Конечно, пару раз меня штрафовали за бродяжничество, но копы не проверяли это место каждый день. А теперь они постоянно патрулируют территорию, чтобы никто там не ошивался. Просто приезжают и разгоняют всех.

Это хорошая новость. Надеюсь, к вечеру копы избавят меня от всех этих отщепенцев.

Я чувствую, как слегка расслабляюсь.

— Люди действительно там копают?

— Ага. Одна группа из Невады перекопала весь северо — западный угол участка. Это, кстати, логичное предположение. Поскольку это самая дальняя точка от главного дома. Он, наверное, не хотел, чтобы его семья знала, чем он занимается.

Когда Зед колеблется на мгновение, я хмурюсь.

— Что?

— У тебя правда нет никакой информации о Шипли? Потому что...

— Пока, Зед.

Я пытаюсь обойти его, но он снова преграждает мне путь.

— Да ладно, не уходи. Ты же знаешь, ты не можешь винить меня за то, что я спрашиваю. Твоя семья — единственная оставшаяся связь с Габриэлем Торном. Жена мертва. Дочь удочерили, и записи засекречены. Я не говорю, что ты что — то знаешь о деле, но ты должна признать — твои тётя и дядя, наверное, знают.

— Мои тётя и дядя ничего не знают.

— Ладно, может, не твоя тётя, — уступает он. — Но Дэн Шипли точно что — то скрывает.

— Например?

— Не знаю. Что — то. Почему ещё результаты его проверки на детекторе лжи были неокончательными?

Я напрягаюсь.

— Что?

— Это правда. Оба Шипли прошли проверку на детекторе после ареста Торна. Мэгги прошла. Дэн — нет.

— Неокончательный результат не означает, что он провалил тест. Иногда это просто означает, что человек был слишком нервным, чтобы показать базовые показатели. — Но моё сердце колотится, потому что я не знала об этом. Это выглядит... плохо.

— Может быть, но он единственный, кто не прошёл. Даже Джон Эллерби прошёл проверку на детекторе. Поэтому я думаю, что теория о лесопилке — чушь. Тел никогда там не было.

Я почти вздрагиваю от этого воспоминания. Я не хочу больше никогда думать о той лесопилке.

Прежде чем я успеваю заговорить, из закусочной выходит ещё одна знакомая фигура.

— Извини, что так долго, — говорит она Зеду.

Каждый мускул в моём теле напрягается. Это Натали Сингх, дочь первой жертвы моего отца.

Глава 28

Храни свои секреты, Райан

Паника нарастает, когда я пытаюсь отойти в сторону, но Зед смотрит на меня, отрезая путь к отступлению.

— Райан, это Натали. Её мать — Лидия Сингх. — Каждое слово сочится самодовольством, будто он в реальном времени создаёт какую — то грандиозную историю.

Темноволосая женщина выдавливает натянутую, усталую улыбку.

— Привет, — говорит она. — Приятно познакомиться.

— Мне тоже. — У меня так пересохло в горле, что я едва могу вымолвить хоть слово.

— Натали годами ищет ответы о местонахождении тела её матери, — говорит мне Зед, приподнимая бровь.

Мне не нравится, как он смотрит на меня — выжидающе, как будто я могу ответить на этот вопрос. Фу. Этот парень такой любопытный и навязчивый. Он твердо намерен стать частью этой истории, нравится это людям, которых она затронула, или нет.

Я уже не в первый раз задаюсь вопросом, не Зед ли отправляет эти сообщения, но не могу понять, зачем ему нужно, чтобы я перестала искать улики. Вся его жизнь — это поиск улик.

— Мне так жаль, — говорю я Натали, желая оказаться где угодно, только не здесь. — Должно быть, это пытка — не иметь никаких ответов.

Я не могу смотреть ей в глаза. Чувство вины слишком сильное. Я помню, как Чейз говорил, что никогда не чувствует вины, и я завидую ему сейчас, правда завидую.

Натали кивает.

— Тяжело не знать, смогу ли я когда — нибудь похоронить её.

В животе у меня все сжимается, образуя болезненный комок. Я хочу сбежать, но могу лишь стоять и глотать стыд, обжигающий мою грудь.

— Мне жаль, что ты через это проходишь. — Я не знаю, что ещё сказать, и молюсь, чтобы это звучало искренне.

— Спасибо. — Выражение лица Натали не меняется. Она выглядит смирившейся. Это выражение я видела на своём собственном лице в зеркале.

— В любом случае, мне, э — э, нужно идти. — Я выдаю самый неловкий взмах рукой на планете и ныряю в закусочную.

Когда официантка ведет меня к кабинке в глубине зала, я практически бросаюсь туда, испытывая облегчение.

Это было ужасно.

Я знала, что, вернувшись в Старлинг, могу столкнуться с жертвами моего отца, но все оказалось еще хуже, чем я предполагала.

Я заказываю завтрак, затем потягиваю кофе

— Привет, — говорит агент Фостер. — Спасибо, что согласилась встретиться.

Я приподнимаю бровь.

— Вежливый, да? Что, сегодня мы играем в хорошего полицейского?

Он усмехается.

— Я заслужил это. Слушай, я знаю, что был груб с тобой в тот вечер. Извини, если я сделал всё ещё сложнее.

Я моргаю, чувствуя себя более сбитой с толку его извинениями, чем когда — либо его вопросами.

Он наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол.

— Честно говоря, я все еще осваиваюсь. Это мое первое настоящее дело. Четыре месяца назад я еще проходил обучение в Куантико, пытаясь доказать, что мне там место. Это не оправдание для грубости. Просто причина. Итак, подводя итог, извини и спасибо, что встретилась со мной в воскресенье, чтобы позволить мне извиниться.

— Ладно. Спасибо, наверное. — Я колеблюсь, вспоминая, почему встала так рано. — Можно задать тебе вопрос?

— Конечно.

— Вы разглашали мою личность кому — то? Потому что я получила несколько сообщений от кого — то, кто утверждает, что знает, кто я.

Он резко смотрит на меня.

— Покажи мне их.

— Э — э. Ну, у меня сохранилось только последнее. — Я достаю телефон и пододвигаю его к нему. — Остальные я удалила, но они были примерно такими же.

Фостер читает сообщение, и на его лбу появляется глубокая складка.

— Я понимаю, почему это может тебя тревожить. Моё чутьё подсказывает, что это просто шутка или попытка выведать информацию. Ну, ты новенькая в городе, куча любопытных людей задают вопросы. Я подозреваю, что номер — одноразовый, но если ты дашь мне свой телефон, наши технари могут покопаться и попытаться отследить его.

— Я оставлю телефон себе, — упрямо говорю я.

— Ладно. Тогда перешли мне сообщение, и мы проведём расследование. А пока я советую тебе сменить номер.

— Спасибо. — Я внимательно смотрю на агента Фостера, пытаясь найти в его лице намёк на скрытый мотив. — Так ты пришёл только извиниться? Или было что — то ещё?

— И то, и другое. Я понял, что мог слишком сильно на тебя давить. Особенно учитывая, какой груз лежит на твоих плечах. Я понимаю, что это твоя жизнь, а не просто дело.

— Ты хочешь сказать, что, по — твоему, я не знаю, где тела?

Он не отвечает сразу, и мне становится не по себе.

— Сознательно — нет.

— Что это значит?

— Это значит, что я не верю, что ты сознательно знаешь их местонахождение. Однако я думаю, что ты можешь знать больше, чем осознаёшь. Воспоминания могут быть глубоко запрятаны, особенно если они болезненные.

Я смотрю на сколотый край стола, всё ещё чувствуя себя неуютно.

— И ты предлагаешь... что? Что я попытаюсь как — то вытащить эти воспоминания на поверхность?

Я не говорю ему о своей собственной теории, что поход в мастерскую может освежить мою память, потому что сейчас это всего лишь теория.

— Вообще — то, да. Я знаю, это может звучать странно, но я подумал, что мы могли бы попробовать сеанс гипноза, если ты не против. Просто чтобы посмотреть, всплывёт ли что — то.

Недоверие заставляет меня рассмеяться.

— Гипноз? Серьёзно? ФБР теперь этим занимается?

Его не волнует мой насмешливый тон.

— Мы работаем с очень квалифицированными терапевтами. И с парой дипломированных психиатров. Они были весьма полезны в других делах, помогая людям, страдающим ПТСР, восстановить воспоминания о том, что могло произойти в их прошлом.

Я прикусываю губу, гадая, есть ли у ФБР доступ к моим детским медицинским картам. Потому что у меня действительно ПТСР. Детский психолог, к которому я ходила, когда только переехала к бабушке, сказал то же самое, хотя я ходила к нему только год после убийства мамы. Тогда я была рада прекратить эти сеансы. Они были долгими и скучными и мешали моим субботним утренним мультикам. К тому же я не чувствовала, что мы чего — то добились. Мои кошмары всё равно продолжались, сколько бы мы ни говорили об отце, о той ночи и обо всех ужасных вещах, которые он совершил. Так какой смысл был в терапии, если она, блять, не работала?

— Я однажды видела репортаж о том, что вся эта теория о подавленных воспоминаниях — чушь, — говорю я Фостеру. — Что гипнотизёр внушал жертвам ложные предположения, заставляя их верить, что они видели то, чего на самом деле не было...

— Да, это всегда опасно. Но, как я уже сказал, это не шарлатаны. Это профессионалы, с которыми мы уже работали. — Он пожимает плечами. — Я думаю, не помешает попытаться освежить память. Разве тебе не хотелось бы узнать, почему твой отец был уверен, что его дочь, которую он не видел десяток лет, может знать, куда он увозил жертв?

Я прикусываю щеку изнутри, обдумывая план с гипнозом, хотя в глубине души меня эта идея отталкивает. Он не знает, что у нас с ним общая цель. Именно поэтому я встала пораньше и поехала в свой старый дом. Чтобы ответить на этот вопрос.

— Хорошо. — Я медленно выдыхаю и киваю. — Я согласна.

Моя лёгкая покладистость удивляет его. Затем он благодарно кивает, и его выражение лица неожиданно смягчается. Это первый раз, когда я вижу что — то похожее на уязвимость на его лице, и это выбивает меня из колеи.

— Спасибо, — говорит Фостер. — Я думаю, ты невероятно смелая, что согласилась, и я обещаю, что либо я, либо агент Кульпа будем с тобой всё это время.

— Я не обещаю ответов, — говорю я с многозначительным взглядом. — Это может не сработать.

— Всё, о чём мы просим, — это чтобы ты попыталась, — уверяет он меня. — Если мы сможем организовать сеанс в ближайшее время, как насчёт на этой неделе? Может, в четверг после школы?

— Я посоветуюсь со своей тетей, но все должно быть в порядке. — Я делаю паузу. — Что — нибудь еще? — Это немного грубо, но я не особенно хочу завтракать с этим человеком. У меня уже начинает пропадать аппетит при мысли о том, что я позволю психиатру приставить лом к моему мозгу и покопаться там.

— Даже не дашь мне заказать кофе? — Его улыбка иронична.

Я пожимаю плечами, и Фостер, кажется, понимает намёк, выходя из

— Я напишу тебе позже с подробностями. И у тебя теперь есть мой номер, — напоминает он. — Ты можешь звонить или писать мне в любое время, даже ночью.

Он выбирает самый неподходящий момент, чтобы произнести эти слова — как раз когда Чейз Хедлунд проходит мимо кабинки.

Чёрт.

Чейз напрягается, когда замечает меня. Его серые глаза переводятся на агента Фостера, и он издаёт презрительный звук.

— Увидимся, Райан, — говорит Фостер, будто он обычный студент.

Как только он уходит, Чейз садится в кабинку, качая головой и смеясь.

— Ну, что ж. Теперь я знаю, почему ты бросила Эверетта. Я почти впечатлён тем, как быстро ты действуешь.

Я пытаюсь придумать подходящее оправдание, но все они неубедительны. Я наконец говорю:

— Он просто друг.

Чейз фыркает.

— Ага. Конечно.

К моему облегчению, возвращается официантка и ставит передо мной тарелку с беконом и яйцами. Она вздрагивает, когда понимает, что Фостера сменил Чейз.

— О. Доброе утро, дорогой, — приветствует она его. — Что тебе принести?

Я смотрю на него, пока он делает заказ, но жду, пока официантка уйдёт, прежде чем одарить его сердитым взглядом.

— Я не собираюсь завтракать с тобой.

— Похоже, что собираешься.

Фу. Я ненавижу этого парня.

— Почему ты вообще так рано встал? Сегодня воскресенье.

Он закатывает глаза.

— Хотел бы я сказать, что у меня тоже назначено свидание, но я откладываю свои интрижки на тёмное время суток.

— Это было не свидание.

— Тогда что? Я слушаю. — Он скрещивает руки на груди, не двигаясь с места.

Мне хочется стереть это самодовольное выражение с его лица. Я втыкаю вилку в яичницу, откусываю большой кусок и смотрю на него, пока жую.

— Как хочешь, — говорит он. — Храни свои секреты, Райан.

Он понятия не имеет.

Я завтракаю в гробовом молчании, пока Чейз пьет кофе, который приносит ему официантка, и насмехается надо мной поверх чашки. Я не обращаю на него внимания, мысленно продумывая свои планы на вечер. Если я сегодня улизну из дома, мне снова придется брать машину у тети или дяди. Утром это легко сделать — есть масса причин, по которым мне может понадобиться куда — то поехать, — но поздно вечером? Если кто — то из них проснется и обнаружит, что меня нет, это точно вызовет подозрения.

Я подношу чашку к губам, разглядывая Чейза, сидящего напротив.

— Хочешь куда — нибудь съездить сегодня вечером? — Спрашиваю я, прежде чем успеваю остановиться.

Хотя меня радует, что на мгновение он теряет свою невозмутимость.

— Что?

Я слегка пожимаю плечами.

— Мне нужно доехать до территории Торна. Где — то около полуночи.

Он смотрит на меня.

— Зачем?

— Потому что мне нужно туда.

— Зачем? — повторяет он.

Я стискиваю зубы. Может, я зря его спросила. Неужели я и правда собираюсь втянуть Чейза в это?

— Это связано с наградой? — спрашивает он, когда я не отвечаю.

Я хватаюсь за оправдание, которое он мне подбрасывает.

— Очевидно. Ну что, ты со мной?

Как бы он ни не доверял мне, очевидно, что он не может побороть своё любопытство. Немного помедлив, он тоже пожимает плечами и говорит:

— Да ладно, чего уж там. Заберу тебя в полночь.

Глава 29

Делай правильный выбор

В моих постоянных кошмарах есть одно хорошее.

Жасмин так устала от них, что начала спать в берушах. Поэтому она даже не шевелится, когда я встаю с кровати, надеваю джинсы и толстовку с капюшоном. Отойдя подальше от дома, я включаю фонарик на телефоне и бегу к краю подъездной дорожки.

Чейз, возможно, не любит следовать правилам, но по крайней мере он последовал моему — он стоит у почтового ящика, рядом со своим мотоциклом, как я и просила. Когда луч фонарика попадает ему в глаза, он отмахивается.

— Перестань, — ворчит он.

Я ухмыляюсь ему.

— О нет. У бедняжки аллергия на свет.

Это вызывает у него усмешку. Мне кажется, Чейз из тех, кто может посмеяться над любой шуткой, даже над той, что касается его самого.

— Шлем? — напоминаю я, и на этот раз он принёс запасной, так что у нас обоих они есть.

Игнорируя бабочек в животе, я сажусь на мотоцикл и обхватываю руками талию Чейза. Вдохнув, я ощущаю его запах и не могу отрицать, что от этого у меня слегка кружится голова. Я испытываю облегчение, когда мы срываемся с места и ветер остужает мое раскрасневшееся лицо.

Как я и предполагала, когда мы приезжаем на место, в поместье Торнов никого нет, все эти надоедливые сыщики разбежались по домам. Мы с Чейзом обходим дом, освещая путь мощным фонариком, который я взяла с собой. Для этой вылазки нам понадобится что — то посерьезнее наших телефонов.

— Мы не будем заходить внутрь? — Он выглядит удивлённым, когда я прохожу мимо главного дома.

— Нет. Я хочу посмотреть на мастерскую.

Мы выходим на тропинку, которая едва видна под густым покровом деревьев. Лунный свет пробивается сквозь просветы в ветвях, отбрасывая жутковатые тени на тропинку перед нами. В основном здесь тихо, если не считать редких криков совы или треска листьев и веток под нашими ногами.

— Откуда ты знаешь, куда идти? — настороженно спрашивает Чейз.

Память.

— Я нашла карту в интернете, — говорю я.

Какое — то время мы идём молча. Как бы мне ни было неприятно это признавать, но это... приятно. Я рада тишине, но, по моему опыту, редко можно встретить человека, который чувствует себя в ней комфортно. Эверетт сейчас бы болтал без умолку.

— Кто был тот парень, с которым ты была сегодня утром?

Вопрос Чейза, кажется, возникает из ниоткуда.

Я искоса смотрю на него.

— Брат подруги. Она училась со мной в школе — интернате, и когда узнала, что я переезжаю в Теннесси, сказала, чтобы я нашла её брата.

— Правда? И он приехал аж из Нэшвилла, чтобы позавтракать с тобой?

— Вопреки тому, во что ты веришь, Чейз, в этом мире есть люди, которые считают меня восхитительной, — сладко говорю я.

В ответ я слышу смех.

— Ты много путешествовал? — спрашиваю я с любопытством. — За пределами Теннесси, я имею в виду?

Он пинает камень перед нами, наблюдая, как тот катится по тропе.

— Нет, я всю жизнь хотел убраться из этого города к чёртовой матери. Увидеть мир, понимаешь? — Он издаёт недовольный звук. — Но я пообещал маме, что сначала закончу школу. Это единственная причина, по которой я всё ещё здесь.

— Куда бы ты поехал?

— Везде. Я коплю на поездку через всю страну. Сразу как смогу, сорвусь с

— Это, вообще — то, и моя мечта, — признаюсь я.

Он приподнимает бровь.

— Да?

— Да. Только я бы хотела фотографировать природу по пути. Разные пейзажи. Дикую природу.

Чейз смотрит на меня, по — настоящему смотрит, как будто видит впервые в жизни.

— Я бы никогда не подумал, что ты способна на что — то подобное.

— Когда я была маленькой, я часами проводила на улице, просто наблюдая, — говорю я, улыбаясь воспоминаниям. — Я лежала в траве и слушала ветер, пытаясь подражать крикам птиц. Мне... мне казалось, что это совсем другой мир. Это был способ убежать от всего этого безумия вокруг меня.

Он смотрит на меня. Ждёт.

— Я всегда хотела стать фотографом, может быть, даже снимать документальные фильмы о природе. Я хочу показывать людям все те мелочи, которые остаются незамеченными. То, как тени меняются на лесной подстилке, как птицы танцуют, когда взлетают вместе.

— Документальные фильмы о природе, да? Как по телевизору?

— Или независимые. Всё, что заставит людей увидеть мир таким, каким вижу его я.

— Не ожидал от тебя такого, Шипли.

— Наверное, мы оба полны сюрпризов.

Лёгкая улыбка трогает уголки его губ, и на мгновение напряжение между нами исчезает.

Я провожу фонариком по деревьям. Когда я вижу первый скворечник, я сворачиваю с тропы и спешу между деревьями.

— Пошли. Мы близко.

Даже ближе, чем я думала. Через десять шагов в желтом луче моего фонарика появляется хижина. На фоне деревьев она кажется маленькой и непримечательной, едва различимой под спутавшимися лозами и зарослями ежевики, которые окружают ее со всех сторон. В темноте она похожа на заброшенный скелет, ее обветренное дерево серое, как кость. Хижина огорожена полицейской лентой, но это не останавливает нас. Мы легко проскальзываем под ней.

Внутри пахнет затхлостью, стоит гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом половиц под нашими ногами.

— Знаешь, — тянет Чейз, — если бы ты хотела остаться со мной наедине в темноте, могла бы просто попросить.

Я хмурюсь, а затем намеренно направляю свет прямо ему в глаза.

— Ага, мечтай.

Он смеётся. Он знает, что меня это задевает. Это последнее, чего я хочу, потому что это значит, что он будет вести себя как ещё больший придурок.

Мне не требуется много времени, чтобы понять, что здесь я ничего не добьюсь. В мастерской нет ничего личного или знакомого. Только грубые деревянные доски, отбрасывающие длинные тени. В центре пола зияет дыра, оставшаяся после того, как доски были выломаны, обнажив сколотые края и торчащие, как зубы, гвозди. Здесь полиция обнаружила альбомы с набросками моего отца и небольшой тайник с вещами его жертв. Теперь это просто пустое место, темный шрам в сердце хижины.

Мастерская похожа на гробницу, выпотрошенную и заброшенную, и я не могу справиться с нарастающим разочарованием. Я наивно полагала, что на меня нахлынут воспоминания. Моменты, проведенные с отцом, какая — нибудь забытая подсказка, намек на то, почему он думал, что я знаю, что он сделал с телами.

Но её, вероятно, опустошили десять лет назад. Здесь сейчас ничего нет.

— Что случилось? — спрашивает Чейз.

— Ничего, — бормочу я, избегая его взгляда. — Пошли.

— Серьёзно? Мы шли сюда целую вечность, чтобы провести здесь три секунды? Это всё? — В его голосе слышится раздражение.

— Извини. Я не думала, что она будет пустой. — Я поворачиваюсь к двери.

На этот раз обратный путь проходит в полной тишине. Когда мы выходим на тропу и появляется главный дом, я останавливаюсь на мгновение, глядя на заднее крыльцо. Затем я расправляю плечи и иду к нему.

— Что, теперь мы идём сюда? — раздражённо спрашивает Чейз.

Задняя дверь заколочена, поэтому я спешу к парадному входу. Я распахиваю входную дверь. Похоже, замок давно сломан.

Я оглядываюсь на Чейза.

— Ты идёшь?

Он присоединяется ко мне на крыльце без слов.

Я вхожу в свой дом детства, задерживаясь в дверях на мгновение, потому что мои ноги отказываются двигаться. Но затем, когда я провожу лучом фонарика по гостиной, я чувствую себя на удивление спокойно. Это не похоже на мой старый дом, где в это время года в камине всегда горел огонь. Я едва узнаю его без мебели или с мебелью, разбитой в щепки на полу. Кучи мусора повсюду. Ничто здесь не напоминает мне о месте, где я выросла.

Это даёт мне смелость сделать следующий шаг. А затем следующий.

Моё сердце бьётся быстрее, когда я достигаю спальни родителей. Я направляю свет внутрь. Кровати, под которой я пряталась, нет. Это просто комната, заполненная мусором. Неузнаваемая. Я помню, как Зед говорил, что всё ещё можно увидеть кровавые пятна. Место, где моя мать истекла кровью. Но слишком темно, чтобы что — то разглядеть.

— Что именно мы ищем? — спрашивает Чейз позади меня.

Я пожимаю плечами. Я и сама не знаю. Я надеялась, что мастерская, а теперь и большой дом, освежат мою память. Что я вспомню какой — то тайник или что — то в этом роде. Особый уголок в шкафу, шаткую половицу, забытое место, где отец мог оставить мне подсказку.

Но у меня ничего нет. Никаких воспоминаний о чём — либо подобном. Общая планировка дома такая, как я помню, но это всё. Мне трудно поверить, что я когда — либо жила здесь. Здесь холодно, безлично.

— Это была глупая идея, — всё, что я могу сказать. Я прохожу мимо него и направляюсь обратно в гостиную.

Внезапно Чейз хватает меня за руку. Сначала я не понимаю, в чем дело, но потом слышу звук приближающейся машины.

Фары прорезают главную комнату, на мгновение ослепляя меня. Чейз берёт мой фонарик и выключает его, погружая комнату в темноту. Затем он подходит ближе к окну и выглядывает.

— Чёрт. Это полиция.

— Что? — Я бегу к двери, но он удерживает меня.

— Поздно. Он уже видел наш свет. Сюда. Здесь должен быть чёрный ход. — Он тянет меня к спальням, но я упираюсь.

— Чёрный ход заколочен, — напоминаю я ему. — Наш единственный выход...

— Может, есть открытое окно. — Он затаскивает меня в одну из спален, ту, которую родители использовали как домашний офис. Чейз ругается, когда обнаруживает три стены, все без окон. Мы в ловушке.

Я крадусь к двери и выглядываю, проглатывая вдох, когда вижу силуэт мужчины, освещённый фарами полицейской машины, входящего в переднюю дверь. В одной руке он держит фонарик, в другой — что — то ещё.

— Он идёт! — шиплю я. — Кажется, у него пистолет!

— Эй? — зовёт полицейский, и половицы скрипят под его весом. — Если здесь кто — то

— Отойди, — шепчет Чейз, оглядываясь, возможно, в поисках оружия.

Я хватаю его за руку, впиваясь пальцами в кожу.

— Не делай глупостей.

Он смотрит на меня так, будто это я сумасшедшая, и на мгновение мне кажется, что он действительно собирается броситься на полицейского. Моё сердце подпрыгивает к горлу, когда я слышу, как полицейский движется по коридору. Его шаги становятся всё ближе, и я молюсь, чтобы он развернулся и ушёл. Когда его тень появляется в дверном проёме, я задерживаю дыхание, боясь того, что произойдёт в следующие две секунды.

Вместо того чтобы броситься на полицейского, Чейз поворачивается ко мне, притягивает меня к себе и целует.

Его губы встречаются с моими, прежде чем я успеваю вдохнуть. Это не обычный нежный поцелуй. Он разгоняется с нуля до ста в мгновение ока. Чейз скользит рукой вниз, к моей талии, придерживая меня, и наклоняет голову, углубляя поцелуй с уверенностью, которая приводит меня в восторг.

Именно этого я и ожидала от такого парня, как он. От его прикосновений у меня перехватывает дыхание — не потому, что я не могу поверить в происходящее, а потому, что это так приятно. Пока его язык дразнит мой, большой палец его руки скользит по моей шее, разжигая искры, которые, кажется, пробегают по моей коже до самого сердца. Его запах — кожи и мыла — окутывает меня, затмевая все остальное.

Мои руки каким — то образом оказываются у него на футболке, я хватаюсь за него, и на секунду забываю обо всем. О полицейском, о доме, даже о собственном имени.

— А. Мистер Хедлунд. Как я и думал.

В следующее мгновение Чейз отстраняется от меня. Он говорит так же спокойно, как всегда, разве что немного угрюмо:

— Помощник шерифа Прайс.

Луч фонарика светит мне в лицо, и я зажмуриваюсь, обхватив себя руками, чтобы не дрожать. Почему у меня так подкашиваются ноги?

— Давайте, выходите, — командует заместитель, подзывая нас.

Я выхожу в гостиную, щеки у меня горят, и я все еще пытаюсь отдышаться. Я смотрю на Чейза и краснею еще сильнее, заметив, как он поправляет штаны, но, похоже, его это совсем не смущает. Он расслаблен и даже слегка ухмыляется. Почему он такой спокойный?

Мы стоим плечом к плечу, словно на полицейском построении, а помощник шерифа светит фонариком в лицо Чейзу.

— Меняешь тактику, Хедлунд? Я заставал тебя с девушками в разных местах, но это что — то новенькое.

Чейз усмехается.

— Это всё полицейская лента. Я не смог удержаться.

— Что ж, в последний раз прошу тебя постараться. Не заставляй меня снова тебя арестовывать, — рявкает Прайс. Когда он поворачивается ко мне, его тон становится мягче. — Милая. Тебе нужно делать мудрый выбор. Не связывайся с этим парнем. Он только погубит тебя.

Я возмущена. Наверное, логично, почему он так думает — Чейз же только что целовал меня, — но мне не нравится то, на что он намекает. Что я достаточно глупа, чтобы быть одной из многих доверчивых девушек, которые влюбились в Чейза Хедлунда.

Помощник шерифа провожает нас на улицу.

— Где ваша машина? Мне нужно отвезти вас домой?

Чейз засовывает руки в задние карманы джинсов и невинно перекатывается с носка на пятку.

— Нет, сэр. Мы в порядке. Мой мотоцикл спрятан у того дерева.

— Хорошо, — предупреждает он, погрозив нам пальцем. — Не попадайтесь мне здесь снова.

Когда Прайс садится в патрульную машину, мы направляемся к мотоциклу Чейза. Он не произносит ни слова, пока мы надеваем шлемы и садимся. Я почти уверена, что он намерен проехать всю дорогу до дома, не обсуждая то, что произошло между нами, поэтому я выпаливаю:

— Ты таскаешь девчонок по всему городу, чтобы с ними перепихнуться, да?

Я говорю это в шутку, но он не смеётся. Он фыркает.

— Или ты просто используешь их, чтобы выпутываться из неприятностей с законом?

— Ой, да ладно, Шипли. Этот поцелуй был, наверное, лучшим, что с тобой случалось.

У меня отвисает челюсть. Насколько же он эгоистичен?

— Говорит парень, который только что поцеловал девушку, которая нравится Эверетту, — парирую я. — Да, Чейз? Потому что ты всё это время говорил, что мне нельзя доверять. А ты поцеловал девушку своего лучшего друга. Кто ты после этого?

Его серебристые глаза сверкают в темноте, ноздри раздуваются.

— Я сделал это, чтобы спасти нас.

— Да — да, конечно. Не надо тут. Тебе понравилось.

Он качает головой. Я жду, что он произнесет эти слова. Что он все отрицает. Но он молчит. Вместо этого его хмурый взгляд становится еще более мрачным.

— Чёрт, — бормочет он, заводит мотоцикл и позволяет реву мотора заглушить мой смех.

Глава 30

Сообщник

На следующее утро я замираю у двери в класс, и у меня учащается пульс, потому что я понятия не имею, чего ожидать. Поднимет ли Чейз тему поцелуя. Будет ли он насмехаться надо мной из — за этого. Я готова ко всему, но когда я вхожу, он не произносит ни слова.

Он уже сидит на своем месте в конце класса, в серой толстовке с капюшоном и джинсах. Скрестив руки на груди, он смотрит на меня своим непроницаемым взглядом, пока я пробираюсь на место перед ним. Он следит за мной взглядом, и, когда я не здороваюсь с ним даже кивком, я не могу понять, раздражен он или ему все равно.

Я сажусь и неуклюже роюсь в тетради. Тишина между нами громче любых слов. Я решаюсь взглянуть на него, и он не отводит взгляд. Словно он бросает мне вызов, чтобы я сдалась первой. И я сдаюсь. Я отворачиваюсь, делая вид, что не замечаю напряжённого покалывания в воздухе.

Пока я жду, когда мистер Моррисон начнёт классный час, я рассеянно постукиваю ручкой по тетради, но я так отвлечена, что она выскальзывает из пальцев и с грохотом падает на пол.

Я наклоняюсь, чтобы поднять ее, но Чейз уже протягивает руку и хватает ее. Наши пальцы соприкасаются, и я вздрагиваю от прикосновения к его теплой коже.

Я отдёргиваю руку, щёки заливаются краской. На этот раз, когда наши взгляды встречаются, на его лице играет лёгкая усмешка.

Классный час никогда не казался таким долгим. Я почти таю от облегчения, когда мистер Моррисон наконец хлопает в ладоши и говорит:

— Ну что ж, начнем.

Следующий урок проходит не лучше. Мы с Эвереттом изучаем государственное управление и политику, и, хотя мы не вместе, я чувствую себя

К уроку математики я хочу спрятаться в шкафу и никогда не выходить. Входит Чейз, и, клянусь, он выглядит еще лучше, чем утром. Он снял толстовку и теперь одет в обтягивающую черную футболку. Я не могу отвести взгляд от его широких плеч и рельефных рук. Пока он не замечает, что я на него пялюсь, и мне ничего не остается, кроме как отвести глаза.

Остаток недели проходит примерно так же. Я игнорирую Чейза. Избегаю Эверетта. Обедаю в столовой с Мар и Таем, несмотря на то, что Жасмин пытается вытащить меня на улицу с ней и ее подружками из группы поддержки. Даже если бы я хотела тусоваться с девушками, с которыми у меня нет ничего общего, я не знаю, как они могут сидеть там. Теннесси не такой холодный, как Аллентаун, но мы приближаемся ко Дню благодарения, и становится холоднее. Жасмин это нравится. Она любит осень. Все эти уютные фланелевые вещи и латте с тыквенными специями. Лично я думаю, что она просто хочет поглазеть на Бо, пока они с Эвереттом гоняют мяч по лужайке. Они с Бо переписываются с ночи вечеринки у Эверетта.

В четверг Жасмин, Коннор и их друзья идут обедать в столовую, потому что на улице слишком холодно. Я сижу за угловым столиком с друзьями и пытаюсь сосредоточиться на том, что говорит Мар, но мне трудно сконцентрироваться из — за ощущения надвигающейся беды.

Агент Фостер забирает меня сегодня после школы на сеанс с психиатром, и у меня с утра живот скручивает от нервов.

Гипноз.

Боже. До чего я докатилась?

Я знаю, что мне нужно это сделать. После того, что случилось на лесопилке, я не могу допустить, чтобы Жасмин носилась как угорелая в поисках трупов.

Заметив своих кузенов в другом конце столовой, я ожидаю, что они найдут себе место среди спортсменов, но к моему удивлению, они подходят и присоединяются к нам.

Коннор выдвигает стул, а Каб бросает рюкзак на пол и пододвигает стул ближе к Таю.

— Сообщник! — щебечет он, стукаясь кулаком с моим другом.

Я прячу улыбку, пока Тай отвечает на удар кулаком. Насколько я знаю, они с Кабом всё ещё ищут тела. В последний раз, когда я спрашивала Тая об этом, он сказал, что «работает над парой теорий». Я предположила, что это значит, что у них есть то же, что и у полиции за последние десять лет. То есть, ничего.

Поэтому я удивляюсь, когда Каб говорит:

— Мы все еще встречаемся завтра?

— Оу, у вас романтическое свидание? — с ухмылкой спрашивает Коннор. — А меня почему не пригласили?

— Ты приглашён, — говорит Каб. — Костёр у озера завтра вечером. Я хочу, чтобы Ченг пришёл, чтобы мы могли осмотреться.

Мар подозрительно смотрит на Тая.

— Что за сцена? Что вы задумали?

Каб отвечает на вопрос.

— Мы выяснили, где находятся тела.

У меня перехватывает дыхание.

Жасмин, сидящая напротив меня, поднимает голову от телефона, ее палец застывает на середине прокрутки.

— Чушь.

— Не — а, мы точно поняли, — самодовольно говорит Каб.

— Да ну, — с вызовом говорит Мар. — Где?

Они оба пожимают плечами.

— В озере, — говорит Тай, как будто это очевидно.

Моя кузина закатывает глаза.

— Их нет в озере. Полиция искала там дважды и ничего не нашла.

Тай отмахивается.

— Они искали неправильно.

— Абсолютно неправильно, — вторит Каб.

— Пожалуйста, просветите нас. — Сарказм Мар невозможно не заметить. — Как они искали озеро дважды и не нашли шесть тел?

Тай отпивает воду, прежде чем продолжить.

— О, Амариллис...

— Не называй меня так, — рычит она.

–...есть множество причин, по которым они могли пропустить тела, особенно в то время, когда они искали. Первый раз искали в августе, да? Через несколько недель после признания Торна. Так что озеро было теплее. Мутнее. Уровень воды может сильно колебаться в конце лета, в зависимости от дождей. И видимость в это время года ужасная; в озёрах здесь полно водорослей.

— Ужасная видимость, — говорит Каб, будто он вообще понимает, о чём говорит Тай.

— Так что август был неудачным выбором. Но затем они искали снова в следующем апреле. Дело в том, что весной не намного лучше. Особенно сразу после таяния льда. Осадок поднимается, так что видимость ещё хуже.

— Ещё хуже! — вторит Каб.

— И всё смещается. Тела могут быть покрыты всей этой грязью и илом, — говорит Тай с возбуждением в голосе, которое кажется мне милым. — Если есть даже небольшая траншея или густые водные растения, водолазы могут пропустить целое тело.

— Целое тело! — подчёркивает Каб.

— Так ты думаешь, ноябрь — волшебный месяц? — скептически спрашивает Мар.

Тай кивает.

— Вообще — то... да. Сейчас самое подходящее время, потому что вода в озере холодная, но еще не замерзла. В холодной воде оседает осадок. Поздней осенью видимость обычно лучше, чем в любое другое время года. И если собрать правильную команду, которая подойдет к делу со свежим взглядом, они могут что — нибудь найти.

— Правильная команда? — переспрашивает Мар, глядя на них. — То есть вы двое? Потому что я с уверенностью могу сказать, что вы не подходите для этой работы

— Согласен, — говорит Коннор.

— Не вздумай завтра нырять, — предупреждаю я, сверля Тая взглядом.

Он снова пренебрежительно машет рукой.

— Мы пока не ныряем. Просто обойдем озеро и попытаемся найти наиболее вероятные места, куда Торн мог их сбросить. Как только найдем, нырнем. Но если мы хотим получить награду, нужно обыскать озеро сейчас, пока не наступила зима. Пока все не покрылось льдом и мы не упустили свой шанс.

Как только звенит последний звонок, я готова сбежать из школы. Агент Фостер заедет за мной в город, потому что мы все решили, что его появление в школе может привлечь внимание. По пути к выходу я звоню Мэгги, прижимая телефон к плечу и застегивая пальто. Я знаю, что она хотела сама отвезти меня на прием, но она работает до девяти.

— Ты готова? — Её тон лёгкий и бодрый, но он не полностью скрывает беспокойство.

— Я в порядке, — уверяю я её. — Всё будет хорошо.

— Я бы очень хотела пойти с тобой, дорогая. Мне не понравилось, как тот мальчик из ФБР разговаривал с тобой.

Я прячу улыбку. Мальчик из ФБР. Люку Фостеру за двадцать, его уже нельзя назвать мальчиком.

— Он извинился, — напоминаю я ей. — Но не волнуйся, если он снова будет вести себя как козёл,

— Язык, — укоряет она.

— Если он снова будет вести себя, как парнокопытное? — услужливо поправляю я.

Хохот моей тёти раздаётся в трубке.

— Ну, это звучит неправильно.

Я обещаю позвонить ей, как только сеанс закончится, прощаюсь и направляюсь к автобусной остановке на стоянке.

Я должна встретиться с Фостером у закусочной, но, когда я приезжаю в центр города, возникает проблема. Желтый джип Зеда припаркован прямо перед входом в закусочную. Сам супердетектив сидит на водительском сиденье и листает телефон.

Чёрт.

Мой телефон вибрирует.

Фостер:Буду через две минуты.

Я размышляю, смогу ли пробраться в машину Фостера так, чтобы Зед не заметил, но моим надеждам не суждено сбыться, когда я слышу:

— Райан, привет.

Меня заметили.

Сдерживая стон, я печатаю ответ Фостеру.

Я:Изменение планов. Можешь забрать меня у «Старбакса»?

Фостер:Без проблем.

Я машу Зеду без особого энтузиазма, но этого недостаточно, чтобы его удовлетворить. Прежде чем я успеваю сбежать, он выпрыгивает из джипа и направляется ко мне. Сегодня он без очков, и его волосы уложены, а не растрёпаны. Я понимаю, что он довольно милый, когда прилагает усилия.

— Привет, Зед. Я не могу сейчас говорить, — говорю я ему. — Я встречаюсь с другом.

Я начинаю уходить. Он быстро догоняет меня.

— Я провожу тебя, — говорит он. — Можем поговорить по пути.

Я проглатываю раздражённый стон.

— Я правда не хочу больше говорить об этом деле...

— Это не о деле.

Ого. Кто бы мог подумать, что в его голове есть место для чего — то кроме моего отца?

— Сегодня было собрание по ежегоднику, — говорит Зед, засовывая руки в карманы. — Джаззи упомянула, что ты фотограф и что ты действительно хороша.

Я удивлённо смотрю на него.

— О.

— В общем, мы подумали, что ты могла бы сделать несколько снимков для зимнего видео.

— Зимнего видео?

— Ага, это что — то вроде промежуточного итога за год. Каждый год на танцах в честь Дня святого Валентина мы показываем самое интересное видео, в котором запечатлены забавные или важные моменты первого семестра, хотя обычно это просто какая — то футбольная ерунда. А на выпускном мы показываем видео, в котором подводим итоги всего года.

— Хорошо. Какие снимки вам нужны?

— Просто несколько случайных фотографий в школе.

Когда мы приближаемся к «Старбаксу», я украдкой смотрю на улицу в поисках машины Фостера. Он сказал, что будет в чёрном внедорожнике.

— Студенты, тусующиеся в столовой, стоящие у шкафчиков и всё такое, — говорит Зед.

Я замечаю чёрную машину, припаркованную у кофейни. Кажется, это агент Фостер на переднем сиденье. Теперь мне просто нужно избавиться от Зеда.

— Конечно, — говорю я. — Я могу это сделать.

— Отлично. Ты можешь загрузить фотографии в аккаунт ежегодника...

— Мы можем обсудить детали в другой раз? Мне правда нужно идти. — Я подхожу к краю тротуара.

Он хмурится.

— Где твой друг?

Я неопределённо машу в сторону Мейн — стрит.

— Я встречаюсь с ней в конце квартала.

— Ладно. — Зед хмурится на мгновение, затем пожимает плечами. — Тогда я не буду тебя задерживать. Увидимся позже.

Только когда он поворачивает обратно в сторону закусочной и оказывается в нескольких ярдах, я спешу к внедорожнику.

— Извини, — говорю я, садясь на пассажирское сиденье. — Этот парень из школы не переставал болтать.

В глазах агента Фостера мелькает огонек веселья.

— Я узнаю этого парня. Он выкладывает в сеть видео о деле. Кажется, он одержим им.

— Ага. У него тоже есть подкаст. Одержимость — это мягко сказано.

Фостер ждёт, пока я пристегну ремень безопасности, прежде чем отъехать от обочины.

— Эти дети — нечто, — замечает он. — Думают, что они умнее сотен людей, которые годами живут и дышат этим делом.

— Новая теория заключается в том, что тела находятся в озере, а полиция просто неправильно их искала.

Фостер тихо фыркает.

— Это были одни из самых интенсивных поисков в воде, которые когда — либо проводило бюро. В этом озере ничего нет. И хотя я ценю постоянный интерес к делу, поскольку любая огласка полезна для нас и может дать новые зацепки, иногда меня поражает высокомерие подростков и неподготовленных гражданских, считающих, что они могут найти то, чего не нашли мы.

— И ты правда считаешь, что они не могут?

— Поверь, все эти вопросы, которые задают твои школьные друзья, ты думаешь, их не задавали тысячу раз раньше? Что мы не шли по тем же следам? Не допрашивали тех же лиц, представляющих интерес? Дело холоднее Аляски. Единственный способ его раскрыть — новые улики. А если мы не можем найти эти улики, то кучка подростков в городе тем более их не найдёт.

— И всё же ты обращаешься за помощью к подростку... — я иронично указываю на себя.

— Нет, мы обращаемся к дочери Торна. Из всех людей в этом городе ты единственная, кто может предложить эти новые улики, — говорит Фостер, выезжая на шоссе. — Ты знаешь больше, чем думаешь, Райан.

Вскоре мы прибываем в Нэшвилл, и я с ощущением дежавю осматриваю центр города. В альбоме, который сделала для меня бабушка, есть пара фотографий, на которых мы с мамой стоим перед музыкальным заведением с выцветшей вывеской на фасаде из красного кирпича. Я выглядываю из окна внедорожника Фостера, гадая, увижу ли я его сейчас, пока не вспоминаю, что это Нэшвилл и на улицах здесь сотни музыкальных заведений.

Фостер приоткрыл окно, и в машину проникли запахи жареной рыбы и сладкого барбекю. Я глубоко вдыхаю этот знакомый аромат. Южный воздух всегда кажется немного более густым и медлительным.

Через несколько минут он паркуется перед трехэтажным медицинским зданием и глушит двигатель. С кривой улыбкой он спрашивает:

— Готова к гипнозу?

Я выдыхаю.

— Сейчас или никогда.

Глава 31

Я не хочу здесь находиться

Я вхожу в кабинет психиатра с подступающей тошнотой и колотящимся сердцем. Стены выкрашены в успокаивающий голубой цвет, из маленького динамика в углу играет тихая музыка, но мне не становится легче. Я чувствую только страх.

— Я уже работал с доктором Уилмер раньше, — уверяет меня Фостер, когда видит моё лицо. — Она знает, что делает, обещаю. Она проведёт тебя через весь процесс.

Доктор Уилмер — миниатюрная женщина лет сорока. Её мягкие глаза внимательно наблюдают за мной, пока мы обмениваемся приветствиями. Я предполагала, что агент Фостер будет присутствовать при этом, поэтому я поражена, когда он удобно устраивается на диванчике в зоне ожидания. Мое сердце бьется еще быстрее, когда я следую за доктором Уилмер в ее

— Я понимаю, почему ты здесь, Райан, — говорит она. — Ты отчаянно нуждаешься в ответах. Но хотя гипноз и является мощным инструментом, он не предназначен для того, чтобы навязывать воспоминания. Скорее, он помогает пережить их в безопасной обстановке под руководством специалиста.

Я киваю, пытаясь успокоить дыхание.

— Ты готова начать?

— Уже? — удивляюсь я. Я думала, она сначала задаст мне кучу вопросов, чтобы разрядить обстановку.

— Да. Не волнуйся. Мы будем двигаться медленно. — Она указывает на кресло. — Садись.

Я опускаюсь, проводя руками по фактурной обивке.

— Хорошо. А теперь закрой глаза, Райан. Начнём с расслабления.

Я следую указаниям доктора Уилмер, сосредотачиваясь на звуке её голоса, когда она проводит меня через визуализацию.

— Представь себя на тихой тропе, — говорит она. — Вокруг тебя деревья, и солнце пробивается сквозь ветви. Почувствуй тепло, покой.

Я делаю, как она велит, пытаясь погрузиться в образы, отвлечься от напряжения в груди. Вскоре ее голос звучит мягко и ритмично, каждое слово погружает меня все глубже. Не знаю, сколько времени проходит, но кажется, что оно течет медленнее. Как будто я все это вижу во сне.

— А теперь я хочу, чтобы ты представила дверь. Это дверь, которая хранит воспоминания, которые ты ищешь. За ней могут быть вещи, которые ты боишься увидеть, но помни — здесь ты в безопасности. Ты контролируешь ситуацию.

Я чувствую, как сжимаются мои руки, и заставляю себя разжать пальцы. Я продолжаю дышать, представляя эту дверь перед собой. Она старая и тяжёлая, будто была заперта годами.

— Когда будешь готова, Райан, открой дверь. Скажи мне, что ты видишь.

Я прерывисто выдыхаю и мысленно тянусь к дверной ручке. Она прохладная на ощупь и поначалу не поддается. Не хочет открываться. Но потом, с легким скрипом, дверь распахивается.

За ней мелькает лицо моего отца, как на кинопленке, быстро и прерывисто. Мой пульс учащается, но голос доктора Уилмера успокаивает меня.

— Что ты видишь?

— Там есть... я вижу лес. Мы идём по нему.

— Кто это «мы», Райан?

— Мой отец. Я и мой отец. Мы идём. — Мои пальцы впиваются в подлокотники кресла.

— У тебя отлично получается, Райан, — тихо говорит она. — Не торопись. Позволь себе увидеть всё, что приходит.

Я пытаюсь. Я очень стараюсь увидеть. Но там ничего нет. Только деревья, листья и солнечный свет.

— Здесь ничего нет, — разочарованно говорю я. — Просто лес. Тропинка.

— Всё в порядке. Продолжай дышать со мной. Глубокий вдох, раз, два... долгий выдох, три, четыре...

Я дышу с ней. Вдох. Выдох. Раз, два, три, четыре и...

— Нам нужно поторопиться, милая. Пока твой папочка не вернулся из города.

У меня вырывается вздох.

— Что такое, Райан? Что ты видишь?

— Моя... мама. — Эмоции переполняют горло, мешая дышать.

Я вижу её. Маму. Её каштановые волосы собраны в хвост. Её глаза сияют.

— Она счастлива. Мы собираемся его удивить, — бормочу я.

— Удивить кого?

— Моего папу. Мы идём в его мастерскую в лесу, потому что мама ищет портрет. Она хочет вставить его в рамку к его дню рождения, — рассеянно говорю я. — Это будет мой подарок ему.

— Какой портрет, Райан?

— Мой.

В своём воображении я вижу, как мы с мамой входим в мастерскую, хихикая друг с другом, как сообщницы. Она такая... живая. Её кожа сияет. Солнечный свет проникает через окна, отбрасывая тёплые полосы на деревянный пол.

— Твой папа будет в восторге.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я слышу шорох бумаги, когда она перелистывает эскизы на большом чертёжном столе папы. Я брожу по домику, улыбаясь скворечникам на разных стадиях строительства. Мы должны покрасить этот на выходных. Папа так сказал.

— Вот оно! — победоносно говорит мама, держа в руках плотную бумагу. Моё собственное лицо смотрит на меня. — Посмотри, какая ты красивая.

— Ты всё ещё в мастерской, Райан? — спрашивает доктор Уилмер.

— Ага. Но мы собираемся уходить, и... нет, она останавливается.

— Осторожно, зайчик. Эта доска шатается.

У меня перехватывает дыхание. Я не могу дышать.

— Райан?

— Она нашла эскизы. — Я стону в отчаянии. — Его жертв. Она только что нашла рисунки, которые он спрятал под полом.

Тон доктора Уилмер становится твёрдым, но не агрессивным.

— Что сейчас делает твоя мама?

— Она смотрит на них.

Я вижу, как дрожат её руки. Её губы приоткрываются в шоке.

— Что случилось, мамочка?

Она делает судорожный вдох.

— Ничего, Габби. Пошли. Вернёмся в большой дом.

— Она сунула что — то в карман. — Я так сильно кусаю губу, что становится больно. — Мы уходим. Мы снова в лесу. Мы... идём. Домой, кажется.

— Давай снова сосредоточимся на дыхании, Райан. Я вижу, что ты задерживаешь дыхание.

Я задерживаю?

О. Может, поэтому у меня горят лёгкие.

Доктор Уилмер смягчает голос.

— Глубокий вдох, раз, два... долгий выдох, три, четыре...

Я дышу.

Раз, два, три, четыре и...

— Мы будем там сегодня вечером. Я только что забронировала билеты. Пожалуйста, мама, перестань. Я всё объясню, когда мы с Габби приедем. Что? Ради бога, нет. Нет. Габриэль не поедет с нами.

— Я хочу поговорить с бабушкой!

Мама закрывает трубку рукой.

— Габби, — укоряет она. — Я же сказала тебе пойти выбрать несколько игрушек, чтобы взять их с собой в поездку.

— Это ночь, когда он застрелил её, — выпаливаю я. — Нет. Я не хочу здесь находиться.

— Всё в порядке, Райан. Ты в безопасности. Ты здесь, со мной. Просто дыши.

Вспышки той ночи проносятся в моей голове. Лихорадочные сборы. Моё замешательство. Страх.

— Что это? Откуда это у тебя?

— Она кричит на него, — шепчу я.

— Твоя мать?

— Она кричит. И дрожит. Она машет чем — то перед его лицом.

— Где ты, Райан? Попробуй осмотреться.

Моё сердцебиение выходит из — под контроля. Я пытаюсь сосредоточиться на сцене, но она размыта. Я вижу... чемодан. Вещи, разбросанные по полу. Она уронила их, когда он прервал её.

— Это вещи Лии! Она была в них на Рождественском параде в Старлинге. И эти рисунки Анабель Уайт!

Отчаянный, звериный вопль эхом разносится в моей голове.

— Почему на этих альбомах была кровь? Что ты натворил, Габриэль?! Что ты, черт возьми, натворил!

— Я не хочу здесь находиться, — скулю я.

Меня охватывает паника, и я уже не могу сохранять расслабленное состояние. Почувствовав это, доктор Уилмер возвращает меня в реальность, и ее голос выводит меня из состояния визуализации.

Когда я открываю глаза, ощущение почти сюрреалистическое, будто я только что вернулась из другого мира.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она.

— Я знаю. Но, как я уже говорила, этот процесс не о принуждении. Если и когда воспоминание всплывёт, оно произойдёт естественно. Если в ближайшие несколько дней тебе будут сниться странные или яркие сны, не пугайся. Иногда это случается в ходе этого процесса. Воспоминание также может возникнуть внезапно — это тоже нормально.

Я перестаю её слушать, слишком расстроенная, чтобы сосредоточиться. Я никогда не была оптимисткой, но я искренне верила, что это сработает. Что я закрою глаза и каким — то образом вспомню, как отец говорил мне, где находятся тела.

Хотя мне следовало быть умнее. В моей жизни никогда ничего не бывает просто... так.

Глава 32

Он плывёт

У меня нет настроения веселиться. Вероятно, у меня не было бы настроения веселиться и в хороший день, но ночь после сеанса гипноза, на котором я вспомнила, как моя мать узнала, что мой отец — серийный убийца? Нет, спасибо. Но говорить «нет» своей кузине — это бесполезное занятие, поэтому я позволяю Жасмин уговорить меня.

Берег озера кишит людьми к тому моменту, когда мы приезжаем. Костер отбрасывает мерцающие отблески на песок. Из чьего — то грузовика доносится музыка, а перед ним танцуют несколько подростков, раскачиваясь и смеясь, — фары служат им своеобразным прожектором. Рядом с деревьями стоят несколько бочонков, а красные стаканчики передаются из рук в руки, как валюта.

Когда мы подходим к вечеринке, я смотрю на озеро. Оно бесконечное и чёрное, гладь воды неподвижна и блестит в лунном свете.

Жасмин перекидывает свои кудри через плечо и машет девушкам у воды. Среди них Никки, на ней джинсовые шорты и топ от бикини, хотя на улице не больше 10 градусов.

— Пойдём поздороваемся с Джиллиан и Никки. — Жасмин тянет меня за руку.

— Иди. Я хочу взять выпить.

Когда она убегает, я ищу лица в толпе, и моё сердце пропускает удар, когда я замечаю Чейза на другой стороне костра. Он прислонился к дереву и смотрит на меня своим обычным тревожным взглядом, будто его серебристые глаза видят насквозь все слои, за которыми я пытаюсь спрятаться.

Кажется, воздух между нами вот — вот заискрит.

Наконец он выпрямляется и подходит ко мне. Его медленная, размеренная походка только усиливает напряжение, скручивающее мой живот.

Когда он достигает меня, на его губах появляется эта маленькая, бесячая усмешка.

— Привет.

— Привет, — говорю я, пытаясь казаться беззаботной, но мой пульс уже бешено колотится. Я приподнимаю бровь. — Ты собираешься снова меня поцеловать?

В его глазах загорается веселье.

— Если попросишь вежливо.

Прежде чем я успеваю остановиться, смех вырывается наружу.

— Ты что, думаешь, ты такой неотразимый?

— Может быть. — Он делает шаг ближе. — Что? Думаешь об этом?

— Вряд ли, — лгу я, удерживая его взгляд, не желая первой отводить глаза.

Его голос становится тише.

— Неужели?

— Определённо. — Я пытаюсь игнорировать жар, поднимающийся по моей шее. — Это ничего не значило.

Он усмехается, будто не верит ни единому слову.

— Забавно, потому что ты меня не остановила.

— У меня не было возможности.

— О? — Он позволяет тишине затянуться, будто бросает мне вызов. — Тогда останови меня в следующий раз, если действительно хочешь.

Пространство между нами словно наэлектризовано, оно становится все более напряженным, и он придвигается чуть ближе, его взгляд скользит по моим губам и поднимается выше. У меня перехватывает дыхание, пульс бьется так громко, что, клянусь, он это слышит.

— Эй! Ты здесь! — раздается голос у меня за спиной, и не успеваю я опомниться, как Эверетт заключает меня в объятия. От него пахнет пивом, когда он целует меня в щеку. — Ты выглядишь горячо.

— Эверетт, — предупреждаю я, и он отвечает невинным взглядом.

— Друзья не могут говорить друг другу, что они выглядят горячо? — дразнит он. — Просто прими комплимент, подруга.

— Ладно. Спасибо, — говорю я, опустив глаза. Я решила сменить свою обычную толстовку на укороченный топ с цветочным принтом, узкие джинсы и длинный кардиган. Ничего особенного, но, думаю, это уже что — то.

Эверетт кивает Чейзу, тот кивает в ответ.

— Не возражаешь, если я украду эту девушку?

Чейз фыркает.

— Тебе не нужно моё разрешение.

Что — то в его беспечном тоне заставляет меня сжать губы. Мудак.

— Пошли, Близнецы, — торопит Эверетт. — Потанцуй со мной.

Он не ждёт ответа, просто уводит меня от костра, оставляя Чейза позади.

Я оглядываюсь и вижу, как лицо Чейза становится жёстче, когда он наблюдает, как мы движемся в толпу. Затем его губы изгибаются в кривой усмешке, и он отворачивается, будто ему всё равно.

— Я ужасно танцую, — говорю я Эверетту.

— Это медленная песня. Просто стой и покачивайся. — Он сверкает своей ямочкой, из — за которой трудно сказать ему «нет».

Мгновение спустя он прижимает меня к себе, и мы покачиваемся в такт; его рука тёплая на моей талии, пальцы легко вырисовывают круги через ткань моей кофты.

— Мне кажется, я не разговаривал с тобой целую вечность, — жалуется он.

Так и есть. Я следила за этим.

— Я была занята. Как прошла твоя игра сегодня? Вы выиграли?

— Мы бы не были в таком хорошем настроении, если бы проиграли, — говорит Эверетт, указывая на шумную группу футболистов у костра. Затем он кружит меня, прежде чем притянуть ещё ближе, его губы касаются моего уха. — Я скучаю по нашим поцелуям.

Он пьян. Я чувствую это по запаху его дыхания и слышу по голосу.

Тем не менее, я не отстраняюсь, и мы танцуем некоторое время. Это приятно. Он рассказывает мне о новой спасённой собаке, которую Джей — Пи привёл домой, — энергичном пуделе, который писает, когда волнуется. Я знаю, о ком он говорит, потому что я выгуливала её на этой неделе во время смены в приюте. Когда я увидела выражение лица Джей — Пи, когда он услышал, как она плачет в своей клетке, я поняла, что эта собака найдёт дорогу в дом Джеймсов. Он не может устоять перед щенячьими глазками.

Я замечаю движение краем глаза и вижу, как София проходит мимо нас. Когда наши взгляды встречаются, она сверлит меня ядовитым взглядом.

— Твоя бывшая не в восторге, — говорю я, кивая в сторону Софии.

Эверетт следует за моим взглядом и пожимает плечами.

— Мне всё равно.

Когда мы заканчиваем танцевать, он идёт за ещё одним пивом, а я ищу в толпе кузенов, убеждаясь, что вижу обоих и что они не решили последовать примеру Тая и нырять с

У кег я вижу Чейза, сидящего в одиночестве на старом деревянном столе для пикника. Он курит сигарету, что я всегда считала отвратительным. До сих пор.

Он всё ещё смотрит на меня.

Но недолго. Когда я снова поднимаю глаза, на пути у меня стоит София, повернувшись ко мне спиной. На ней полупрозрачный белый сарафан, слишком летний для почти Дня благодарения. Конечно, она в нем выглядит великолепно, и все парни вокруг не могут оторвать глаз от ее длинных загорелых ног. Я раздражаюсь, когда понимаю, что она разговаривает с Чейзом, слишком громко смеется над его словами и прикасается к его руке, чтобы дать понять, что у нее на уме.

Когда я вижу, как Чейз выбрасывает сигарету и ухмыляется Софии, меня охватывает что — то горячее и неприятное. Секунду спустя она забирается к нему на колени. Хихикая. Она прижимается к нему, и вместо того, чтобы оттолкнуть её, он позволяет ей тереться носом о его шею.

Он больше не смотрит на меня.

Когда Эверетт возвращается, он следует за моим взглядом и усмехается. Я ищу на его лице намёк на ревность из — за того, что Чейз флиртует с его бывшей, но её нет. Думаю, он действительно пережил Софию. Значит, проблем быть не должно.

Тогда почему же у меня закипает кровь?

Эверетт берёт меня за руку и ведёт к группе футболистов и чирлидерш. Они все стоят в кругу и говорят о всякой ерунде, которую я не понимаю.

— Он был похож на большой член, — говорит один игрок, и вся группа смеётся. Я, наверное, пропустила эту историю, поэтому мой разум начинает блуждать. Как и мои глаза. Прямо к...

Да, они всё ещё там. Она всё ещё у него на коленях. Я скрежещу зубами, глядя, как София наклоняется и шепчет что — то на ухо Чейзу. Она что, покусывает его?

Перестань пялиться.

Я прислушиваюсь к голосу в голове и перевожу взгляд на воду, которая выглядит как чёрные чернила под ночным небом. Мар бы понравился этот вид. Хотела бы я, чтобы она не была такой антисоциальной, когда дело доходит до вечеринок, но, в защиту Мар, она не пытается сделать какое — то социальное заявление. Она просто не любит толпу и предпочитает тусоваться в маленьких компаниях.

Я, честно говоря, не сильно отличаюсь. Я бы предпочла быть сейчас у Мар, смотреть какой — нибудь претенциозный арт — фильм, чем быть на вечеринке у озера, но я чувствую странную ответственность перед Жасмин. Она стала для меня как младшая сестра. Импульсивная, мелодраматичная сестра, которая считает, что искать мёртвые тела — это забава.

Я отключаюсь от громкой музыки и смеха и сосредотачиваюсь на воде. В ней есть что — то успокаивающее. Она такая неподвижная и...

Затем я вижу это.

Бледный силуэт, чуть дальше лунного света.

Сначала я думаю, что это игра света, но затем он движется. Силуэт движется. Он плывёт.

Мой пульс учащается, когда я различаю слабый изгиб того, что, как мне кажется, является плечом. И там что — то дрейфует... Руки? Волосы?

Боже мой.

Ужас сжимает моё горло.

Это тело.

Глава 33

В правильном месте

Недолго думая, я отделяюсь от группы и прыгаю в неглубокую воду, не обращая внимания на то, что она пропитывает мою обувь. Мной движет паника, а не здравый смысл, и я без колебаний захожу в озеро.

— Райан! — слышу я чей — то крик.

Холодная вода кружится вокруг моих лодыжек, коленей, бёдер, но я продолжаю идти вперёд.

— Здесь что — то есть! — кричу я в ответ тому, кто слушает. — Кажется, это тело!

Позади меня поднимается шум. Шаги. Крики.

— Райан! — Это Жасмин.

Вода плещется у моей талии. Я двигаюсь вперёд, наполовину идя, наполовину плывя к плывущей фигуре.

Я достигаю её как раз в тот момент, когда чья — то рука хватает меня за плечо, дёргая назад. Это Эверетт, его глаза полны беспокойства.

— Что ты делаешь?! — кричит он на меня.

— Там тело! Смотри, оно прямо...

Это бревно.

Весь воздух выходит из моих лёгких.

«Тело» оказывается не чем иным, как большим, искорёженным куском коряги, опутанным бледными водорослями. Светло — коричневые и жёлтые пряди тянутся ко мне, плавая в воде, как длинные пряди волос.

— Я думала... — Я замолкаю. Адреналин уходит, уступая место жжению стыда.

Эверетт ведёт меня обратно к берегу. Голоса раздаются вокруг, когда мы выходим на песок, оба промокшие насквозь. Моя кузина бросается ко мне.

— Боже мой! Ты в порядке? — восклицает она.

— Всё нормально, — бормочу я. — Извините. Мне показалось, я видела тело.

Вокруг раздаются взрывы смеха. Кабир подходит ко мне, обнимая меня за плечи.

— Господи, Райан, сколько ты выпила?

— Я... — Я не могу отдышаться или избавиться от паники, всё ещё шипящей в моих венах.

Я хватаюсь за кулон на шее — инстинктивный жест, жест утешения. Но моего ожерелья нет. Его нет уже несколько месяцев. Всё, что я нахожу, — это мокрый воротник кофты.

С побеждённым вздохом я убираю мокрые волосы со лба и поворачиваюсь к Эверетту.

— Мне так жаль. Ты теперь весь мокрый.

— Всё нормально. — Он изучает меня. — Ты уверена, что с тобой всё в порядке?

Нет.

— Да. Я просто чувствую себя дурой из — за того, что так перепугалась.

— И ты говоришь, что я королева драмы, — фыркает Жасмин, улыбаясь мне.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но мои лицевые мышцы отказываются подчиняться.

— У меня в машине есть спортивная одежда, — говорит мне Кристи, старшая сестра Джиллиан. — Если хочешь, можешь переодеться. Она чистая.

— Спасибо, — бормочу я.

— Машина открыта, — добавляет она. — Сумка в багажнике.

— Я пойду с тобой, — предлагает Жасмин.

Я качаю головой.

— Нет, все в порядке. Я бы не отказалась от уединения, чтобы никто не видел, как я умираю от стыда.

Каб усмехается, но Коннор подходит и сжимает моё плечо.

— Честная ошибка, кузина. Это бревно действительно выглядело зловеще.

Раздаётся ещё несколько смешков.

Я выхожу из толпы и поднимаюсь по склону. Мы с Жасмин приехали с Кристи и Джиллиан, так что я знаю, где найти их машину. Но я направляюсь не туда. Я жду, пока окажусь вне поля зрения, прежде чем поспешить по песку. Мне всё равно, что мой кардиган насквозь промок, а ботинки хлюпают при каждом шаге.

Высокая трава хлещет

Я оглядываюсь по сторонам, убеждаясь, что я совсем одна.

И только тогда я позволяю слезам течь.

Возможно, я чрезмерно отреагировала, но в то же время, разве это так? В конце концов, это Старлинг. Охотничьи угодья моего отца. Неужели кто — то действительно удивился бы, если бы мимо проплыло тело? Может, теория Тая об озере верна. Может, грязь и ил действительно смещаются и оседают в зависимости от времени года, вытесняя любые останки, которые могут быть там заперты.

Я вытираю слёзы, но веки продолжают гореть. Так много жизней было разрушено моим отцом. Кажется, его рак заразил всех в этом городе. Это мой рак. У меня его кровь, и если бы все на этой вечеринке знали, кто я, они бы выгнали меня из города.

Я слышу шаги и почему — то не удивляюсь, когда вижу, как Чейз появляется из травы. В лунном свете его черты выглядят резче, будто выточены из камня.

— Ты в порядке? — грубо спрашивает он.

Я долго не отвечаю, потому что всё, что я скажу, будет очередной ложью.

— Нет, — наконец шепчу я.

Когда я дрожу в мокрой одежде, он снимает свою кофту и протягивает мне.

— Держи. Надень это.

Я надеваю. Она пахнет дымом от костра и запахом его шампуня.

— Позволь мне отвезти тебя домой.

Дом. Как будто он у меня есть.

— Нет.

Он вздыхает.

— Смертельное средство передвижения?

Я качаю головой.

— Нет. Мне всё равно. Я просто не хочу сейчас видеть свою семью.

Он молчит мгновение, глядя на тёмное озеро. Затем говорит:

— Ладно. Но ты всё равно не можешь здесь оставаться. На улице холодно.

Он прав. Я уже чувствую, как холод проникает в мои кости. Я следую за ним обратно к вечеринке, к пустынному участку травы, где стоит его мотоцикл. Не думаю, что кто — то заметил, как я сажусь на него. Они слишком заняты весельем.

Я не помню поездку. Она не пугает и не восхищает меня, как в прошлый раз. Я просто полностью онемела. Следующее, что я помню, — мы подъезжаем к небольшому домику с красной входной дверью и ухоженным двором.

Он говорит:

— Пошли. Здесь ты сможешь привести себя в порядок.

Мы заходим, и он включает свет, открывая просторный коридор, ведущий в уютную гостиную. В доме тихо, когда он запирает за нами дверь.

— Где твоя мама? — спрашиваю я.

— Она работает по ночам, — говорит он, ведя меня к другому коридору в задней части дома. Он останавливается у шкафа для белья и достаёт несколько полотенец. — Ванная слева, если хочешь принять душ и согреться. И если хочешь отдать мне свою одежду, я брошу её в сушилку.

Я не знаю, хочет ли он, чтобы я разделась перед ним, поэтому происходит неловкий танец, пока я наконец не обхожу его и не вхожу в ванную. Я принимаю душ, позволяя горячей воде стекать по мне, события последних нескольких дней наконец дают о себе знать. Я продолжаю видеть лицо моей матери. Я продолжаю слышать, как она кричит на отца о том, что нашла.

«Почему на этих альбомах была кровь? Что ты наделал, Габриэль! Что ты, чёрт возьми, наделал!»

— Почему ты не пошла в полицию? — рычу я вслух, звук заглушается шумом воды.

Почему, чёрт возьми? Почему она пошла домой? Почему она забронировала билеты в Аллентаун, а не пошла к шерифу? Почему она не рассказала бабушке по телефону о том, что нашла в мастерской отца?

Единственная причина, которая кажется мне логичной, — она не совсем в это верила. По крайней мере, ещё нет. Возможно, крошечная, полная надежды часть её отчаянно пыталась убедить себя, что всему есть хорошее объяснение. Возможно, она боялась сдать его, не будучи уверенной до конца.

Я заворачиваюсь в большое полотенце и выхожу босиком в коридор.

— Чейз?

— Я здесь.

Я иду на его голос в маленькую прачечную. Он стоит у стиральной и сушильной машин, в спортивных штанах и без футболки.

Стараясь не смотреть на его грудь, я бросаю одежду в сушилку. Он закрывает дверцу, включает её и смотрит на меня. Я затягиваю полотенце плотнее вокруг тела.

— Могу дать тебе футболку, если хочешь, — предлагает он.

— Я в порядке, — говорю я, потому что знаю, что пьянящий запах его мыла и лосьона после бритья, вероятно, въелся во все его футболки.

Мы проходим в гостиную, где он садится на диван.

— Твоя одежда скоро будет готова. Я могу отвезти тебя домой, когда захочешь.

— Спасибо.

Он отодвигается, освобождая мне место. Диван мягкий, хорошо отлаженный, он почти проглатывает меня. Я придерживаю полотенце, и наступает странная тишина.

Так много всего произошло за такое короткое время. Всего несколько месяцев назад я собиралась начать последний год в школе Либерти в Аллентауне, бабушка была жива, и я редко зацикливалась на том, что моя фамилия Торн.

Теперь бабушки нет. Я живу в Старлинге и хожу в другую школу. А фамилия Торн постоянно бьёт меня по лицу, куда бы я ни повернулась. Я никогда от нее не избавлюсь.

Эта мысль вызывает новый прилив слёз. Сначала только пару, но затем всё больше и больше. Я знаю, что Чейз наблюдает за мной, но я не могу остановиться. Я закрываю лицо руками и сдерживаю рыдания.

Чейз не говорит ни слова, но он делает нечто неожиданное. Он притягивает меня в свои объятия.

И это так приятно. Как будто я не так одинока.

Эверетт всегда спрашивал, всё ли в порядке. Ему нужно было заполнять каждую тишину. Но Чейз не говорит. Он просто держит меня и позволяет мне плакать.

— Извини. Я даже не знаю, почему плачу. Это не из — за того, что мне показалось, что я видела тело в озере сегодня. Я просто...

Я замолкаю, и он позволяет мне.

— Я тоже хочу уехать из этого города, — шепчу я ему. — Когда мы окончим школу.

Он не отвечает, но когда я встречаю его взгляд, я вижу в нём что — то. Полное понимание. Поэтому я продолжаю говорить.

— Я ненавижу здесь всё. Я люблю свою семью и людей, которых встретила, но мне кажется, что их жизнь была лучше без меня. Мне кажется, что всё, к чему я прикасаюсь, становится плохим. Я больше не хочу быть для кого — то обузой. — Я вытираю слёзы. —

Чейз наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже.

— А где ты хочешь быть, Райан?

Я не знаю ответа на этот вопрос. Всё, что я знаю, — прошло много времени с тех пор, как я встречала парня, от которого у меня так бешено колотится сердце.

Поэтому я делаю абсолютно неправильную вещь.

Я облизываю губы.

Он замечает. Конечно, замечает. Мы в нескольких сантиметрах друг от друга.

Он изучает меня, будто решает, какую часть меня хочет поглотить первой. Это тот же взгляд, который он бросил на Софию сегодня вечером. Возможно, он переспал с сотнями девушек, и я просто очередная в списке. Но когда он протягивает руку и убирает прядь мокрых волос с моего плеча, его взгляд ищет мой, мне всё равно.

— Чейз...

— Ммм?

Этот простой звук, едва заметный вздох, зажигает между нами электричество. Я чувствую, как мозоли на его пальцах царапают моё голое плечо. Моё сердце колотится от предвкушения. Я снова облизываю губы, и он снова сосредотачивается на этом жесте. Его серебристые глаза горят от желания.

Это действительно происходит.

И я хочу этого.

Он пододвигается ещё ближе, его губы приближаются к моим, а затем он зависает, давая мне секунду сказать «нет».

— Просто поцелуй меня, — шепчу я.

Рот Чейза находит мой. Его губы тёплые и неторопливые, он даёт мне пространство, чтобы отстраниться, если я захочу. Но я не хочу. Я проскальзываю языком в его рот и наслаждаюсь звуком, который он издаёт.

Я уже поняла, что он целуется совсем не так, как Эверетт. Он более голодный. Более настойчивый. И это хорошо. Очень хорошо. Мне мало. Я целую его сильнее, глубже, желая, чтобы он был в моей крови. Моё сердце бешено колотится от ощущения его обнажённой груди под моими ладонями, его рук, запутавшихся в моих волосах.

Когда он прерывает поцелуй, мы оба задыхаемся. Мы смотрим друг на друга, притяжение настолько магнетическое, что я клянусь, вижу искры электричества между нами.

Нам не нужно говорить ни слова. Мы идеально синхронизированы в этом.

Опуская голову ниже, он целует мою шею. Он трётся носом о моё горло и слегка покусывает мочку уха, затем засовывает руку внутрь моего полотенца в тот же момент, когда снова целует меня.

Раньше я не знала ответа на его вопрос.

Теперь я знаю.

Я хочу быть здесь.

Впервые с тех пор, как я приехала в Теннесси, я чувствую, что я в правильном месте.

Глава 34

Даже если это сложно

Я просыпаюсь от первых лучей солнца, пробивающихся сквозь жалюзи.

Утро, думаю я, переворачиваясь и готовясь снова заснуть. Но прежде чем я это делаю, я чувствую, как край матраса прогибается от чьего — то веса. Кто — то садится. Жасмин, думаю я.

Она наклоняется надо мной.

— Эй. Моя мама скоро вернётся.

Но голос не Жасмин.

Это Чейз.

Странно. Что Чейз Хедлунд делает в моей комнате? Должно быть, он мне снится.

Я приоткрываю один глаз и вижу тёмно — синюю стену, которая совсем не похожа на белую спальню Жасмин. Чейз сидит на краю кровати, спиной ко мне, натягивая джинсы. Моя стопка сухой одежды лежит рядом с ним.

Уже утро. И я в постели Чейза.

Уже утро, и я в постели Чейза!

Я вскакиваю и понимаю, что на мне ничего нет. Боже мой. Рванув вперёд, я хватаю свою одежду, прикрываясь ею от него. Мы, должно быть, уснули после того, как переместились в его спальню. Тогда, между поцелуями, я помню, как думала, что никогда не усну, потому что не думала, что когда — нибудь насыщусь им.

Он оглядывается на меня, и я визжу, натягивая нижнее бельё. Его губы изгибаются в усмешке, я забираюсь под одеяло и пытаюсь одеться там. Когда я надеваю большую часть одежды и сбрасываю одеяло, мой цветочный топ оказывается надетым задом наперёд. Чёрт.

Он наблюдает, как я пытаюсь перекрутить его, не снимая, наслаждаясь представлением. Я хмурюсь на него, пальцами расчёсывая колтун на голове. Я, наверное, выгляжу как кошмар.

— Зачем ты дал мне уснуть? У меня будут большие проблемы!

— М — м — м, — говорит он. Конечно, ему все равно. Поиск проблем — его любимое занятие.

Я хватаю телефон и нахожу около пятидесяти сообщений — от Коннора, Жасмин, Эверетта, Мэгги, Дэна и даже от отца Эверетта. Все они задают разные версии одного и того же вопроса— где ты?

Единственное спасение в том, что Мар нет в этом списке, значит, я могу использовать её как алиби, если она разрешит. Я уже печатаю просьбу, когда бегу в прихожую в поисках обуви.

Я:SOS. Я случайно не ночевала дома, и мне нужно алиби. Могу я сказать, что была у тебя?

Несмотря на ранний час, она все же отвечает, и я испытываю облегчение.

Мар: Без проблем. Но позже я жду все подробности. И я имею в виду ВСЕ ПОДРОБНОСТИ. Или я тебя сдам.

Я:Договорились.

Я со стоном засовываю телефон в карман.

— Это ужасно.

Чейз встаёт перед дверью, преграждая мне путь. Его голос звучит хрипло, когда он спрашивает:

— Ты жалеешь о том, что случилось прошлой ночью?

После долгой паузы я качаю головой.

— Нет.

Один уголок его губ приподнимается.

— Я тоже.

Сжав губы, я заставляю себя не позволить глупой улыбке появиться на лице.

— Мне всё равно нужно идти.

Я кладу руки ему на грудь, пытаясь оттолкнуть его, но он обхватывает меня за талию и притягивает к себе. Я пытаюсь сопротивляться, но стоит мне взглянуть на него, как я сдаюсь и улыбаюсь, когда он меня целует.

Всё, что находится за этими дверями, — полный хаос. Хотела бы я остаться здесь навсегда. Но рано или поздно мне придётся столкнуться с реальностью, потому что настоящий мир всегда вторгается. Мы с Чейзом, возможно, и не жалеем о том, что сделали, но это не отменяет того факта, что мы оба предали Эверетта.

С этой мыслью в голове я наконец вырываюсь. Он отвозит меня домой, высаживая в конце подъездной дорожки. Когда я бегу к дому Шипли, реальность обрушивается на меня.

Внутри я застаю Мэгги за телефонным разговором и моего дядю, который

— Да, — говорит тётя, покусывая ноготь большого пальца. — Райан. Да. Каштановые волосы. Я так и сказала.

Она внезапно замечает меня, и её глаза расширяются.

— Офицер, она только что вошла. Спасибо. — Мэгги заканчивает разговор и бежит ко мне, притягивая меня в объятия. — Райан! Мы так волновались за тебя!

— Простите, — говорю я, когда Дэн присоединяется к объятиям. — Я пошла к Мар посмотреть фильм, и мы случайно уснули. Я проснулась и обнаружила, что телефон полностью разряжен. Мне так жаль.

Дэн вздыхает.

— Коннор сказал, что ты будешь у неё. Но у близнецов не было её номера.

— Я так рада, что ты в безопасности, — говорит Мэгги, поправляя мои волосы и оглядывая меня. — Никогда больше не устраивай мне таких сердечных приступов. — Прежде чем я успеваю ответить, она поворачивается к коридору и кричит кузенам: — Кон! Джаззи! Райан дома!

Мои кузены появляются из коридора. Хотя только семь утра, они оба уже не спят. Жасмин ковыляет ко мне.

— Где ты была? — резко спрашивает она. — Ты вообще понимаешь, как мы волновались?

— Извините, — говорю я. — Я не хотела вас беспокоить. Я была у Мар, и мы уснули.

Жасмин изучает моё лицо.

— Кто — то сказал, что видел, как ты уходила с Чейзом.

Моё сердце останавливается.

— О. Да. Я уходила. Но он просто подвёз меня к Мар.

Это так легко слетает с языка. Слишком легко. Еще одна ложь. Я все больше запутываюсь в паутине.

Однажды я буду настолько запутана в этих нитях, что мне останется винить только себя.

Всю следующую неделю я не высовываюсь и сосредоточенно учусь, потому что до Дня благодарения нужно сдать несколько работ. Третий вечер подряд я прихожу к Мар, чтобы потусоваться и вместе сделать уроки.

— Опять он? — дразнит Мар, когда мой телефон вибрирует в третий раз.

Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть на экран.

Чейз:Я начинаю думать, что ты меня избегаешь.

— Ага. Это он, — подтверждаю я и не могу сдержать улыбку, когда хватаю телефон, чтобы ответить ему.

Я:Я не избегаю тебя. Мне просто нужно закончить этот проект по Правительству на завтра. Честно.

— Никогда бы не подумала, что доживу до того дня, когда кто — то превратит Чейза Хедлунда в влюбленного дурачка, — замечает Мар.

— Он не влюблен. Он просто хочет снова перепихнуться.

Она громко смеётся.

— Ты видела этого парня, Шип? Он может переспать с кем угодно, просто щёлкнув пальцами. Ему не нужно писать тебе трижды в день.

Я пожимаю плечами, но не могу отрицать, что при мысли о том, что Чейз тоже может испытывать... что — то подобное, у меня внутри все сжимается.

Мы продолжаем переписываться, когда я забираюсь в постель. Я чувствую себя глупо и счастливо, свернувшись калачиком с телефоном в руке.

Чейз:Я всё ещё думаю, что тебе стоит приехать.

Я:Я всё ещё думаю, что сейчас полночь, и мне уютно в кровати.

Чейз:Хочешь, я проберусь к тебе в окно?

Я:Конечно! Можем развлекаться, пока Жасмин спит в пяти футах от нас.

Чейз:Отличный способ убить настроение.

Чейз:Не по теме, сегодня увидел это и вспомнил о тебе.

Приходит ссылка на видео. Я нажимаю на неё и следующие две минуты смотрю самую невероятную покадровую серию, показывающую год из жизни самого милого африканского слонёнка на планете.

Я:О боже, я не могу. Вся эта милота заставит моё сердце взорваться.

Чейз:Самая милая херня, которую я когда — либо видел.

Интересно, поверил бы кто — нибудь, если бы я сказала им, что Чейз Хедлунд присылает мне видео с милыми слонами в полночь. Вероятно, нет.

На следующий день я сдаю свою работу, и у меня появляется возможность насладиться долгими выходными без учебы.

День благодарения — тихий праздник. Тихий в том смысле, что мы отмечаем его впятером. Сам день проходит шумно и весело, и эмоции накрывают меня сильнее, чем я ожидала. Я никогда не праздновала настоящий День благодарения с индейкой, тыквенным пирогом и игрой в шарады после ужина. Бабушка была простой и непритязательной женщиной. На День благодарения мы с ней всегда работали волонтерами в местной столовой. Это, конечно, было приятно, но провести праздники в кругу семьи — это совсем другое удовольствие.

В пятницу вечером я соглашаюсь поработать в приюте для животных, потому что невозможно отказать Джей — Пи и его армии щенков. Когда я выхожу из автобуса возле приюта, мне приходит сообщение от агента Фостера, в котором он подтверждает, что мой следующий сеанс с доктором Уилмером состоится во вторник. Грудь сжимается от дурного предчувствия, но, как бы мне ни хотелось больше никогда в жизни не ходить на сеансы гипноза, выбора у меня нет. Я быстро отвечаю согласием и убираю телефон.

Джей — Пи выходит из подсобки, когда я вхожу в приют.

— Привет! Я рад, что ты здесь. Я пытаюсь подстричь когти Леоне, а она устраивает истерику. Мне нужна поддержка.

Ухмыляясь, я расстёгиваю кофту и вешаю её на стул у стола.

— Веди.

Следующий час мы стрижём когти, к большому неудовольствию почти всех собак в вольерах. В конце концов, задача ложится только на меня, пока Джей — Пи проверяет шкафы, чтобы увидеть, какие принадлежности для груминга ему нужно заказать.

В приюте тихо, только изредка слышен собачий скулёж. Я стригу когти Рэмбо уже пять минут, и это оказывается сложнее, чем я ожидала, потому что Рэмбо — это драчливый терьер с упрямым характером, который извивается каждый раз, когда я пытаюсь удержать его лапу на месте.

— Рэмбо, — предупреждаю я, — ты сделаешь это намного сложнее, если продолжишь вести себя как капризный малыш.

Он снова извивается, но наконец успокаивается, глядя на меня широкими, слегка настороженными глазами. Я стригу первый коготь, и его уши настораживаются, будто он удивлён, что это не больно.

— Видишь? Легко, правда? — Я улыбаюсь ему, и его маленький хвост начинает вилять, когда он понимает, что я не враг. — Ещё несколько, и всё.

Джей — Пи смотрит на меня с задумчивым выражением лица. Когда я заканчиваю последний коготь, он прочищает горло.

— Знаешь, — говорит он, — ты очень напоминаешь мне Лию.

Я выпрямляюсь, застигнутая врасплох. Он почти никогда не говорит о своей покойной жене.

— Правда?

— У неё было такое же терпение, как у тебя, но с этим железным стержнем. Она всегда вела себя так, будто у неё нет времени

Я смотрю на кусачки для ногтей, не зная, что сказать. Я слышала только отрывки о Лии. Она не кажется мне полностью реальной.

Всё, что я знаю наверняка, — мой отец убил её.

— Как вы справились с её убийством? — тихо спрашиваю я. — Как вы справляетесь с этим сейчас, не зная, где находится её тело?

Джей — Пи вздыхает.

— Меня убивает мысль об этом, не буду врать. Но... мне пришлось отпустить это. У меня было двое детей, которые потеряли мать. Зацикленность на потере сожрала бы меня заживо. Отняла бы меня у Эверетта и Никки, когда они нуждались во мне больше всего.

Я медленно киваю.

— Я понимаю.

— Иногда нужно выбрать, для кого ты будешь жить. Лия не хотела бы, чтобы я утонул в горечи. Она хотела бы, чтобы я был рядом с ними, а не гонялся за призраками.

Боль сжимает мою грудь. Невозможно не увидеть Джей — Пи в новом свете, не понять, какая сила ему понадобилась, чтобы просто продолжать жить после того, как его жена ушла.

Я колеблюсь, прежде чем задать ещё один вопрос.

— Вы злитесь, что я рассталась с Эвереттом?

Джей — Пи с любопытством смотрит на меня.

— Злюсь? — повторяет он. Улыбка трогает уголки его губ. — Райан, личная жизнь моего сына — его забота, а не моя.

— Правда?

— Правда. Что бы ни случилось между вами, это вам решать.

Я не знаю, что я ожидала услышать, но есть странное облегчение в том, что он не ненавидит меня за то, что я прекратила отношения с его сыном.

— Вы оба молоды, — продолжает Джей — Пи. — Впереди много жизни, много открытий, кто вы и чего хотите. Послушай, Эв — хороший парень, но он не идеален. И ты не идеальна. И я не идеален. Никто не идеален. Это часть того, с чем тебе придется столкнуться, с кем бы ты ни была. Будет справедливо по отношению к вам обоим, если вы будете честны, даже если это будет непросто.

Я выдыхаю, мои плечи слегка расслабляются.

— Спасибо, Джей — Пи. — Когда мы возвращаем Рэмбо в его вольер, мне приходит в голову ещё одна мысль, которую я отгоняла от себя с самой вечеринки. — Что вы думаете о Чейзе?

Наступает пауза, а затем Джей — Пи усмехается, бросая на меня понимающий взгляд.

— Чейз, значит?

Я чувствую, как жар поднимается по моей шее.

— Что?

— Ты хочешь, чтобы я предупредил тебя о нём?

— Я не знаю, что хочу услышать, — признаюсь я. — Просто правду, наверное.

Джей — Пи на мгновение задумывается.

— Чейз — хороший парень. Он часто держит оборону, но он преданный. И честный. И он будет заботиться о тех, кто ему дорог.

— Будет?

— Всегда. В этом суть таких людей, как он. Когда они кого — то впускают, это что — то значит. — Джей — Пи улыбается. Мягко, почти по — отечески. — Я думаю, он стоит того, чтобы его узнать.

Я пытаюсь сохранить нейтральное выражение лица, но моё облегчение, должно быть, заметно, потому что он подмигивает мне.

— Только не разбивай ему сердце, ладно? Мне не нужно, чтобы здесь ходили двое обиженных парней.

Глава 35

Счастливых праздников, Габриэль

Большую часть декабря я корплю над своим финальным фотопроектом. Я не жду с нетерпением окончания семестра. Хотелось бы, чтобы в новом году у меня снова был курс фотографии, но, по крайней мере, у меня будет занятие по смешанной технике, что звучит заманчиво.

В рождественское утро я еду в Старлинг, чтобы обменяться подарками с Мар — мы делаем это сегодня, потому что она уедет в отпуск с семьёй на все праздничные каникулы.

Сидя друг напротив друга в кабинке в закусочной, мы с Мар разражаемся смехом, когда понимаем, что подарили друг другу абсолютно одинаковые подарки: фотографию в рамке.

— Похоже, великие умы мыслят одинаково, — фыркая, говорит она.

Я любуюсь фотографией, которую она вставила в рамку для меня. Я помню, как она сделала этот снимок осенью, когда листья были ярко — красными.

— Мне нравится, — говорю я ей.

— Мне тоже, — говорит она, поднимая мою.

Это одна из моих любимых. Восход солнца над Смоки — Маунтинс, служащий фоном для трёх лазурных овсянок, взлетающих в небо.

— С тобой непросто, Шип, ты в курсе?

Моя улыбка немного меркнет, но в ее словах нет упрека. Они звучат мягко, скорее как наблюдение. И все же от их правдивости мне становится не по себе.

— Да, ну, с тобой тоже, — говорю я, ухмыляясь, чтобы сменить тему. — Чудо, что мы вообще подружились.

Она протягивает руку через столик и сжимает мою ладонь.

— Я рада, что встретила тебя, Райан. Что бы ты ни скрывала под поверхностью.

Мы прощаемся у входа в закусочную, и я еду домой. Когда я вхожу, в кухне тепло, воздух наполнен ароматами розмарина и шалфея, а из Bluetooth — колонки доносятся бодрые рождественские песни.

Я подхожу к Мэгги, которая раскатывает тесто для пирога и напевает себе под нос. Шипли ужинают в канун Рождества, а не завтра, как принято в семье Дэна.

— Вкусно пахнет, — говорю я ей. — Нужна помощь?

— Нет, дорогая. Я сама справлюсь.

Горько — сладкое чувство окутывает меня, когда я смотрю, как Мэгги готовит ужин. Это моё первое Рождество без бабушки, и ее отсутствие ощущается как зияющая дыра в груди. Я скучаю по ней. Хотела бы я снова услышать её голос.

В отличие от Дня благодарения, сегодняшний ужин — более камерный. Даже Жасмин, обычно такая шумная и полная драматизма, жует в тишине, ее мысли витают за миллион миль отсюда. На этой неделе она тусовалась с товарищем Коннора по команде Бо. Они встречались весь семестр — честно говоря, я думаю, что он просто водит ее за нос — и, похоже, они снова вместе.

Отложив вилку, Дэн прочищает горло и поднимает бокал.

— Я хотел бы произнести праздничный тост. За Райан.

Я вздрагиваю, услышав свое имя.

— За меня?

— Да, за тебя. — Он улыбается, поднимая бокал чуть выше. — Я так благодарен, что ты здесь, с нами. Я

Я киваю, с трудом сглотнув ком в горле, пока все вокруг соглашаются с ним. Коннор с легкой улыбкой подталкивает меня плечом, а Жасмин сияет, глядя на меня, но на душе у меня все равно тяжело.

После ужина мы перебираемся в гостиную для очередной традиции Шипли. У них есть шапка Санты, полная бумажек с названиями рождественских фильмов, и каждый год они вытягивают две наугад и смотрят их. В этом году мне выпала честь вытягивать фильмы. В итоге мы смотрим «Эльфа», который всем нравится, и «Крепкий орешек», что приводит к жарким дебатам между Дэном и Мэгги о том, можно ли его считать рождественским фильмом.

— Действие происходит в сочельник, Дэниел! На корпоративной вечеринке в сочельник! Что ещё ему нужно сделать, чтобы доказать тебе это? — кричит Мэгги, пока мы с близнецами заливаемся смехом. Я не знала, что Шипли так страстно относятся к этому вопросу.

Быть частью семьи... чертовски приятно. Но несмотря на праздничное настроение, безобидные споры и алкогольный яичный гоголь — моголь, который Мэгги разрешает нам пить, боль в груди не утихает.

Когда все ложатся спать, я достаю чемодан из — под кровати и нащупываю на дне альбом. Затем я выскальзываю из спальни и сворачиваюсь калачиком на диване в гостиной, проводя пальцами по фотографиям. На одной из них мама улыбается своей застенчивой, таинственной улыбкой. На другой она смеётся, и звук почти эхом разносится в моей голове. Я переворачиваю страницу, и вот она снова — держит меня, младенца, с гордостью глядя вниз.

Внутри меня словно прорывает плотину, слезы струятся по щекам. Боль усиливается, это холодное, грызущее сердце чувство, от которого я не могу избавиться. Она должна быть здесь, сидеть рядом со мной, смеяться и держать меня за руку, как раньше. Но ее больше нет, и я не могу вернуть ее.

Я прижимаю руку к потёртой странице, пальцы обводят её лицо.

— Я скучаю по тебе, — шепчу я.

Слёзы текут сильнее, размывая фотографии до тех пор, пока они не превращаются в пятна и силуэты, и я больше не вижу улыбки матери.

На следующее утро, после того как мы открыли подарки и сделали обязательные семейные снимки, я надеваю пальто, беру сумку с фотоаппаратом и перекидываю ее через плечо. Дэн с любопытством смотрит на меня, держа в руках кружку с кофе.

— Собираешься фотографировать? В Рождество?

— Ага. — Я завязываю шарф и надеюсь, что мой голос звучит беззаботно. — Можно взять пикап? Может, меня не будет весь день.

— Без проблем. Я никуда не собираюсь. Ключи в прихожей. Веселись, малышка.

Я выхожу за дверь, стараясь не чувствовать себя слишком виноватой из — за полуправды. Как только дом скрывается из виду, я пишу Чейзу.

Я:Выезжаю.

Когда я добираюсь до его дома, он стоит на крыльце и курит.

— Не думал, что ты придешь, — протягивает он, пока я поднимаюсь по ступенькам.

Я пожимаю плечами, проходя мимо него в тепло его прихожей.

— Я не могла позволить тебе провести Рождество одному. Мысль о том, что ты плачешь, вызывала у меня грусть.

Усмехнувшись, он тушит окурок в пепельнице на перилах.

— Для меня сегодня просто очередной день. Уже много лет в праздники моя мама работает в двойную смену. Я привык быть один.

Я следую за ним в гостиную, и мы садимся рядом на диван. Я фыркаю, когда замечаю, что он кладёт в рот мятную конфету.

— Кто — то слишком самоуверен, — насмехаюсь я.

Чейз ухмыляется.

— Мы оба знаем, что ты пришла целоваться.

— Мечтай дальше, Хедлунд.

Он кивает на мою сумку с камерой.

— Ты сегодня снимала?

— Нет, но, возможно, буду позже. Хочешь посмотреть снимки, которые я сделала на прошлых выходных?

Когда он кивает, я достаю камеру и пододвигаюсь ближе к нему.

— Это всё с троп недалеко от дома Мар.

Чейз заглядывает в экран.

— Неплохо, Девочка — Натуралистка.

— «Неплохо»? Это всё, что ты можешь сказать? Это искусство, Хедлунд.

Он смеётся, и от этого звука моё сердце пропускает удар.

— Не все фанаты красивых деревьев и озёр. Некоторые любят экшн.

С этими словами он выхватывает камеру из моих рук.

— Эй! — возмущаюсь я. — Отдай!

Я тянусь к нему, но он уже на ногах, сверкая самодовольной улыбкой.

— Не — а. — Он наклоняет камеру, щурясь на кнопки, будто действительно знает, что делает. — Думаю, фотографу иногда нужно оказаться по ту сторону объектива.

— Абсолютно нет, — заявляю я, бросаясь к нему. — Я ужасно получаюсь на фотографиях. Вот почему я их делаю.

— Ты великолепна, и ты это знаешь. — Он пятится к дивану. — Ну же, улыбнись хоть немного.

Я снова тянусь за камерой. Он делает еще шаг назад и фотографирует мое недовольное лицо.

— Чейз! — стону я, пытаясь закрыть лицо, но он продолжает щелкать, делая быстрые снимки, пока я уворачиваюсь, смеясь. — Я тебя ненавижу!

— Нет, не ненавидишь.

Я бросаюсь вперёд и валю его на диван, моя рука наконец касается камеры...

И в этот момент он переворачивает меня и начинает щекотать.

— А! Нет! Чейз! Боже мой, перестань! — визжу я, извиваясь на подушках, пока он смотрит на меня сверху вниз с абсолютно невозмутимым видом.

— Перестать что? — дразнит он, водя пальцами по моим бокам.

— Пожалуйста! Пожалуйста! Ты победил! — выдыхаю я, со смехом отбиваясь от его рук. Я потеряла всякий контроль.

Он усмехается, наконец отпуская меня, и я перевожу дыхание. Моё лицо раскраснелось.

— Ты худший человек на свете, ты знаешь? — удаётся мне выговорить между вдохами, толкая его в плечо.

— Или я гений? — парирует он.

Он поворачивает камеру ко мне, чтобы я могла посмотреть на последнюю фотографию. Беззащитное выражение моего лица. Чистая, искренняя улыбка. Это лучшая моя фотография, которую кто — либо когда — либо делал.

Пожав плечами, он возвращает мне камеру, и прежде чем он успевает моргнуть, я разворачиваю её и делаю крупный план его удивлённого лица — широко раскрытые глаза, приподнятые брови.

— Сохранено навечно, — объявляю я с победоносной улыбкой. — Считай это расплатой.

— Только если ты не удалишь ту, которую сделал я. — Эти глубокие серые глаза пристально смотрят на меня.

Я сглатываю.

— Хорошо.

Между нами искрит энергия. Что — то тяжёлое, заряженное, и от этого невозможно отмахнуться.

— Райан... — Теперь его тон грубее, в нем слышится вопрос.

— Что?

— Ты знаешь, что.

Он целует меня, его руки скользят к моей талии. От его поцелуя по моему телу пробегают искры.

Его пальцы скользят по краю моей рубашки, а затем проникают под нее, дразня мою обнаженную кожу. Я вздрагиваю, он ухмыляется и стягивает с меня рубашку через голову. Я краснею, когда он смотрит на меня с восхищением, слегка учащенно дыша. Затем он снимает свою рубашку, и мои ладони тут же оказываются на его обнаженной груди.

Остальная одежда летит на пол. Чейз не торопится, целует мою шею, грудь и спускается ниже. К тому времени, как он возвращается ко мне, я уже без сил, у меня перехватывает дыхание, а он выглядит очень довольным собой. Он отходит от меня только для того, чтобы взять презерватив, а когда возвращается, я толкаю его на спину, наклоняюсь, чтобы поцеловать, и двигаюсь на нем. Он обхватывает меня за талию, и я стону ему в губы, мои волосы падают нам на лица, словно занавес, и впервые за долгое время я чувствую, что все в моей жизни совершенно, бесспорно правильно.

Потом мы сворачиваемся калачиком на диване, и он обнимает меня за плечи. Я прижимаюсь головой к его груди, чувствуя под щекой ровный ритм его сердцебиения.

— Тебе никогда не казалось, что ты не вписываешься? — Вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю его остановить.

Чейз смеётся, но это не грубо. Скорее, он забавляется этой мыслью.

— Постоянно. Я не из тех парней, которых приглашают на дни рождения или что — то в этом роде.

— Да, я тоже. Я никогда не была той девушкой, понимаешь? Популярной или частью какого — то кружка. Мне нравится быть одной.

— Эверетт — тот, кто вытащил меня из этого, — признаётся Чейз почти неохотно, и чувство вины пронзает моё сердце при напоминании о том, кого мы предаём. — Он постоянно таскает меня на херню, которую я не хочу делать. Если бы не он, я был бы ещё большим одиночкой. — Он замолкает. — В основном я предпочитаю оставаться невидимым.

Я знаю, что он имеет в виду.

— Я тоже. Мне нравится быть в тени. Не хочу, чтобы за мной постоянно наблюдали и осуждали. Я бы предпочла такие моменты наедине, а не быть в центре большой компании.

— Да, — соглашается он. — Просто двое людей, никакого давления. Это лучше.

Мы оба на мгновение замолкаем. Я думаю о своем альбоме, обо всех этих старых фотографиях моей мамы. Новых снимков, которые можно было бы в него добавить, больше не будет. От этой мысли у меня сжимается сердце.

— В последнее время я много думала о своей маме, — признаюсь я.

Чейз, похоже, удивлен резкой сменой темы.

— Ладно.

Я сглатываю.

— Думаю, могла ли я что — то сделать, чтобы спасти ее.

— Разве это не была автокатастрофа?

Я киваю, чувствуя себя виноватой из — за этой лжи.

— Я всё равно хотела бы быть там. И не знаю, как справиться с этим горем. Я так долго его ношу в себе.

— Я думал, она умерла этим летом.

Я замираю, ругая себя за оговорку.

— Да. Я просто хочу сказать, что мне кажется, будто я вечно ношу это горе в себе.

Чейз проводит пальцами по моему бедру.

— Слушай, если я чему — то и научился, так это тому, что горе может сожрать тебя заживо. Если ты не найдёшь способ отпустить его, оно не даст тебе двигаться дальше.

— Но если я отпущу... не значит ли это, что я забуду её?

— Нет. Это значит, что ты позволяешь себе жить. Твоя мама не хотела бы, чтобы ты была так связана. Она хотела бы, чтобы ты была свободна.

Я смотрю на него, благодарная за его заверения, но как только я начинаю чувствовать себя легче, мой телефон вибрирует на журнальном столике. После того, как я так напугала тётю и дядю той ночью на озере, я не теряю времени, проверяя уведомление на случай, если это они.

Это не они.

НЕИЗВЕСТНЫЙ:Счастливых праздников, Габриэль.

Меня тошнит. Я уже сто лет не получала сообщений от своего таинственного собеседника. Я думала, он исчез. Закончил со мной. Переключился на кого — то другого.

Но, похоже, не тут — то было.

Я смотрю на сообщение, мои пальцы слегка дрожат. Я ненавижу это. Эту безликую угрозу, которая преследует меня с тех пор, как я приехала в Старлинг, утверждая, что знает мои секреты.

— Всё в порядке? — Голос Чейза прорезает мою тревогу.

Я быстро блокирую экран и сажусь, заставляя себя улыбнуться.

— Это тётя. Мне, наверное, пора домой.

Ложь тяжело лежит на языке. Чейз смотрит на меня, нахмурившись. Но он кивает, позволяя мне воспользоваться моим оправданием.

— Ладно.

Я сажусь за руль пикапа Дэна, достаю телефон и яростно печатаю.

Я:Кто это? Просто скажи мне, что тебе от меня нужно.

Моё сообщение доставлено, но ответа нет.

Глава 36

История убийств

С началом нового семестра я стараюсь не высовываться. Я тусуюсь с Мар и Таем. По — прежнему держусь на расстоянии от Эверетта. Работаю на свою тетю и Джей — Пи и откладываю деньги, чтобы уехать из этого города сразу после выпуска.

И я вижусь с Чейзом. Часто. Всегда у него дома, когда его мама на работе, и всегда тайком.

Кроме Мар, об этом никто не знает, и, кажется, никто даже не подозревает. Я все жду, что кто — нибудь — Жасмин, Мэгги, да кто угодно — спросит меня об этом, но в том — то и прелесть быть одиночкой с камерой и привычкой пропадать на несколько часов, что никто и глазом не моргнет, когда ты исчезаешь на несколько часов.

Чейз:Приедешь после школы?

Я прячу улыбку, когда его сообщение появляется на середине последнего урока. Я держу телефон на коленях, дожидаясь, пока мистер Киган повернётся к доске, чтобы напечатать ответ.

Я:Не могу. Я работаю в приюте. Но могу зайти после, если хочешь?

Чейз:Хочу. Одежда необязательна, кстати.

— Райан, телефон, — укоряет мистер Киган, и я поднимаю глаза, чтобы обнаружить его нависающим над моей партой с протянутой рукой.

Сдерживая вздох, я кладу телефон ему в руку, и он конфискует его до конца урока.

Позже тем же вечером я натягиваю рубашку, пытаясь разгладить складки, пока одеваюсь в спальне Чейза. Он прислонился к

— Какая — то девчонка пригласила меня сегодня утром на танцы в честь Дня святого Валентина, — говорит он.

Я закатываю глаза.

— Это странная попытка заставить меня ревновать? — Хотя не могу отрицать, что это сработало. Я определённо испытала укол ревности.

— Нет, — отвечает он. — Но это напомнило мне, что они завтра. Ты идёшь?

— Нет. Не моё. Слишком много блёсток и сердечек из папье — маше. Ты принял приглашение?

— Не — а. Я тоже не хожу на танцы. — Он подмигивает. — Плохой парень и всё такое.

Я смеюсь.

— Точно. Танцы, наверное, слишком популярное занятие для тебя.

— Эй, я могу двигаться, когда захочу.

— Да? Я поверю, когда увижу.

Чейз провожает меня до входной двери, где мы задерживаемся на мгновение. Я ненавижу уходить. Я привыкла к нему. К разговорам с ним. К тому, чтобы быть с ним.

— Иди сюда, — хрипло говорит он.

Я позволяю ему провести рукой по моей руке, его пальцы переплетаются с моими, будто им там самое место. Будто у меня нет дюжины секретов, о которых я должна беспокоиться.

Звяканье ключей возвращает меня к реальности.

Я отпускаю его руку, как будто она горит, когда женщина с длинными светлыми волосами входит в входную дверь. Её зелёные больничные брюки мятые, лицо сияет от удивления, когда она замечает меня.

— Ну — ну, — говорит она с понимающей улыбкой, ставя сумочку. — Что у нас здесь? У моего сына девушка? Настоящая девушка?

Чейз пожимает плечами, будто ничто не может вывести его из равновесия.

— Не пугай её, мам.

Она тихо фыркает, затем поворачивается ко мне.

— Я Джорджия, мама Чейза.

Я неловко представляюсь.

— Я Райан. Я, э — э, учусь с Чейзом в школе.

— Приятно познакомиться, Райан. — Глаза Джорджии сверкают, и я знаю, что она знает, зачем я пришла.

— Э — э, мне тоже. — Я отступаю к свободе. — В любом случае, мне пора. Увидимся завтра, Чейз.

Пылая от смущения, я практически выбегаю из дома. Оглянувшись через плечо, я вижу, как Чейз смотрит на меня с усмешкой. Его сообщение приходит, когда я сажусь в пикап.

Чейз:Трусиха.

Я:Я НЕ была готова встретить твою маму сегодня, Хедлунд.

Чейз:Отрасти яйца, Шипли.

Я отправляю в ответ эмодзи со средним пальцем, затем еду домой, где иду в свою комнату и делаю уроки.

Громкий стук в стену заставляет меня вздрогнуть, а затем я слышу низкий, но злой голос Коннора. Я не разбираю слов, но он явно напряжен. Через минуту раздается еще один приглушенный крик, а потом... тишина.

Я возвращаюсь к домашнему заданию, надеясь, что буря, назревающая где — то рядом, миновала, когда Коннор внезапно распахивает дверь и входит в мою комнату с раскрасневшимся от разочарования лицом.

— Ты и я, танцы на День святого Валентина, — объявляет он, уперев руки в бока, будто это уже решённый вопрос.

Я моргаю.

— Э — э... нет, я не пойду на танцы.

— Давай, Рай. Пожалуйста.

— Нет. Я ненавижу танцы. К тому же, я думала, ты идёшь с Сэмом.

Коннор садится на край кровати Жасмин и проводит руками по щетинистому подбородку. — Он работает. По собственному желанию. — В его глазах вспыхивает раздражение. — Он взял дополнительную смену, даже не спросив меня.

— О, мне жаль. Это отстой.

— Так ты пойдёшь?

— Не — а.

— Пожалуйста? — настаивает он. — Сделай мне одолжение, хорошо? Все остальные будут с кем — то, а я не собираюсь сидеть в углу, как неудачник.

— Так медленный танец с кузиной повысит твой статус? — усмехаюсь я.

— Да ладно, будет весело.

— Нет, не будет. Я буду просто неловко себя чувствовать.

— Ты не будешь чувствовать себя неловко, — обещает он. — Давай, считай это одолжением для твоего любимого кузена.

Я фыркаю, сдаваясь, когда замечаю на его лице это упрямое выражение «я не уйду, пока ты не скажешь да».

— Фух. Ладно.

Он широко улыбается.

— Вот это настрой. Поверь мне, будет круто. — На полпути к двери он останавливается и смотрит на меня через плечо. — О, кстати. Для девушек есть дресс — код. Только розовый или красный.

У меня отвисает челюсть. Я хватаю первый попавшийся под руку предмет — маркер — и бросаю его в дверь, но Коннор уже убежал.

— Я ненавижу тебя, Коннор, — рычу я на следующий вечер, стоя перед зеркалом в ярко — розовом мини — платье, которое одолжила у своей кузины.

Хотела бы я быть как Жасмин. Она доделывает макияж, надув губки перед зеркалом, такая восторженная, что буквально светится. Они с Бо снова в фазе «вместе».

— Как я выгляжу? — Она поворачивается ко мне в розовом платье с завышенной талией, отрабатывая на мне свои ракурсы для Инстаграма.

— Идеально, — говорю я.

Несмотря на то, что это обычные танцы, а не выпускной, Мэгги и Дэн ждут нас в прихожей, где тётя начинает щёлкать камерой, будто мы идём по красной дорожке на кинопремьере. К тому времени, как мы выходим из дома, я уже вымотана.

Бо забирает Жасмин на блестящем чёрном пикапе, который, как говорит мне Коннор, он получил от футбольного скаута LSU, который пытается переманить его. Жасмин сияет, когда он открывает перед ней дверцу. Приятно видеть её такой счастливой, даже если я подозреваю, что они снова расстанутся до того, как танцы закончатся.

Поскольку близнецам в прошлом месяце исполнилось семнадцать, Коннор настаивает на том, чтобы вести сегодня. Мы берём внедорожник Мэгги и направляемся в школу Крокетта.

Мы идем к зданию по прохладному ночному воздуху, мои туфли на ремешках цокают по бетону. Я уже раз десять одергивала подол платья Жасмин. Мне кажется, что все в городе видят, что у меня под ним. Я выше своей кузины, поэтому ее платье мне слишком короткое.

Мы с Коннором останавливаемся у столика перед дверями спортзала, чтобы отдать билеты двум сопровождающим. Когда мы входим на танцпол, меня атакуют сталкивающиеся оттенки красного и розового. Так много красного и розового. Боже мой.

— Почему это происходит со мной? — стону я, пока Коннор берёт меня под руку и подталкивает вперёд.

— Просто наслаждайся, — укоряет он.

Здесь будто День святого Валентина вырвало. Мерцающие гирлянды пересекают потолок, с балок свисают сердца всех размеров. Оргкомитет действительно постарался, завесив стены бумажными розами и гирляндами, которые колышутся в такт басам. Живая группа, состоящая из нескольких старшеклассников, которых я узнаю, играет на сцене, исполняя поп

Куда ни глянь, девушки разодеты в красное и розовое. Мальчики отделались легко — могут носить свои чёрные, серые и синие костюмы, как кучка придурков.

— Хочешь пунш? — предлагает Коннор.

— Только если ты добавишь туда транквилизаторы.

— Ты такой нытик, — говорит он, направляясь к столам с напитками.

Я изучаю толпу. Мистер Хикс и миссис Бёрл — сопровождающие, последняя удивляет меня, потому что ей около ста лет, и я думала, она ложится спать до семи каждый вечер. Когда мой взгляд падает на другое знакомое лицо, я замираю.

Натали Сингх.

Почему она здесь? Она не ученица и не учительница.

Ответ на этот вопрос дает учительница географии, мисс Стейнфельд, которая подходит к ней. Девушки перебрасываются парой слов, смеются над чем — то, и я делаю вывод, что они подруги. Возможно, мисс Стейнфельд пригласила Натали составить ей компанию, пока она присматривает за классом.

Жасмин внезапно возникает рядом со мной, вся усыпанная блёстками, с сияющей улыбкой.

— Боже мой, кузина, — шипит она мне в ухо. — Как же хорош сейчас Бо!

Я смотрю в сторону её кавалера и не могу отрицать, что высокий парень с ямочками отлично выглядит в костюме.

Она снова наклоняется.

— Если мы всё ещё будем вместе к выпускному, я отдам ему свою девственность.

Я пытаюсь подавить смех, но он вырывается наружу.

— Что бы ни делало тебя счастливой, Джаззи.

— Он такой милый. Не говоря уже о том, что он горячий, у него есть будущее, и он открывает двери для людей.

— Все плюсы, — подтверждаю я.

— Где Кон? — спрашивает она.

— Берёт пунш. Хотя я надеюсь, что он решил сбежать от меня, потому что тогда я смогу уйти.

Она качает головой.

— Для фотографа ты ужасно не любишь мероприятия.

Коннор возвращается с двумя стаканчиками пунша, застав конец нашего разговора.

— Может, в следующем году они дадут тебе работу в фотобудке, сделают тебя официальным фотографом. — Он поднимает брови, как бы заманивая меня.

— В следующем году меня здесь не будет, — напоминаю я ему. — Я выпускаюсь.

— А, точно. Чёрт. И ты пойдёшь в колледж. — Он принимает мрачный вид. — Я не хочу, чтобы ты уезжала. Ты нам нравишься. Правда, Джаззи?

— Ага. Но не так сильно, как нам нравится Бо, — щебечет она, прежде чем умчаться обратно к своему кавалеру.

Я принимаю пластиковый стаканчик, который протягивает мне Коннор, и делаю быстрый глоток. Краем глаза я замечаю движение, и моё сердце сжимается, когда я вижу приближающегося Эверетта. Он превосходит Бо в отделе костюмов — его пиджак натянут на широких плечах, брюки облегают длинные ноги.

— Привет, — говорит он, подходя к нам. — Кон, дай мне поговорить с Райан наедине.

Я хочу возразить, но мой кузен, должно быть, думает, что мы на футбольном поле, потому что он мгновенно подчиняется приказу своего квотербека, кивая и отходя.

— Ты выглядишь великолепно, — говорит мне Эверетт.

— Спасибо.

Он засовывает руки в карманы.

— Мы можем поговорить?

— Эверетт...

— Слушай, я поддерживал эту штуку с дружбой, как ты просила, — перебивает он, раздражённо выдыхая. — Но даже как друг ты почти не разговариваешь со мной. И мне кажется, ты не дала мне шанса. Один день у нас всё хорошо, на следующий ты ведёшь себя так, будто не можешь находиться рядом со мной.

— Дело не в этом, — говорю я, неловко переминаясь. — Просто всё... изменилось.

Он наклоняет голову, глядя на меня так, будто пытается решить загадку.

— Они изменились, или я что — то пропустил?

Я чувствую любопытные взгляды, пронзающие меня. Эверетт привлекает внимание, где бы он ни находился. Один из этих взглядов принадлежит Софии, и кинжалы, которые она мечет в меня, заставляют меня сдержать вздох.

— Давай не будем делать это здесь, — наконец говорю я. — Сейчас не время.

— С тобой всегда не время.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу найти нужных слов. Это не вина Эверетта, что есть целая сторона меня, которую он никогда не поймёт. Он заслуживает ответа. Но правда? Это то, что я никогда не смогу ему дать.

Я смотрю, как он уходит, чувствуя знакомый укол вины, который только усиливается, когда моё внимание привлекает ещё одно лицо.

Никки стоит у столика с пуншем с несколькими другими чирлидершами. Она думает, что ведёт себя незаметно, когда наклоняет тело и наливает что — то в свой стаканчик из серебряной фляги, но она не совсем тайный агент. Когда она замечает мой взгляд, уголки её губ изгибаются в самодовольной, беззаботной улыбке. Её затуманенные глаза говорят мне, что она уже навеселе, а танцы только начались.

Я качаю головой и отворачиваюсь. Мое сердце пропускает удар, когда я вижу, как в зал входит Чейз. На нем джинсы, синяя рубашка на пуговицах и черные армейские ботинки — не самый подходящий наряд для танцев, но ему все равно идет.

Он оглядывает зал, пока его взгляд не останавливается на мне. На секунду мне кажется, что кроме нас здесь никого нет.

Прежде чем я успеваю среагировать, он подходит ко мне, вставая достаточно близко, чтобы наши руки соприкоснулись. Прикосновение такое лёгкое, такое крошечное, но оно посылает через меня электрический ток. Следом приходит новый всплеск вины.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я его. — Ты не ходишь на танцы, помнишь?

— Ты не можешь просто написать мне, что идёшь на танцы, и не ожидать, что я приду.

— Зачем?

Его губы дёргаются, будто он борется с улыбкой.

— Я умирал от желания увидеть тебя в розовом платье.

— Я ненавижу тебя.

Он окидывает меня долгим взглядом.

— Мне нравится.

Я притворяюсь безразличной.

— Это просто платье.

— Нет, — говорит он, его взгляд встречается с моим. — Это ты.

Румянец заливает мои щёки. Я прочищаю горло, стараясь сохранить голос ровным.

— Нам не следует разговаривать. Эверетт здесь.

— Да, и мы не делаем ничего плохого. Просто разговариваем.

— Ты правда в это веришь? Ты совсем не чувствуешь себя виноватым из — за того, что делаешь это с ним?

— Не чувствую. Вы не вместе. — Чейз проводит рукой по волосам. — Я не лезу в драму, и Эв не хотел бы, чтобы я сюсюкался с ним. Он большой мальчик и переживёт. Но я понимаю, если ты не хочешь, чтобы тебя видели разговаривающей со мной.

— Чейз...

Его рука снова касается моей, и он улыбается, когда я задерживаю дыхание.

— Расслабься. Я не доставлю проблем. Ты думаешь, я не умею быть незаметным?

— Незаметным? — переспрашиваю я со скептическим смехом, изо всех сил стараясь игнорировать то, как он заставляет моё сердце биться

— Ладно, может, «незаметный» — не мой стиль, но для тебя я могу сделать исключение.

Улыбка, трогающая мои губы, быстро исчезает.

— Мы не можем продолжать это делать, — говорю я больше себе, чем ему.

— Возможно, — соглашается он. — Но я всё равно здесь.

Внезапно свет в спортзале мерцает. Я хмурюсь, ища взглядом кузенов в толпе. Коннор за столом с несколькими товарищами по команде. Жасмин и Бо на танцполе, обняв друг друга, но они отстраняются, когда музыка затихает. Солист группы объявляет, что они берут перерыв, но мы не должны волноваться, потому что нас ждёт сюрприз.

Ну да. Ведь в Старлинге, Теннесси, мало сюрпризов.

Жасмин замечает меня и бежит ко мне.

— Пошли, время видео для ежегодника!

Точно. Итоги полугодия. Я загрузила для него более сотни случайных фотографий, и мне немного любопытно, какие из них комитет решил использовать.

Когда большой экран на сцене оживает, Жасмин толкает меня ближе, чтобы нам было лучше видно.

— В этом году я была диктором, — хвастается она. — Тебе понравится. Я великолепна.

Я слабо улыбаюсь, пытаясь сосредоточиться на её восторге. В спортзале неестественно тихо, слышен только тихий гул проектора. Я замечаю Софию и Зеда, стоящих за кулисами. Она что — то говорит ему, затем спускается по ступенькам на высоких каблуках и присоединяется к своим подругам — чирлидершам в толпе. В её глазах танцует возбуждение.

Начальная заставка мелькает на экране, показывая кадры футбольной команды, собраний перед игрой и репетиций танцев. Всё это обычные школьные вещи.

Пока не перестаёт быть обычным.

Внезапно видео ежегодника замирает. Экран мерцает, затем на секунду становится полностью чёрным, прежде чем снова загорается.

— Зед! — возмущённо визжит София из толпы.

На экране появляется фотография главной улицы Старлинга, но она выглядит неровной и тревожной. По экрану начинают ползти жирные буквы. Они складываются в слова:

ХОЛОДНЫЕ СЕКРЕТЫ: ТЁМНАЯ ИСТОРИЯ ГОРОДА.

У меня перехватывает дыхание.

— Какого чёрта? — бормочет Жасмин себе под нос.

Моё сердце замирает от страха, когда под заголовком появляется знакомый логотип.

Это воробей.

Нет. Чёрт бы его побрал.

И действительно, когда новый голос диктора прорезает тишину, он принадлежит Логану Зеллману.

— Старлинг, Теннесси, — медленно и размеренно произносит Зед. — Город с тёмной историей. Историей убийств. Пропавших женщин. Убийцы, который ушёл в могилу, не раскрыв их местонахождения.

— Этот маленький засранец! — кричит София, уже пробиваясь сквозь толпу. — Зед! Выключи это!

— Но есть один секрет, одна загадка, которая наконец может быть разгадана. И сегодня вечером, благодаря подкасту «Освободите воробьев», это произойдёт.

Глава 37

Позвольте мне рассказать вам о Габриэль

У меня кровь стынет в жилах.

ЧтоделаетЗед?

Что ему известно?

— Что происходит? — Коннор оглядывается, пытаясь понять, розыгрыш это или нет.

У меня такое чувство, что это гораздо, гораздо хуже, чем розыгрыш.

Самодовольный голос Зеда продолжает разноситься из динамиков, его тон почти радостный.

— Мы все знаем историю Габриэля Торна. Мы все знаем его преступления. Мы все знаем имена его жертв. Мы знаем, что он держался особняком, держал семью своей свояченицы, Шипли, на расстоянии.

При звуке её фамилии Жасмин начинает трястись от гнева.

— Боже мой! Этот психопат и его грёбаная одержимость! Он разрушает всю презентацию ежегодника!

Мой желудок горит, тошнота подступает к горлу с каждым словом Зеда. Люди вокруг нас напрягаются, их внимание приковано к экрану. Я делаю глубокий, успокаивающий вдох, как учила меня доктор Уилмер.

— Но его семья, Торны, его жена и дочь — он утверждает, что заботился о них, — монотонно продолжает Зед, делая паузы между словами, чтобы создать драматическое напряжение.

Я думала, он ведёт прямой эфир, но когда я вижу, как Зед преграждает путь разъярённой Софии у края сцены, я понимаю, что запись была сделана заранее.

— Что мы знаем о его семье? Ну, мы знаем, что его жена мертва. Её жизнь забрал тот самый человек, который утверждал, что любит её. Но его дочь...

Вдох, который я только что сделала, замирает в лёгких. Мне кажется, что по моим венам сейчас течёт лёд.

— Итак, давайте поговорим о самом большом секрете, который этому городу ещё предстоит раскрыть. Её зовут Габриэль Торн.

Стены начинают смыкаться вокруг меня. В спортзале темно, слишком темно, чтобы кто — то мог увидеть панику, которая, должно быть, написана на моём лице, но я внезапно остро осознаю всё вокруг. Мерцающий свет проектора. Шёпот. Тихий гул кондиционера. Всё слишком громко, слишком резко.

У края сцены мелькает движение. Пока София продолжает кричать на Зеда, мистер Хикс и мисс Стейнфельд поднимаются по коротким ступенькам, их силуэты движутся по экрану, который до двух секунд назад был застывшим на фотографии Старлинга.

Теперь картинка меняется.

Изображение младенца в розовом комбинезоне, закутанного в белое одеяло.

Этот младенец — я.

Я проглатываю шокированный вздох. Откуда у него это фото? Я почти уверена, что оно было в бабушкиных коробках, которые Мэгги отправила на хранение.

— Позвольте мне рассказать вам о Габриэль. Её отец убил шесть женщин. Семь, включая её собственную мать. Но вопрос в том — кто она на самом деле? Просто ещё одна жертва или она скрывает нечто более тёмное? Правда ближе, чем вы думаете...

Фото младенца сменяется фотографией малышки. Маленькая девочка с тонкими тёмно — рыжими волосами, в жёлтом платье, вцепившаяся в ногу отца.

Все мое тело пылает. Каждая мышца напряжена, каждый нерв пронизан адреналином. Не знаю, то ли меня сейчас стошнит, то ли я упаду в обморок. Мои кузены не замечают моего внутреннего смятения. Жасмин больше не ругает Зеда за испорченный ежегодник. Они с Коннором смотрят на экран, совершенно не подозревая, что я на грани.

Слайд — шоу продолжается. Одно изображение сменяет другое, год за годом, мелькают перед глазами у всех. Мое детство предстает перед всеми во всей красе. В спортзале стоит гробовая тишина. Все внимание приковано к экрану. Даже София и учителя не так настойчиво отчитывают самодовольного Зеда.

— При рождении ее назвали Габриэль Торн, — вещает он мрачным голосом, и следующее фото превращается в изображение свидетельства о рождении.

Моё.

Общий план сменяется крупным. Имя Габриэль Торн.

— А затем, — говорит Зед, — когда ей было семь лет... — Ещё одна драматическая пауза. — Она перестала существовать.

Следующее фото — я в возрасте семи лет. Экран снова замирает, и я смотрю на себя во втором классе. У меня нет двух передних зубов.

Мой взгляд отчаянно мечется в сторону в поисках выхода, но каждый выход кажется в миле отсюда. Двери спортзала, окна,

— Но люди просто так не исчезают, правда? Нет, они перерождаются.

Семилетняя Габриэль исчезает, уступая место другой фотографии. Случайный снимок рыжеволосой девушки в джинсах и ботинках на платформе.

Я.

Я сглатываю, пытаясь подавить панику, но она сгущается и растёт, обвиваясь вокруг моего горла, как лианы, грозя задушить меня. Я перевожу взгляд на двери. Мне нужно уйти. Мне нужно исчезнуть.

Но как только я начинаю двигаться, Жасмин хватает меня за руку, дёргая назад.

— Райан? — говорит она, глядя то на меня, то на экран. — Что происходит?

В слайд — шоу есть ещё одно изображение. Последний гвоздь в крышку гроба. Фото снова превращается в документ. Бумага о смене имени, которую подала моя бабушка.

На крупном плане — моё старое имя.Габриэль Торн.

Затем — новое.

Райан Мэйфейр.

Мир начинает кружиться, всё расплывается, кроме моего имени на экране. А затем свет внезапно включается, проектор гаснет. По спортзалу проносятся вздохи и шёпот. Лица поворачиваются ко мне, когда люди начинают складывать кусочки воедино.

Мой секрет перестал быть секретом.

Я не могу дышать. Чувствую, как пот стекает по шее. Сердце колотится так громко, что заглушает все вокруг.

Прежде чем я успеваю сбежать, виновник торжества выходит на сцену с микрофоном и широкой улыбкой.

— Эй, Райан, — зовёт Зед, ухмыляясь, когда находит меня в толпе. — Или ты предпочитаешь Габриэль?

Я отшатываюсь, слова застревают в горле. Всё, что я вижу, — ошеломлённые лица моих кузенов, одноклассников. Эверетта. Людей, которых я так старалась держать в неведении. В тот миг, прежде чем вся тяжесть обрушивается на них и на их лицах отражается шок, я чувствую, как всё внутри меня разбивается вдребезги.

Пути назад нет.

Их выражения меняются. Превращаются в ужас, отвращение, гнев. Я перевожу взгляд с Коннора на Жасмин, желая оказаться где угодно, только не здесь. Камера пыток была бы предпочтительнее. Я не уверена, что выйду из этого спортзала живой.

Черты лица Жасмин искажаются от чувства предательства.

— Ты нам лгала! Всё это время ты была... ты... Дядя Психопат — твой отец?

Коннор не торопится с обвинениями, но его подозрительный взгляд не внушает оптимизма.

— Это правда, Райан?

— Конечно, правда, — рявкает Зед в микрофон. — Я знаю, вы все смотрите на меня свысока, думаете, я какой — то неудачник, но «Освободите воробьев» не проводит халтурных расследований. Райан Мэйфейр — это Райан Шипли. Нет никакого отца в Европе. Она жила с Аннет Мэйфейр в Аллентауне, Пенсильвания, пока Аннет не скончалась. Аннет, — высокомерно говорит он, — которая также является матерью Мэгги Шипли и Сары Торн.

Я перестаю слушать противный голос Зеда и умоляюще смотрю на кузенов.

— Мне так жаль. — Мой голос тихий, он ломается под тяжестью их неверия. — Ваши родители заставили меня пообещать не рассказывать вам. Они думали, что если вы узнаете...

Прежде чем я успеваю закончить, кто — то даёт мне пощёчину.

Я отшатываюсь от боли, ожидая, что это Жасмин ударила меня.

Но это Никки.

Сестра Эверетта бросается на меня, вне себя от ярости.

— Твой отец убил мою мать, а ты думала, что мы не заслуживаем знать? Гребаная сука!

Щека горит от ее удара, я начинаю пятиться, но вдруг замечаю Эверетта. Его лицо бледное от ужаса.

— Ты чёртова лживая сука! — визжит Никки.

Она снова бросается на меня, и прежде чем я успеваю среагировать, она вцепляется в мои волосы. Я вскрикиваю, борясь с ней, пытаясь оторвать её от себя. Чьи — то руки пытаются разнять нас, но я ничего не вижу сквозь пелену боли и замешательства.

— Никки, хватит! — кричит кто — то, но она уже не слушает. Она толкает меня, её красные ногти впиваются в мою руку.

Я чувствую, как во мне закипает собственный гнев, смешиваясь с унижением и страхом. В порыве отчаяния я сильно толкаю её, высвобождаясь из её хватки, и она спотыкается, прежде чем снова обрести равновесие.

В зале стоит шум, все взгляды прикованы к нам. Шепот и обвинения сливаются в оглушительный гул. Дети снимают все на телефоны, направляя их на меня и Никки. Сопровождающие бегут к нам, пытаясь разнять драку, но их голоса едва слышны из — за шума.

На меня устремлены взгляды со всех сторон — осуждающие, обвиняющие. В нескольких метрах я замечаю Натали Сингх, которая смотрит прямо на меня. Перевожу взгляд на сцену: Зед стоит с гордой осанкой, расставив ноги, точно король, обозревающий своих подданных. Ему это нравится. Постановка. Драма и громкое разоблачение. Он, наверное, планировал это неделями.

Смаргивая слезы, я убегаю с танцпола, отчаянно желая скрыться.

— Райан, — слышу я чей — то голос.Чейз.

Я не обращаю на него внимания и проталкиваюсь сквозь толпу. Когда я наконец вижу табличку «Выход», меня охватывает облегчение. Я выбегаю из зала и, спотыкаясь, иду по освещенному флуоресцентными лампами коридору. Я все еще пытаюсь сдержать слезы, когда рядом со мной появляется Чейз и обнимает меня за плечи. Я позволяю ему это сделать, потому что у меня больше нет сил сопротивляться.

— Пошли, — шепчет он мне на ухо. — Я отвезу тебя домой.

Я вырываюсь из его объятий.

— Нет.

Моя кожа горит от унижения, которое я испытываю из — за того, что только что произошло, и я на грани панической атаки. Чейз чувствует это и подходит ближе, протягивая руку, чтобы погладить меня по щеке.

Его голос звучит тихо:

— Ты в порядке, Шипли. Всё хорошо.

Но я не в порядке.

— Вы издеваетесь надо мной? — раздаётся недоверчивый голос позади нас.

Мы поворачиваемся к дверям спортзала, где стоит Эверетт со сжатыми челюстями. Он видит, как рука Чейза соскальзывает с моего лица, и понимает, что это был явно интимный момент.

— Я такой грёбаный идиот, — выплёвывает он, глядя на нас. — Теперь я понимаю, Райан. — Он начинает смеяться. Горько и побеждённо. — Как долго это продолжается?

— Я... — заикаюсь я, затем смотрю на Чейза, не зная, что сказать.

— Как долго вы мне лгали? — требует Эверетт.

— Эв, всё было не так... — начинает Чейз.

Эверетт перебивает его.

— Пошёл на хрен, Чейз. Вы оба.

Обретя голос, я делаю шаг к нему, пытаясь объясниться.

— Эверетт, пожалуйста, просто послушай...

— Замолчи, Габриэль. Я не хочу слышать ни слова ни от одного из вас.

Моё сердце падает, когда я смотрю, как он уходит. В течение нескольких душераздирающих секунд в коридоре повисает тишина. Я проглатываю ком боли в горле и поворачиваюсь к

— Я, пожалуй, всё — таки приму то предложение о поездке домой.

Глава 38

В его тени

Дом Шипли — зона боевых действий. Или, скорее, зона холодной войны. Прошло несколько дней после танцев, но кажется, что последствия всё ещё разворачиваются. Жасмин отказывается делить со мной комнату, поэтому теперь она спит в гостиной. Она едва смотрит на меня, не говоря уже о том, чтобы разговаривать, а в редкие моменты, когда она открывает рот, она говорит родителям, что хочет, чтобы я убралась из дома. В дополнение к обиде Жасмин, Никки запрещено приходить в дом, потому что она напала на меня на танцах, и я почти уверена, что Никки сейчас даже не разговаривает с Жасмин, что только усиливает гнев моей кузины по отношению ко мне.

— Почему она должна оставаться здесь? Отправьте её обратно! Я не хочу, чтобы она была рядом с нами! — рявкнула она прошлым вечером посреди ужина, а затем выбежала, прежде чем кто — то успел вставить слово.

Дэн пытался сгладить ситуацию, но его попытки посредничества только подливают масла в огонь.

— Жас, пожалуйста, мы все здесь семья, — сказал он сегодня утром за завтраком, его голос был напряжён от усталости. Коннор молча сидел за стойкой, но при мольбе отца Жасмин вышла из кухни, не сказав ни слова.

Мэгги просто кажется подавленной. Она продолжает смотреть на меня с болью и жалостью в глазах, будто хочет сделать всё лучше для меня, но не знает как. Редко можно увидеть Мэгги без её самоуверенности.

Куда бы я ни повернулась, меня осуждают. В школе меня избегают, будто я заразная. Даже учителя обращаются со мной с неловкой, неудобной вежливостью, будто не знают, что сказать. Не помогает и то, что я официально стала любимой темой для разговоров в школе Крокетта — каждый шёпот затихает, как только я прохожу мимо.

Хуже того, новости о моей личности распространились за пределы Старлинга. Зед, тот мудак, который решил взорвать мою жизнь, на этой неделе не появлялся в школе. Он колесит по всем криминальным шоу, хвастаясь тем, что это он нашёл Габриэль Торн, когда никто другой не смог, и как бы меня это ни бесило, он заслуживает похвалы за свои навыки расследования.

— У этого парня было написано на лбу «ФБР», — хвастался Зед в интервью прошлой ночью. По телевидению. Парень выжимает свои пятнадцать минут славы до последней капли. — И я подумал, зачем какой — то случайной девушке тайно встречаться с ФБР? Именно тогда первый кусочек пазла встал на место, и я начал копать под Райан.

Оказывается, я совсем не убедила Зеда в тот день, когда сказала, что встречаюсь со своей «подругой». Он видел, как я уезжала с агентом Фостером, сложил два и два и начал распутывать сложную легенду, которую Мэгги и Дэн создали для меня. В конце концов это привело его в Аллентаун, где он связал Мэгги с бабушкой, а бабушку — со мной.

Я не знаю, как он это сделал, но он даже разыскал социального работника, который вёл моё дело после смерти родителей. Мои дела были засекречены, но каким — то образом Логану Зеллману удалось найти того, кто их рассекретил. Как всегда, он отказывается раскрывать свои источники, но признался в последнем интервью, что иногда нужно заплатить, чтобы люди заговорили.

Как только он узнал имя моей бабушки, ему было легко найти её ячейку. Он и там кому — то заплатил за доступ к нашему боксу. Мэгги уже устроила разнос владельцу склада за то, что он позволил украсть личные документы прямо у него из — под носа.

Теперь, когда моя личность стала общеизвестной, репортёры связываются с Шипли с просьбами об интервью. Подкастеры со всей страны продолжают появляться в школе, пытаясь устроить мне засаду. Адрес моей электронной почты каким — то образом стал общедоступным, и теперь мой почтовый ящик забит письмами от прессы, криминальных фанатов и простых людей, которые считают нужным сказать мне, что я буду гореть в аду за то, что сделал мой отец.

Весело.

Единственные люди, которые вообще разговаривают со мной в школе, — это Мар и Тай, но даже с ними теперь всё по — другому. Иногда я замечаю, как Мар настороженно смотрит на меня, будто она внезапно вспомнила, что мой отец убивал невинных женщин. Однако ни она, ни Тай не поднимают эту тему. Честно говоря, я думаю, они боятся спрашивать.

Чейз пишет постоянно, но большинство его сообщений остаются без ответа в моём телефоне. Он не заставлял меня говорить, когда вёз домой с танцев. Не требовал ответов. Я так благодарна ему за это. Я продолжаю говорить себе, что когда — нибудь всё объясню, но правда в том, что я боюсь, что он тоже будет меня осуждать. Стандартный режим Чейза — не осуждать, но это... откровение о том, что мой отец — серийный убийца... это слишком, чтобы кто — то мог это игнорировать.

Я не могу вынести мысли о том, что он будет смотреть на меня по — другому.

Эверетт, конечно, молчит. Я не слышала от него ни звука с той ночи. В этом семестре у нас нет общих уроков, и я даже не встречала его в коридорах. Он явно делает все возможное, чтобы избегать меня, и я слышала, что они с Чейзом тоже не разговаривают друг с другом, и это ранит меня сильнее, чем я готова признать.

Одним своим существованием я взорвала жизнь каждого.

В выходные после танцев раздаётся звонок в дверь. Я развалилась на диване, потому что больше не работаю в приюте для животных. Как трусиха, я уволилась — по переписке. От одной мысли о том, что мне придется встретиться с Джей — Пи, зная, что моя личность теперь не секрет, меня бросает в дрожь.

Из коридора я слышу голос дяди.

— Ответ — нет, парень. Убирайся с нашей территории, или я звоню шерифу.

— Да ладно, мистер Шипли. Вы знаете, что я прав. У неё есть история, которую мир должен услышать.

Я напрягаюсь при звуке противного голоса Зеда.

Какая наглость. Мало ему разрушений в моей жизни?

Мой гнев разгорается все сильнее, пока я слушаю, как Дэн пытается избавиться от Зеда. Но этот упрямый мерзавец стоит на своем. Он повышает голос, крича в дом:

— Габриэль! Я знаю, что ты там! Выходи и поговори со мной! Ты должна рассказать миру свою

Во мне вскипает ярость, о существовании которой я даже не подозревала. Не успеваю я опомниться, как выбегаю на крыльцо и оказываюсь лицом к лицу с ним.

— Как ты смеешь? Ты разрушил мою жизнь на глазах у всей школы, а теперь вообразил, что я дам тебе интервью?

Его самодовольное выражение лица почти не меняется. Он совершенно не раскаивается в содеянном. В том, как он публично опозорил меня.

— Слушай, — уступает он, — может, я переборщил с этим школьным разоблачением, но громкие постановки — это мой стиль, Райан. Это то, что держит людей в напряжении.

— Ты унизил меня.

Зед поднимает руки в тщетной попытке успокоить меня.

— Я не хотел тебя унижать. Это не личное. Просто... этого ждут люди. Они хотят историю.

Я фыркаю.

— Люди? Ты имеешь в виду своих подписчиков, слушателей подкаста? Ты превратил мою жизнь в кликбейт, Зед. Ты мудак.

— А ты дочь печально известного серийного убийцы. Это большая новость. Люди хотят услышать твою точку зрения.

— Твою точку зрения, ты имеешь в виду. Ты уже решил, кто я. И что бы ты обо мне ни думал, какую бы историю ты ни состряпал, всё это неправда.

— Я всего лишь пытаюсь найти ответы.

— Ты серьёзно? — Я делаю шаг вперёд, сжимая руки в кулаки. — Ты раскрыл мою личность ради просмотров. Это не ради ответов. Если бы тебя заботила правда, ты бы искал останки женщин, которых убил мой отец, способы помочь их семьям — таким людям, как Натали Сингх, Бенджамин Уайт, — а не устраивал бы мне засаду на моём крыльце.

Впервые Зед, кажется, действительно ошеломлён. Он смотрит на свои потёртые кеды Converse, затем вздыхает.

— Возможно, я перегнул палку, да. Но теперь я ничего не могу изменить. И мир не забудет о тебе, Райан. Лучше взять историю под контроль, пока кто — то другой не переиначил её.

— Спасибо, но мне не нужны жизненные советы от тебя.

Я уже собираюсь развернуться, как мне приходит в голову мысль. Я скрещиваю руки и подозрительно смотрю на него.

— Вчера в интервью ты сказал, что понял, кто я, после того как увидел меня с ФБР. Это действительно тогда ты понял?

— Ага. А что?

— Не раньше? — настаиваю я. — Ты не знал примерно в то время, когда мой отец покончил с собой? Это не ты отправлял мне все те сообщения?

— Какие сообщения?

— Те, где говорилось, что ты знаешь, кто я, и что ты раскроешь меня, если я не перестану искать тела.

Его лицо ничего не выражает.

— Я понятия не имею, о чём ты.

— Ты уверен?

Зед хмурится.

— Зачем мне тебя пугать? Мне нужно, чтобы ты продолжала искать тела. Если ты их найдёшь, я получу свою сенсацию. Это не та история, которую я стал бы саботировать.

Меня раздражает то, что я ему верю. Он прав. Если останки будут найдены, это только на руку «Освободите воробьев».

— Райан, — начинает он, и впервые с тех пор, как он здесь появился, в его голосе звучит искреннее раскаяние. — Извини за то дерьмо, которое я устроил на танцах. Я увлёкся.

— Увлёкся? Ты разрушил мою жизнь, Зед. — Я качаю головой с отвращением. — А теперь убирайся с нашей территории.

С этими словами я захожу в дом и захлопываю за собой дверь.

И как раз когда я думаю, что хуже уже некуда, на следующее утро снова раздаётся звонок в дверь. На этот раз я дома одна. Я размышляю, не проигнорировать ли его, но что — то толкает меня вперёд, и я открываю дверь и вижу на крыльце Натали Сингх.

— Привет, — выпаливаю я, застигнутая врасплох.

— Привет, — говорит она. — Думаю, нам стоит поговорить.

Мне удаётся кивнуть.

— Э — э, да, хорошо. Хочешь зайти?

Она кивает в ответ.

Я отступаю в сторону, впуская её, затем веду в гостиную, где она садится на один конец дивана. Я сажусь на другой, нервы бурлят в животе. Тишина затягивается, и чем дольше Натали молчит, тем больше я нервничаю.

— Почему ты никому не рассказала? — наконец спрашивает она. В её голосе нет ни обвинения, ни мягкости. Просто... нейтралитет. Я не ожидала этого.

Я сглатываю, в горле пересохло.

— Моя тётя не хотела. Она думала, что это вызовет слишком много шума. И... если честно, я рада, что она предложила держать мою личность в секрете. Я не хотела, чтобы меня осуждали за то, чего я не делала. Я просто хотела жить нормальной жизнью.

— Нормальной? — В её лице мелькает что — то — гнев, возможно? — Твой отец был монстром. Он убил мою мать. Он убил твою мать. Как твоя жизнь может быть нормальной?

Я сжимаю руки на коленях.

— Я знаю. Это было эгоистично. Но я не хотела, чтобы люди видели во мне только его дочь. Ты делаешь это сейчас, сравнивая меня с ним. Но я не он.

Её лицо смягчается.

— Я знаю, что ты не он. Но... ты понимаешь, каково это — жить в его тени?

Я киваю, не доверяя себе сказать что — то вслух.

— Я тоже. Каждый день с тех пор, как моя мать пропала, я живу в тени того, что сделал твой отец. Моей матери нет, и всё, что у меня есть, — эти недостающие кусочки. Я словно гонюсь за призраком.

Я прикусываю губу, чувствуя, как внутри поднимаются вина и стыд.

— Мне так жаль. Я хотела бы всё исправить.

— Мне не нужно, чтобы ты что — то исправляла. Но у тебя есть ответы, которых ни у кого из нас никогда не будет, и я думаю, ты должна поделиться ими с нами.

Паника захлёстывает меня.

— Но у меня их нет. Клянусь, Натали, я не знаю, что он сделал с их телами.

— Это не то, что я слышала.

Каждый мускул в моём теле напрягается.

— Что?

— Мы с отцом говорили с одним из агентов ФБР по этому делу. Агентом Кульпой. Он рассказал нам о предсмертной записке Габриэля Торна. О том, как он просил свою дочь присматривать за останками.

— Я понятия не имею, зачем он написал это в своём письме, — слабо говорю я. — Я ничего не знаю.

— Но, возможно, ты знаешь, — настаивает она. — Может, ты что — то видела или слышала, но не могла сложить кусочки воедино. Может, ты сможешь сложить их сейчас.

— Я пыталась, — признаюсь я. — ФБР убедило меня попробовать гипноз, чтобы посмотреть, всплывёт ли что — нибудь. У меня было два сеанса.

Её голос становится ироничным.

— Как человек, который прошёл обширную терапию после смерти моей мамы, я могу заверить тебя, что для достижения чего — либо требуется гораздо больше, чем два сеанса.

— Что, если гипноз никогда не сработает, сколько бы сеансов ни было?

— По крайней мере, продолжай пытаться. — Натали разочарованно качает головой. — Я не говорю, что ты что — то должна мне или другим семьям. Но ответы где — то там. Разве ты не должна найти их хотя бы ради себя?

Её слова остаются со мной до конца дня. Она права. Двух сеансов недостаточно.

Ядолжнапродолжать пытаться. Столько, сколько потребуется. Потому что, возможно, если я помогу семьям обрести покой, я наконец перестану чувствовать, что постоянно бегу от прошлого.

Возможно, я тоже смогу начать прощать себя.

Глава 39

Всё не так просто

На следующий день Мэгги соглашается забрать меня после школы и отвезти в Нэшвилл на приём, который нам удалось организовать из — за того, что у доктора Уилмер в последний момент освободилось окно. После последнего звонка я вскакиваю со своего места и практически бегу к своему шкафчику.

— Райан. — Голос Чейза прорезает шум в коридоре. Он подходит к моему шкафчику и бросает на меня виноватый взгляд. — Ты когда — нибудь поговоришь со мной? Нормальными предложениями, а не одним — двумя словами в сообщениях?

Я колеблюсь, не встречая его взгляда.

— Я не знаю.

Это заставляет его усмехнуться.

— По крайней мере, ты честна.

— Все меня ненавидят, Чейз.

Мы оба слышим, как устало звучит мой голос. Я чувствую себя побежденной.

— Я тебя не ненавижу, — тихо говорит он. Он подходит ближе, его рука касается моей.

— Нет? — Я всё ещё боюсь смотреть на него.

— Нет.

В коридоре никого не осталось, кроме нас двоих. Он подходит ближе, наклоняется, обхватывает мою щеку ладонью и, прежде чем я успеваю среагировать, прижимается губами к моим.

На секунду я позволяю себе раствориться в нём, почувствовать себя в безопасности, желанной. Но затем реальность обрушивается на меня, и я прерываю поцелуй.

— Не надо. — Я качаю головой, отступая. — Я не заслуживаю этого.

Он хмурится.

— О чём ты говоришь?

— Ты знаешь, что я имею в виду. — Я прикусываю губу, когда она начинает дрожать. — Мой отец был убийцей. Я... я запятнана. Для всех я навсегда останусь его дочерью. Это всё, что они когда — либо увидят во мне.

— Чушь. Это не то, что я вижу, когда смотрю на тебя.

— Но это то, что вижу я, — резко отвечаю я. — Постоянно. Я не знаю, как избавиться от этого. И я не заслуживаю... я не заслуживаю чувствовать себя хорошо. Я не заслуживаютебя.

Его челюсть сжимается.

— Нет. Ты не можешь решать за меня. — Он протягивает руку, но я снова отстраняюсь.

— Всё не так просто.

— Нет, просто. Мне плевать, что сделал твой отец. Это не делает тебя убийцей. Ты сильная, ты прошла через ад, и ты всё ещё здесь. Так что не говори мне, чего ты не заслуживаешь, потому что ты заслуживаешь гораздо большего, чем ты думаешь.

Мне так хочется ему верить, но стыд сдерживает меня.

— Может быть, однажды я в это поверю. Но не сейчас.

Я захлопываю шкафчик и отворачиваюсь, оставляя его стоять одного в коридоре. Заставляя себя не оглядываться, я спешу из школы к ожидающему внедорожнику Мэгги.

Доктор Уилмер смогла принять меня сегодня только при условии, что мы успеем к пяти, и я клянусь, моя тётя нарушает почти все ограничения скорости, стараясь доставить меня на терапию вовремя.

— Я буду ждать тебя здесь, — обещает Мэгги, когда доктор Уилмер встречает нас в приёмной.

Я благодарно киваю.

— Спасибо.

Минуту спустя я опускаюсь в кресло в кабинете доктора Уилмер, окружённая этими успокаивающими голубыми стенами и тихой музыкой для медитации.

Как обычно, доктор Уилмер сразу переходит к делу. Она устраивается в своём кресле и смотрит на меня своим спокойным взглядом.

— Давай подышим, — предлагает она. — Глубокие вдохи, хорошо? Вдох через нос... раз... два... выдох через рот... три... четыре...

Мы дышим вместе несколько минут, её голос успокаивающе жужжит, погружая меня в состояние расслабления.

— Сегодня я хочу попробовать зайти глубже, Райан. Ты не против?

— М — м — м, — бормочу я, сосредотачиваясь на ровном дыхании.

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты представила лестницу. Лестницу ровно с десятью ступеньками. Мы спускаемся по этим ступенькам. И с каждой ступенькой мир вокруг тебя становится всё тише и тише. Давай спускаться, Райан. Десять... девять... вдох через нос... восемь... семь... выдох через рот.

Я слушаю её голос, представляя, как спускаюсь по ступенькам, одна за другой. Моё сердцебиение, кажется, замедляется.

...три... два... один.

Неподвижность. Она вокруг меня. Всё неподвижно и тихо.

— А теперь я хочу, чтобы ты закрыла глаза, погрузилась в темноту.

Я делаю, как она говорит. За закрытыми веками ничего не видно.

— Вдох... выдох... А теперь... посмотри. Где ты?

— В папиной мастерской.

Солнечный свет покалывает мои закрытые веки. Он проникает через окна домика. Я смотрю на свои руки. Они маленькие. Испачканные краской. Синие и красные пятна.

— Я раскрашиваю скворечник, — говорю я ей.

— Ты одна или твой отец с тобой?

Я морщу лицо, пытаясь сосредоточиться на сцене.

— Расслабь лицо, — говорит доктор Уилмер своим спокойным тоном. — Не принуждай себя. Просто дыши. Сосредоточься на своём скворечнике.

Я смотрю, как рисую на деревянных рейках. Вижу свои маленькие ручки.

— Ой, да брось, ты просто так говоришь. — Женский голос. Смех.

— Я никогда не говорю просто так. Свет обожает тебя, Лия. — Голос моего отца.

Я резко вдыхаю.

— Ты в безопасности, Райан. Что ты видишь?

— Они разговаривают. Мой папа. Он разговаривает с Лией Деверо. — Трудно говорить сквозь шок. — Она в мастерской с ним. С нами.

— Кто такая Лия Деверо, Райан?

— Она... Он... Он убил её, — выдавливаю я. — Она одна из женщин, которых он убил. Почему она здесь?

— Можно я посмотрю? — звучит мой голос.

— Конечно, маленький воробушек.

Я шлёпаю по половицам в своих маленьких ярко — красных кедах и заглядываю через плечо отца на альбом для рисования у него на коленях. Я вижу изящный изгиб женской щеки. Тёмные волосы, спадающие на одно плечо.

Я поднимаю взгляд и улыбаюсь настоящей женщине.

— Таааакая красивая! — говорю я ей.

— Она сидит на табурете. Позирует для него. — Мой голос звучит далеко — далеко. — Он рисует её.

— Габби, — говорит

— Но я ещё не закончила раскрашивать свой скворечник.

— Он будет здесь завтра. Беги, маленький воробушек. И не забывай, ты не можешь сказать маме, что Лия заходила. Это будет сюрприз. Так что пока мы не сможем поделиться сюрпризом... — Он проводит пальцем по губам, имитируя застёгивание молнии.

— Это секрет! — Я застёгиваю свои губы на замок.

— Он заставляет меня уйти. Он хочет остаться с ней наедине.

Мой желудок начинает скручивать. Воспоминание раскололось, и теперь тьма начинает просачиваться наружу. Я чувствую, как она поглощает меня, заглатывает целиком.

— Боже мой, это был день, когда он её убил?

— Райан...

— Я была там в день её смерти? — Паника клокочет в горле. — Боже мой! Она была там, а я ушла! Я оставила её там умирать! Я оставила её умирать! Я...

— Райан!

Крепкие руки сжимают мои щёки, и я моргаю, открывая глаза. Доктор Уилмер стоит на коленях передо мной, её глаза полны беспокойства.

— Ты в порядке, — заверяет она меня твёрдым голосом. — Ты в безопасности. Ты в безопасности.

Она повторяет эти слова несколько раз, но они, кажется, не доходят до меня. Я не могу избавиться от того ужаса, что только что увидела.

Я видела мать Эверетта в мастерской моего отца. Я смеялась с ней. Я делала ей комплименты.

А потом обрекла её на верную смерть.

Когда мы возвращаемся домой в тот вечер, я эмоционально и физически истощена. Мэгги пыталась заговорить со мной по дороге из города, но мои голосовые связки отказывались работать. Теперь я бреду в спальню, которую раньше делила с Жасмин, желая только одного — спрятаться под одеялом и никогда не вылезать.

Как только эта мысль приходит в голову, Коннор стучит в дверь.

— Привет, — говорит мой кузен, просовывая голову внутрь. — Можем поговорить?

— Конечно.

Он плюхается на кровать сестры, прислоняясь к изголовью и вытягивая свои длинные ноги перед собой. Затем он смотрит на мою кровать, где я тереблю одну из декоративных подушек.

— Куда вы сегодня ездили? Папа ничего нам не сказал.

— У меня был приём в городе. — Из меня вырывается неловкий смех. — Меня вводили в состояние гипноза.

Коннор смотрит на меня.

— Э — э. Серьёзно?

— Ага. — Я вздыхаю. — Правда, единственное, чего мы этим добились, — я чуть не обделалась со страху.

Я почти рассказываю ему о Лии. О том дне в мастерской. О судьбе, на которую я обрекла её, когда вышла из того домика. Когда я побежала домой и не рассказала маме, что он рисовал Лию, потому что мне нравилось иметь секрет с папочкой.

Но я прогоняю признание, прежде чем оно успевает вырваться наружу.

Мой кузен выглядит так, будто хочет задать ещё вопросы, но вместо этого он замолкает. Я тоже. Страх внутри меня — это живое, дышащее существо. Коннор — один из немногих людей, который дал мне хоть малейший намёк на то, что он может простить меня за то, что я сделала, но теперь, когда я собираюсь проверить эту теорию, я боюсь, что могу ошибаться.

— Коннор, насчёт всего, что случилось... — Я колеблюсь. — Я не хотела тебя обманывать. Но когда бабушка умерла, и я узнала, что мне придётся переехать сюда, твои родители решили, что лучше будет сохранить это в тайне. Поэтому я...

— Эй, — перебивает он, мягко улыбаясь. — Я понимаю. Я знаю, почему так должно было быть. Я гей. Долгое время я думал, что лучше будет просто держать это при себе. Так что я знаю всё о восприятии людей, Рай. Не нужно мне рассказывать.

Я киваю. Он прав.

— Да, но быть геем обычно не причиняет вреда другим людям...

— Как и быть тобой. Твой отец был убийцеё. Не ты. Помнишь? Насколько я понимаю, ты невиновна. Мои родители просто пытались защитить нас и тебя.

Я позволяю его словам омыть меня, желая, чтобы остальной город поверил в это. Чёрт, я бы согласилась хотя бы на Жасмин.

— Спасибо, Кон, — говорю я, подтягивая колени к груди. — Но, защищая нас, мы причинили боль многим людям. Теперь эту ситуацию не исправить. Словно тень грехов моего отца простирается по всему Теннесси. Я никогда не избавлюсь от них, пока не уеду отсюда.

Он хмурится.

— Ты ведь не думаешь о том, чтобы уехать, правда?

— После выпуска, да. Мне здесь не место. Я никогда не должна была возвращаться. Я бы и не вернулась, но мне больше некуда было идти.

Коннор с грустью смотрит на меня.

— Джаззи одумается. Я обещаю. Эверетт тоже, возможно. Когда — нибудь.

Моё горло сжимается, мешая глотать.

— Возможно.

— Они одумаются, — говорит он, но в его голосе больше уверенности, чем я чувствую.

Наш разговор помогает снять часть тяжести с моей груди, но это не мешает мне ворочаться в кровати позже той ночью, когда каждая мысль и беспокойство сплетаются в тугой узел в моём сознании. Сеанс с доктором Уилмер разорвал меня на части, но также оставил ощущение, что я нахожусь на грани чего — то.

Когда я наконец засыпаю, сон начинается мягко, как дуновение ветерка.

Я в лесу, снова маленькая. Мой отец рядом, держит меня за руку, как всегда, когда мы гуляем по тропам вместе. В моих руках карта, нарисованная от руки на небесно — голубой компьютерной бумаге, измятая, покрытая маленькими птичьими символами, которые папа нарисовал сам. Каждый знак обозначает один из наших скворечников. Моё любимое занятие — переходить от одного к другому, проверять кормушки, досыпать семена, разглядывать деревья, проверяя, не появилось ли там каких — нибудь гнезд.

— Куда дальше? — спрашивает папа, его глаза блестят.

Я смотрю на карту — цепочка скворечников вьётся через лес, как дорожка из хлебных крошек. Я провожу пальцем по маршруту.

— Магнолиевая древесница!

Его пальцы сжимаются вокруг моих, тёплые и сильные, ведя меня по протоптанной тропе к...

Мои глаза распахиваются.

Я резко сажусь в кровати и оглядываюсь, моё сердце бешено колотится в груди. Я в комнате Жасмин, бледный утренний свет струится сквозь жалюзи. Будильник на тумбочке кузины показывает половину шестого утра.

Я лежу, глядя в потолок, тяжело дыша. Я всё ещё вижу карту в своём сознании, каждый маленький скворечник, каждый изгиб и поворот между деревьями.

Мой отец был прав всё это время.

Я знаю, где находятся тела.

Глава 40

Его прекрасные воробушки

Встав

На противоположной странице — карта.

Я смотрю на большой лист синей бумаги, на свои семилетние каракули, которыми я отмечала места, где папа вешал новый скворечник, и его почерк. Он отмечал, какие птицы поселились в каком домике. На карте десятки и десятки названий, но только три привлекают моё внимание.

Лазурная овсянка.

Магнолиевая древесница.

Пурпурный чечевичник.

Те же самые, что он упомянул в своей предсмертной записке. Как я и ожидала, они перечислены в небольшой группе в месте, расположенном в самой глубине участка. Я почти уверена, что помню те домики. Полосатый, как зебра, фиолетовый в чёрный горошек, с огромным солнцем, нарисованным на крыше...

Я достаю из сумки карандаш. Держа альбом на коленях, я провожу линию между первыми двумя скворечниками — лазурной овсянкой и магнолиевой древесницей. Ещё одну линию от магнолиевой древесницы к пурпурному чечевичнику. Замыкаю треугольник, соединяя пурпурного чечевичника с лазурной овсянкой.

И там, прямо в центре треугольника, находится один скворечник.

Красный кардинал.

Привет, мистер Красный.

Я выпрыгиваю из кровати, быстро одеваюсь и крадусь из спальни с картой в кармане и телефоном в руке. Мэгги и Дэн крепко спят, поэтому я не беспокоюсь о том, чтобы разбудить их, и до будильника ещё рано. Они не встанут ещё минут тридцать, что даёт мне достаточно времени, чтобы улизнуть.

Но я кое — что забыла. Жасмин спит в гостиной. И поскольку ее не будят мои кошмары, она не носит беруши, а значит, она шевелится, как только я прохожу мимо дивана.

— Райан? — бормочет она.

Чёрт.

— Спи дальше, — говорю я ей. — Я иду подышать воздухом.

Подушки дивана скрипят, когда она переворачивается. Во мне вспыхивает облегчение. Она поверила.

Я зашнуровываю ботинки в прихожей и выхожу через заднюю дверь, набирая номер Чейза.

Он звучит сонно, когда отвечает.

— Райан?

— Привет. Я знаю, что сейчас ужасно рано, и мне очень жаль, что я разбудила тебя, но можешь приехать за мной? Мне нужна твоя помощь.

— Что случилось?

— Я объясню, когда ты приедешь. Пожалуйста, просто приезжай?

Он замолкает. Затем:

— Хорошо. Буду через десять минут.

— Можешь позвонить Эверетту и попросить его тоже приехать? Скажи ему, что это очень важно. Умоляй его, если понадобится.

Ещё одна пауза.

— Да, круто. Конечно, — наконец отвечает Чейз. — Я могу это сделать.

— Спасибо. Я встречу тебя в конце подъездной дорожки.

Я заканчиваю звонок и иду в отдельно стоящий гараж, который Дэн всегда оставляет открытым. Внутри я нахожу пару лопат. Пока я оглядываюсь, пытаясь решить, что ещё мне нужно, в гараж входит фигура. Коннор появляется в спортивных штанах и старой футболке «Титанов», его ботинки не зашнурованы.

— Какого чёрта ты здесь делаешь? — спрашивает он.

Я замечаю движение и оборачиваюсь, чтобы увидеть Жасмин. Видимо, она не купилась на мою отговорку о свежем воздухе.

— Ничего, — лгу я. — Вам стоит вернуться в постель.

Жасмин фыркает. На ней клетчатые штаны и майка с кофтой поверх, на ногах кроссовки.

— Я так не думаю. Ты выносишь лопаты на рассвете. Не подозрительно?

— Просто забудьте, что видели меня. — Я пытаюсь пройти мимо них.

— Не — а, — говорит Коннор, хватая меня за запястье. — Джаззи рассказала мне, что случилось той ночью, когда вы ездили на лесопилку. Ты никуда не пойдёшь без меня.

— И без меня, — говорит она, хотя и неохотно.

Я смотрю на них. Твёрдость в их глазах говорит мне, что они не отступят.

— Ладно, — ворчу я, протягивая Коннору лопату. — Пошли.

Мы идём по подъездной дорожке и останавливаемся у почтового ящика. Мои кузены смотрят на меня в ожидании объяснений. Но я не даю их. Вскоре я слышу отдалённый гул двигателя, а затем Чейз подъезжает на своём мотоцикле. Мгновение спустя подъезжает пикап Эверетта.

Жасмин переводит взгляд на меня.

— Что происходит?

Эверетт выпрыгивает из машины и подходит к нам, его глаза сужаются от подозрения, когда он замечает лопаты.

— Что это? — спрашивает он.

Я делаю вдох, оглядывая маленькую группу.

— Это может быть ничего, и я клянусь, я не пытаюсь никого обнадёживать — особенно тебя, Эверетт. — Я выдыхаю. — Но я думаю, что знаю, где находятся тела.

Полчаса спустя мы стоим в лесу за моим старым домом и изучаем треугольник, образованный тремя скворечниками. После того как я рассказала им о предсмертной записке отца и показала карту скворечников, все согласились, что это многообещающее предположение. Домик красного кардинала висит прямо над нашими головами, но я понятия не имею, означает ли это, что нам нужно копать прямо там, где мы стоим. Тем не менее, это лучшее место для начала.

Поскольку у нас только две лопаты, и нас пятеро, парни делают большую часть работы, меняясь, когда кто — то слишком устаёт. Когда земля у наших ног ничего не даёт, мы расширяем зону раскопок, и за короткое время мы накапываем ям повсюду, но ничего не находим.

Когда наступает очередь Эверетта отдыхать, он падает рядом со мной.

— Думаю, это безнадёжно.

Я прикусываю губу.

— Извини. Зря я вас сюда притащила.

— Нет, — говорит он, откидываясь на мягкую землю. — Я хотел приехать. Я хотел поговорить с тобой. И сказать тебе, что мы с Чейзом в порядке. Никто и ничто не заставит меня отказаться от нашей дружбы.

Я испытываю облегчение.

— Хорошо. Я рада это слышать. И, если это имеет значение, я никогда не хотела тебе врать. О том, кто я. Мои тётя и дядя думали, что лучше сохранить это в тайне. — Я сглатываю. — И я не знала, кто ты. Не до той ночи, когда мой отец покончил с собой, и я увидела реакцию Никки. Когда я узнала правду, я поняла, что должна была остановиться.

Он собирается что — то сказать, когда Чейз протягивает лопату и зовёт:

— Меняемся, мужик. Я выдохся.

Эверетт встаёт и ухмыляется ему.

— Тебе нужно бросить курить. Твоя выносливость скажет тебе спасибо.

Ухмыляясь в ответ, Чейз достаёт из кармана сигарету из пачки Marlboro и зажимает её между губ.

— У меня есть выносливость там, где это важно.

Он садится рядом со мной и зажигает сигарету. Я смотрю, как он выпускает облако дыма.

— Спасибо, что приехал, когда я

— Всегда, — шепчет он в ответ, и что — то тёплое и сладкое разливается у меня в груди.

Через несколько минут Коннор бросает лопату и потягивается.

— Забудьте. Это пустая трата времени.

Все кивают, включая меня. Эта экспедиция с раскопками была полным провалом, и я чувствую себя полной дурой.

— Простите, ребята. — Я встаю со вздохом. — Я правда думала, что мы здесь что — то найдём.

— Всё нормально, — тянет Чейз. — Мне всё равно нечем было заняться. — Он тоже встаёт и бросает сигарету на землю.

— Чейз! — визжит Жасмин. — Ты хочешь устроить лесной пожар? Затуши!

Она указывает пальцем на окурок. Он начинает тлеть. Закатив глаза, Чейз наступает на него ботинком.

И раздаётся металлический звон.

Мы все смотрим на землю, затем друг на друга.

— Какого хрена? — спрашивает Жасмин.

Моё сердце бешено колотится, когда я смотрю, как Чейз снова бьёт ногой по земле.

Звон.

— Эй. Дай — ка мне лопату, — говорит он, кивая Эверетту.

Эверетт протягивает её, и парни начинают разгребать землю и сухие листья, пока наконец не показывается чёрная металлическая панель. Она размером примерно метр на метр, с защелкой с одной стороны и ручкой.

У меня перехватывает дыхание.

— Это люк?

Чейз отпирает замок и дергает за ручку. Дверь с металлическим скрежетом открывается, являя тёмный провал внизу.

— Вот это да, — выдыхает Коннор.

Мои чувства точно такие же. Я направляю свет телефона внутрь и вижу проход с крепкими стенами и лестницей, ведущей вниз как минимум на пятнадцать футов.

— Что это? — спрашивает Эверетт из — за моего плеча. — Какое — то бомбоубежище?

— Мне всё равно, — говорит Жасмин, отступая. — Я не пойду вниз.

— Ну а я пойду. — Чейз открывает люк до конца и начинает спускаться, не оглядываясь.

Немного помедлив, я следую за ним, а за мной — Коннор. Я не уверена, идут ли Эверетт и Жасмин. Я слишком сосредоточена на том, что впереди. Когда я достигаю последней перекладины, Чейз протягивает руку и помогает мне спуститься на землю, затем направляет свет телефона по коридору. Он такой узкий, что ему приходится поворачиваться боком, чтобы пройти, но он, кажется, уходит дальше луча фонарика.

Я иду за Чейзом. Проход выложен грубым камнем и землёй, и вскоре мы натыкаемся на бумаги, приколотые к стенам.

Рисунки.

Женщин.

Я видела работы моего отца раньше и узнаю их сейчас.

Это работы Габриэля Торна.

— Боже, — шепчу я, замирая. — Боже мой. Это оно. Это его место.

Мои ноги отказываются двигаться. Чейз, должно быть, чувствует это, потому что тянется назад, его рука ищет мою. Он переплетает наши пальцы и сжимает их.

— Всё в порядке, — хрипло говорит он, ожидая, пока я подам знак, что готова идти дальше.

Сделав несколько глубоких вдохов, я киваю.

— Я в порядке. Пошли дальше.

Он двигается медленно, и я следую за ним, пыль и паутина застилают мне глаза. Вскоре Чейз останавливается. Я заглядываю через его плечо и вижу массивную металлическую дверь.

Громкий скрип разносится по тесному коридору, когда он открывает дверь, и затем в лицо мне ударяет волна влажного, зловонного воздуха.

— Чёрт, — бормочет Чейз, направляя фонарик внутрь.

Я чувствую, как его тело напрягается, прежде чем он поворачивается ко мне.

— Райан, — цедит он, сжимая мою руку. — Думаю, тебе стоит вернуться.

Он от чего — то меня защищает. И как бы мне ни хотелось ему довериться, меня тянет к этому, и я качаю головой, испытывая болезненное любопытство, смешанное со страхом.

— Нет. Я хочу видеть.

Позади меня Коннор спрашивает:

— Что там, чувак?

Чейз продолжает смотреть на меня.

— Ты уверена?

Я сглатываю, уже зная, что, что бы ни ждало меня за этой дверью, я никогда этого не забуду. Это пугает меня, но я говорю себе, что это лучше, чем ничего не знать, лучше, чем все эти годы мучений.

— Пошли, — твёрдо говорю я.

Мы заходим в комнату, и мне приходится прикрыть рот, чтобы не вдохнуть эту вонь — старую, затхлую и густую. Первое, что я вижу, — это гигантские птичьи клетки. Они больше тех, что я видела много лет назад.

В каждой из них — скелет.

Все они — лишь кости. На некоторых есть украшения. Их волосы длинные и всклокоченные, глазницы пусты. Пальцы некоторых всё ещё обхватывают прутья.

Они были заперты здесь, в больной коллекции моего отца.Его красивые воробушки.

Когда я становлюсь свидетелем этого гротескного зрелища, я внезапно вспоминаю, что он сказал мне, когда мне было семь, когда я смотрела, как он строит одну из своих мини — клеток.

— О, маленький воробушек. Почему у этих милых созданий не должно быть своего дома? — спросил он меня.

— Но, папочка, — запротестовала я, — в клетках они не могут свободно летать. Они в ловушке.

Он усмехнулся.

— Потому что некоторые птицы такие красивые, что они должны кому — то принадлежать. Иначе все бы захотели их. Они были бы в опасности.

Мой отец считал, что эти женщины были слишком красивы, слишком драгоценны, поэтому они должны были кому — то принадлежать.

Ему.

В его извращённом сознании он думал, что защищает их.

Вместо этого он убил их.

Я смотрю с отвращением, разглядывая все клетки, подвешенные к потолку на крюках. Одна, две, три... Боже мой, их так много. Они томились здесь. Возможно, он кормил их, заботился о них, своих маленьких воробушков. Но в конце концов...

— Господи, — стонет Коннор. — Господи, вот это да.

Я подношу руку ко рту, переходя от одной клетки к другой. Я не знаю, что чувствовать. Маленькая часть меня всегда надеялась, что это было какое — то большое недоразумение, что он был невиновен, защищал кого — то другого. Но это явное доказательство уничтожает всю надежду.

Мой отец действительно был монстром.

Мы все вздрагиваем от испуга, когда у двери раздаётся вздох.

— Какого хрена, — восклицает Жасмин, её безумный взгляд мечется по маленькому, затхлому помещению.

Ошеломлённый Эверетт стоит рядом с ней. Он застыл на месте, не двигаясь с порога, пока Жасмин спотыкаясь идёт к нам.

— Смотрите, — хрипло говорит Чейз. — На всех клетках снизу есть таблички.

Он прав. На табличке у основания каждой клетки выгравировано имя. Коннор стирает пыль с одной кончиком пальца, читая имя вслух.

— Воробей Лидия.

Лидия Сингх. Первая жертва моего отца.

Одно за другим Коннор читает имена этих бедных душ, этих женщин, погибших от рук моего отца.

Воробей Вайолет. Воробей Джоанна. Воробей...

Боже, меня сейчас вырвет.

Я отвожу взгляд от клеток, не в силах больше это выносить.

Мой отец

Я изучаю стены, все фотографии и рисунки, которые он развесил по бункеру, возможно, чтобы сделать его красивым для своих маленьких воробушков. Картинки птиц, картинки самих женщин. В его сознании они были одним и тем же. Все красивые. Всех он хотел оставить себе.

Я замечаю маленький деревянный столик, прижатый к стене, и подхожу к нему. Он покрыт пылью и завален стопками рисунков, а также на нём лежит кожаный дневник. Хотя я знаю, что не должна, я не могу остановиться. Я беру его, мои руки дрожат, когда я перелистываю страницы.

Лидия сегодня в меланхолии. Она ещё не понимает, почему она не может летать. Я объяснил ей, что её заперли в клетку для её же блага. Потому что я люблю её. Потому что я хочу, чтобы она была в безопасности.

У меня мурашки по коже. Он видел в них птиц, которых можно поймать, подержать, завладеть ими. Он верил, что оберегает их. Он думал, что совершает нечто благородное. Моё зрение затуманивается, когда я понимаю, что он вообще не видел в них людей.

Я не могу читать дальше. Я роняю дневник, отступая назад, как будто это что — то мерзкое.

— Мы не можем больше ничего трогать, — говорю я группе, мой голос срывается. — Нам нужно уйти и вызвать полицию. Сейчас же.

— Здесь только пять.

Мрачное наблюдение Чейза заставляет меня снова посмотреть на клетки.

— Чёрт, — говорит Коннор. — Да. Ты прав. Одной не хватает.

Я была так сосредоточена на разворачивающемся передо мной кошмаре, что не считала, но теперь, когда я обратила на это внимание, то сразу все поняла. За последнее десятилетие я выучила имена всех жертв, они засели у меня в голове так, что я могла бы назвать их во сне.

С бешено колотящимся сердцем я смотрю на Эверетта.

— Твоей матери здесь нет.

Глава 41

Птица, забывшая, что у неё есть крылья

Наше открытие распространяется по стране как лесной пожар. Крупные телеканалы отправляют своих лучших репортёров в Старлинг, чтобы осветить это дело и рассказать миру о подземелье с птичьими клетками посреди лесов Теннесси.

Куда бы я ни пошла, я чувствую на себе любопытные взгляды и слышу шепот, который резко стихает, когда я вхожу в класс. Несмотря на мои протесты, ФБР провело пресс — конференцию, на которой агенты Фостер и Кульпа приписали мне заслугу в раскрытии преступления. Фостер не преминул присвоить себе часть заслуг, ведь гипноз был его идеей, а мой последний сеанс спровоцировал сон — нет, пробудил воспоминание, которое помогло мне связать карту скворечников с телами.

Эверетт и Никки не ходят в школу с тех пор, как стало известно, что их мать не нашли в подземелье, и с каждым днем все больше теорий выходят из — под контроля. Форумы, новости, подкасты. Все это — постоянный, нервирующий поток домыслов. Некоторые пользователи «Освободите воробьёв» настаивают, что у моего отца наверняка была любовница; другие считают, что Лия Деверо уехала из города и инсценировала собственную смерть.

Моя самая нелюбимая теория — что у Лии и моего отца был роман. Каждый раз, когда я об этом слышу, у меня внутри все переворачивается. Мой отец был убийцей. Чудовищем. Я смирилась с этой мрачной правдой. Но роман... Почему — то мне это кажется неправильным. Кем бы он ни был, я искренне не верю, что он мог так предать мою мать. Он боготворил ее.

С другой стороны, если бы вы спросили меня до того, как мне исполнилось семь лет, я бы тоже не поверила, что он способен на убийство.

Хуже всего то, что мать Эверетта до сих пор не найдена. Мой отец признался, что убил ее. Он предоставил подробности, которые, по словам полиции, мог знать только убийца. Конечно, он солгал о стольких вещах — возможно, он солгал и об этом тоже. Но... зачем?

Я тону в вопросах, на которые нет ответов, когда агент Фостер спрашивает, можем ли мы поговорить.

Мы встречаемся в офисе моей тёти, так как это удобнее, чем ехать в офис ФБР в Нэшвилле. Когда мы садимся за стол Мэгги, Фостер достаёт из чёрной кожаной сумки коричневый кожаный дневник.

— Я подумал, тебе, возможно, захочется взглянуть на это, — говорит он.

У меня замирает сердце. Это тот самый дневник, который я нашла в подземелье отца.

Фостер протягивает его мне через стол с суровым выражением лица.

— Будь осторожна с ним. Его нужно вернуть в качестве улики.

— Понимаю. Спасибо.

Я не могу поверить, что он даёт мне доступ к таким важным уликам. Я касаюсь потёртой кожаной обложки, мои руки слегка дрожат. Я провела так много ночей, так много лет, гадая, кем на самом деле был мой отец. И теперь эта правда лежит здесь, в его собственном почерке.

Я открываю дневник, готовясь к тому, что могу там увидеть. Записи представляют собой смесь аккуратного, выверенного почерка и более небрежного, размашистого, намекающего на что — то более мрачное. Я пролистываю страницы с описанием скворечников, которые он строил, и бесконечными списками видов птиц, за которыми он наблюдал. Значение имеют только те страницы, на которых упоминаются его красивые воробушки.

Его жертвы.

У меня сжимается сердце, когда я читаю о том, как он выслеживал их, начиная с первой жертвы, Лидии Сингх, и заканчивая последней, Анабель Уайт.

А затем... Лия. Тела нет, значит, она не была его жертвой, но она часто упоминается в его дневнике.

Она заходила сегодня, чтобы посмотреть на свой портрет. Она в восторге от того, что сможет подарить его своим детям. Она любит этих детей. Но, думаю, недостаточно сильно. Она наблюдала, как я рисую, и я чувствовал ее присутствие всего в нескольких шагах позади себя. Тихое. Сначала мы не обменялись ни словом. Она была словно призрак — парила рядом, но никогда не задерживалась, то появлялась, то исчезала, словно не хотела задерживаться на одном месте надолго. А потом она заговорила. «Иногда, — сказала она, — мне кажется, что я должна быть где — то в другом месте. Я здесь в ловушке, понимаешь?» Я понял, что она имела в виду. И тогда я увидел, кто она такая. Птица, забывшая, что у нее есть крылья.

Он рисовал её, потому

Зачем ей понадобился портрет? Хотела ли Лия подарить Эверетту и Никки продуманный личный подарок... или что — то, что будет напоминать им о ней?

Проходит несколько страниц, прежде чем он снова упоминает Лию. Его почерк становится более хаотичным, сползая вниз по странице.

Она не заслуживает клетки. Я понимаю это лучше, чем большинство. Ей нужна свобода, а не эти стены и цепи. Я наблюдал, как она борется в ловушке, которую создала сама — семья, жизнь, к которой она чувствовала себя привязанной. И у неё был роман, она призналась мне в этом однажды ночью. Я, конечно, никогда не осуждал её. Я мог думать только о своей жене, о моей Саре, о том, как я был бы разбит, если бы она когда — нибудь отдалилась от меня. Но я не мог винить Лию. Я никогда не осуждаю птиц, которые жаждут вкуса жизни за пределами своих клеток.

Мое сердце бешено колотится, пока я читаю эти странные, почти поэтичные отрывки. С каждой строчкой я словно приоткрываю завесу над тем, каким он был — человеком, который видел в Лии врожденную силу духа и уважал ее, даже когда сам превратился в чудовище.

Я сглатываю и продолжаю читать.

Сегодня она сидела молча, как всегда, неподвижная, как смерть. Наконец она посмотрела на меня и спросила: «Если бы ты мог, ты бы все бросил?» Я ответила, что нет, не смог бы. Не с семьей. Я даже представить себе не могу, что потеряю ее. Но она покачала головой и сказала, что могла бы уйти, если бы только у нее хватило смелости. Сказала, что однажды может исчезнуть, просто раствориться без следа.

Я смотрю на Фостера, который наблюдает за мной с нечитаемым выражением лица.

— Лия сказала ему, что может уйти, — ошеломлённо говорю я.

— Если мы можем доверять словам твоего отца, то да, похоже, она доверилась ему в желании исчезнуть, возможно, чтобы сбежать от своей жизни.

Я смотрю в дневник, перелистывая другие записи. Большинство из них — маленькие фрагменты, мысли, едва связанные друг с другом, проблески его разума, его тьмы и его увлечения теми, кто хотел большего, чем жизнь, которую они имели. Затем я натыкаюсь на одну последнюю заметку, от которой по спине пробегает холод.

Говорят, что Лия пропала. Я знал, что это должно было случиться; я чувствовал, как она ускользает. Когда мне сказали, я подумал: «Может, она наконец обрела свои крылья».

Я закрываю дневник.

— Если мой отец не убивал её, зачем ему было говорить, что убил? Зачем ему признаваться?

Фостер пожимает плечами.

— Это вопрос на миллион долларов, не так ли? Хотя если ты читала его признание, он никогда не называл имён. После того как первые следователи нашли его рисунки, они надавили на него, попросили объяснить каждую жертву. Он просто сказал: «Я убил их всех». Он говорил расплывчато, почти пренебрежительно. Возможно, он хотел, чтобы они перестали спрашивать. О Лии, по крайней мере. Перестали копаться в её исчезновении.

Я откидываюсь на спинку стула, позволяя его словам осесть. Всё, что нужно было сделать моему отцу, — это сказать эти слова, и они перестали искать Лию. Как будто он дал всем завершение. Или, возможно, понимаю я, разрешение прекратить поиски.

— Что, если он знал, что она планирует уйти? — предполагаю я. — Может, он знал, что она покончила со всем здесь, с Джей — Пи, со своей семьёй, и поэтому позволил им всем думать, что она мертва.

Взгляд Фостера становится задумчивым.

— Это возможно. Из его записей ясно, что она ему нравилась. Возможно, он видел в ней что — то, даже себя. Если она действительно хотела исчезнуть, он мог дать ей это. Сделать это реальным, чтобы никто никогда не пошёл по её следу.

Кусочки пазла плавают в моей голове, каждый из них образует искажённое отражение человека, которого, как мне казалось, я знала. Мой отец, человек, который любил птиц, который говорил мне, что они созданы быть свободными. Он видел что — то в матери Эверетта, что — то дикое и неукротимое. Возможно, он чувствовал к ней что — то, признавал, что она не была создана для жизни в маленьком городке, связанная ролями и обязанностями, которые ей не подходили.

Если мать Эверетта действительно хотела сбежать, то мой отец подарил ей этот побег.

По — своему извращенный подарок.

Вернувшись домой, я застаю Жасмин, застилающую постель в нашей комнате. Я осторожно подхожу к своей кровати и бросаю сумочку на матрас.

— Привет, — нерешительно говорю я.

Она заканчивает надевать наволочку на подушку, затем поворачивается ко мне и говорит:

— Привет.

Выражение ее лица выражает смущение.

Я указываю на её кровать, пытаясь вести себя непринуждённо.

— Ты переезжаешь обратно?

Она кивает.

Затем она стонет. Громко.

— Боже мой, кузина. Я такая стерва, — выпаливает она. — Я настоящая стерва.

Её вспышка застаёт меня врасплох.

— Жас...

— Нет, — перебивает она, переполненная раскаянием, подбегая ко мне и беря мои руки в свои. — Подожди. Мне нужно, чтобы ты посмотрела мне в глаза и увидела, какая я стерва.

Вопреки себе я улыбаюсь.

— Прости, что я тебя игнорировала. Мне так жаль. Я не думаю, что ты психопатка, или что — то из тех ужасных вещей, которые я наговорила тебе на танцах. Я давно хотела извиниться, но не знала как. Мне было так стыдно за свою реакцию.

— Всё нормально, Жас. Я понимаю.

— Просто... это ведь и моя семья тоже, понимаешь? Мне было обидно, что меня исключили из семейной тайны. И я разозлилась. Это ослепило меня и помешало увидеть, что ты тоже жертва во всём этом.

— Нам не следовало скрывать это от тебя, — говорю я ей.

— Нет. Мои родители поступили правильно. Они хотели защитить нас. Я говорила с мамой об этом прошлой ночью. — Жасмин вздыхает. — Она боялась, что травля начнётся снова. В детстве это было так ужасно. Поэтому я понимаю, почему она это скрывала. Прости за всё, Райан.

— Всё хорошо, — снова говорю я.

— И чтобы ты знала, я была рада, что ты рядом. Ты как сестра, которой у меня никогда не было. — Она с надеждой смотрит на меня. — Мы можем начать всё сначала?

— Конечно. — И затем я делаю кое — что,

— Итак, — говорит Жасмин, когда мы отстраняемся. — Швейцария, значит? — Затем она ахает. — Райан! Марко вообще существовал?

Я сжимаю губы, чтобы не улыбнуться.

— Марко существует, — обещаю я. — Просто он живёт в Аллентауне, а не в модной школе — интернате в Цюрихе.

Она издаёт драматический вздох.

— О, слава богу. Я бы никогда тебя не простила, если бы ты выдумала себе парня. Шипли не настолько отчаянные, — заявляет она, и мы обе заливаемся смехом.

Когда отношения между мной и Жасмин налаживаются, моё настроение немного поднимается. Мэгги привозит домой жареную курицу, и мы проводим приятный семейный ужин, говоря о вещах, не связанных с делом Торна. Коннор и Жасмин рассказывают забавные истории о своих экзаменах по вождению. Мы говорим о моих планах после выпуска, вернее об их отсутствии, потому что я всё ещё понятия не имею, что буду делать. Мы говорим о том, как Дэн помог ещё одному сбежавшему подростку вернуться домой к семье, о доме, который Мэгги наконец смогла продать после нескольких лет поисков покупателя. После этого мы сидим за столом и играем в «Яхту». В общем, это был весёлый, беззаботный семейный вечер. Я забыла, какими они могут быть.

Я так хорошо провожу время, что остаюсь сыграть ещё одну партию с тётей и дядей, даже после того, как кузены отказываются.

Дэн выигрывает последнюю игру, выбросив три «Яхты» подряд, что, по моему мнению, является статистической аномалией.

Когда мы убираем игру и протираем стол, я наконец нахожу в себе смелость поднять вопрос, который не даёт мне покоя с тех пор, как я прочитала дневник отца. Я знаю, что рискую испортить наш чудесный вечер, но не могу остановить вопрос, срывающийся с моих губ.

— Как вы думаете, что случилось с мамой Эверетта?

Рука Мэгги замирает на полотенце, которое она держит. Мой дядя неловко ёрзает на стуле.

— Честно? — наконец говорит тётя. — Я думаю, она ушла от него.

— От Джей — Пи?

— Все в городе знали, что у Джей — Пи и Лии были... трудности, — медленно говорит она, тщательно подбирая слова. — Они поженились сразу после школы. Многие считали их идеальной парой, но к концу это была скорее маленькая деревенская сказка, которая теряла свою магию.

— Вы правда верите, что она сбежала? — спрашиваю я, глядя на них. — Что она оставила всё позади? Вы тоже так думаете, дядя Дэн?

Его взгляд на мгновение устремляется в окно. Он молчал с тех пор, как я подняла эту тему, но теперь заговорил хриплым голосом.

— Да. Я так думаю.

— Определённо ходили слухи о том, что она уходит, — говорит Мэгги. — Люди строили догадки. Некоторые говорили, что у неё был парень, которого она встретила в городе. Я думаю, она просто... хотела уйти. Она была несчастлива с Джей — Пи. Мы все это видели.

Дэн встаёт со стула, язык его тела всё ещё выражает напряжение.

— Пожалуй, я пойду спать пораньше, — говорит он, не глядя ни на кого из нас. — Завтра долгий день.

Когда он исчезает в коридоре, я поворачиваюсь к Мэгги.

— Как думаешь, Лия всё ещё где — то там? Жива?

— Я не знаю, дорогая. Я правда не знаю.

Глава 42

Проклятая

Чейз пишет мне после того, как все уснули, и задает случайный вопрос, от которого я улыбаюсь своему телефону.

Чейз:Хочешь покататься?

Я знаю, что должна сказать «нет». С тех пор как мы в последний раз разговаривали, ничего не изменилось. Я до сих пор не знаю, заслуживаю ли я такого человека, как он. И все же я не могу удержаться и печатаю ответ из двух букв.

Я:Да.

Хоть мне и не терпится улизнуть из дома, я усвоила урок: не стоит заставлять Шипли беспокоиться. Поэтому я легонько бужу кузину, чтобы сообщить, что иду на встречу с Чейзом.

— М — м — м, ладно, — бормочет Жасмин в полусне. — Просто держи телефон при себе. — Она зевает, уже более бодрая. — И раз уж мы снова разговариваем, я жду всех подробностей о том, как у вас с Чейзом всё случилось.

Я сдерживаю вздох. Это был лишь вопрос времени, когда она поймет, что я должна ответить на ее вопросы.

Я выскальзываю за дверь и спешу к концу подъездной дорожки, где на обычном месте меня ждет Чейз на мотоцикле. Он ухмыляется, увидев меня, и протягивает запасной шлем.

— Куда мы едем? — спрашиваю я, дрожа от холодного ночного воздуха.

— Никуда конкретно. Просто решил украсть тебя ненадолго. — Его голос становится хриплым. — Я скучаю по тебе.

Чейз не сентиментальный парень, так что это, наверное, самое приятное, что он когда — либо говорил мне. И будь я проклята, если от этих слов у меня не замирает сердце.

Я сажусь позади него, крепко держась, пока он мчится по пустой дороге. Несколько блаженных мгновений я слышу только рев мотора и чувствую тепло его тела сквозь куртку.

Когда он, наконец, останавливается на смотровой площадке неподалеку от Старлинга, вид открывается бесконечный, звезды рассыпаются по ночному небу во всех направлениях. Мы слезаем с мотоцикла, и я следую за ним к краю смотровой площадки, откуда мы можем видеть городские огни, мерцающие внизу.

— Итак, — говорит он, опираясь на перила, — ты ведь знаешь, что всё это не твоя ответственность? Всё, что он сделал?

— Скажи это всем остальным.

— Мне плевать на всех остальных. Они не правы. Ты не твой отец. Я не хочу, чтобы ты корила себя за его ошибки.

Я прячу улыбку. Чейз, кажется, всегда знает, что сказать, чтобы я чувствовала себя легче.

— Спасибо. Это помогает.

— Что помогает?

— Когда рядом есть кто — то, кто не смотрит на меня как на проклятую или что — то в этом роде.

— Ну, мы все в каком — то смысле прокляты, разве нет?

— Правда? Хорошо. Какое твоё проклятие?

Он смотрит на горизонт, и его лицо становится серьезным.

— Этот город. Он слишком маленький. Я чувствую себя здесь как в ловушке. Не могу дождаться, когда уеду.

— Значит, это действительно произойдёт? Твоё большое путешествие?

— Да. После выпуска. Я просто отправлюсь колесить по дорогам, посмотрю все штаты. В конце концов я выберусь за пределы страны и увижу все остальное. — Он подталкивает меня плечом. — Ты могла бы поехать со мной.

Он говорит это почти небрежно, как будто бросает мне дикое предложение, но проверяет мою

Я отмахиваюсь со смехом.

— О да, конечно. Мы с тобой помчимся навстречу закату?

— Почему нет? Ты говорила, что хочешь увидеть мир.

— Ты не серьёзно.

Он приподнимает бровь.

— Кто сказал, что нет?

— Ты просто говоришь это, чтобы поднять мне настроение или что — то в этом роде.

— Не — а. Я говорю это, потому что думаю, что это было бы весело. Ты бы фотографировала каждое место, которое мы посещаем. — Прежде чем я успеваю моргнуть, он притягивает меня между своих ног, засовывая руки в карманы моих джинсов. — Тебе бы понравилось.

Я подозреваю, что он прав.

— Ты разговаривал с Эвереттом? — спрашиваю я его.

— Немного, — признаётся он.

— Как он?

— Кажется, он в какой — то прострации. А Никки сходит с ума. Умоляет Джей — Пи подтолкнуть ФБР к новому расследованию исчезновения их мамы.

— Я видела одного из агентов ФБР сегодня. Он дал мне почитать дневник моего отца.

— Что там было?

— Честно говоря, там много бреда. Поток сознания. Но он довольно часто упоминал Лию. Она позировала для портрета. Вот почему все эти эскизы и рисунки с ней были найдены в его мастерской. И некоторые личные вещи — там был шарф, браслет. Она, наверное, просто забыла их там. — Я колеблюсь. — Якобы она сказала моему отцу, что у неё был роман.

— Думаешь, она сбежала с другим мужчиной?

— Возможно. Это теория моей тёти.

— Это значит, что она, вероятно, всё ещё жива, — замечает Чейз.

— Знаю. — Я выдыхаю. — Мне так жаль Эверетта, Никки и Джей — Пи. Такое чувство, что все в городе получили свой финал, кроме них.

— Давай больше не будем об этом говорить, — хрипло говорит он. — Не сегодня.

Прежде чем я успеваю сказать что — то ещё, он наклоняется, его губы зависают над моими. Мой пульс учащается в ожидании его следующего движения. Мне отчаянно хочется, чтобы он поцеловал меня, и я думаю, он знает об этом, потому что его губы изгибаются в улыбке, когда он прижимается своим ртом к моему. Это робкий поцелуй, будто он ждёт, что я отстранюсь, скажу ему, что не могу. Но у меня нет сил это сделать. Я таю в нём, позволяя его теплу и уверенности заполнить трещины, позволяя себе на мгновение поверить, что вся эта тьма не определяет меня.

Мы целуемся некоторое время, мягко, нежно и неторопливо. Когда мы наконец отстраняемся, он обнимает меня за плечи, и мы стоим у перил, глядя на звёзды.

Час спустя я уже собираюсь прокрасться обратно в дом через прихожую, как вдруг слышу приглушенные голоса на заднем дворе. На секунду мне кажется, что это мои кузены, но, подкравшись ближе, я понимаю, что это Мэгги и Дэн. Не знаю, что они здесь делают, но, судя по их голосам, они не в восторге.

–...я больше не могу так, Дэн. Просто скажи мне правду. Ты знаешь, что с ней случилось?

Я замираю.

Повисает пауза, а затем раздается усталый голос моего дяди.

— Мэгс, клянусь тебе. Я не знаю, что случилось с Лией.

Почему Мэгги думает, что он может что — то знать о...

Моё сердце бешено колотится, когда кусочки пазла встают на место. Я помню последний раз, когда слышала их ссору. Мне показалось, я слышала слово «интрижка».

Теперь я знаю, почему.

Я выхожу из — за угла дома во двор. Они оба резко оборачиваются. Глаза моей тёти расширяются.

— Райан. Дорогая. Что ты делаешь на улице?

Я игнорирую её, сосредотачиваясь на Дэне.

— У тебя был роман с Лией Деверо? — требовательно спрашиваю я.

С его лица сбегает краска. Он бросает взгляд на Мэгги, потом снова на меня, смирившись с неизбежным.

— Да. Был.

Я моргаю. По какой — то причине я не ожидала, что он признается.

— Дэн, — предупреждает Мэгги, но он качает головой.

— Всё в порядке, Мэгс. — Его взгляд снова встречается с моим. — Я не горжусь тем, что сделал, Райан. И хотя я не хочу стоять здесь и оправдываться, у нас с твоей тётей были проблемы. Близнецы были такими маленькими, требовали всего нашего времени. Мы были напряжены и уставали, и я чувствовал себя... нежеланным, наверное. Недооценённым. И это подтолкнуло меня к самой большой ошибке в моей жизни. Я чувствовал себя потерянным... — Он замолкает. — И Лия понимала. Она чувствовала то же самое.

— Ты изменил тёте Мэгги? — Мой голос дрожит. Это был человек, на которого я опиралась, которому доверяла больше, чем кому — либо здесь.

— Это было неправильно, — просто говорит он. — Я знал это тогда и знаю сейчас. Но это закончилось до того, как она исчезла. Что бы ни случилось с Лией, я не имел к этому никакого отношения.

— Почему ты никому не сказал?

Мэгги встревает, ее голос срывается.

— Потому что мы пытались оставить это позади. Ради детей, ради нас. Но теперь... теперь я не знаю, что думать. — Она поворачивается к мужу, её глаза жёсткие и полные гнева. — Если она не была одной из жертв Габриэля, то где она, Дэн? Где, чёрт возьми, она?

Его лицо искажается.

— Я не знаю. Но клянусь тебе, вам обеим, я никогда бы не сделал ничего, чтобы причинить боль Лии.

Я хочу доверять ему. Мне нужно. Но я продолжаю представлять Эверетта, его тихое горе, его бесконечные вопросы, и я понятия не имею, что думать.

Очевидно, Мэгги тоже.

— Возможно, ты не знаешь, что с ней случилось, но ты обманываешь себя, если думаешь, что не сыграл в этом роли. Она ушла от своей семьи.

— Я никогда не просил её уходить от Джей — Пи. Ни разу. Лия была свободной духом. Она делала то, что хотела. — Дэн заметно сглатывает, его кадык дрожит. — Мэгс. Я был честен с тобой во всём с того момента, как выбрал тебя. Выбрал нас.

Мэгги молчит несколько секунд. Наконец она качает головой и протягивает руку.

— Пошли, дорогая. Уже поздно. Пойдём спать.

Она затаскивает меня в дом, оставляя Дэна одного в темноте.

Я почти не сплю этой ночью. Мой лихорадочный разум постоянно меня будит, и к семи утра я признаю поражение. Я тихо одеваюсь и выхожу через прихожую, направляясь к тропе. Я иду быстрым шагом, надеясь увидеть Эверетта, но когда я нахожу лес тихим и безлюдным, я направляюсь к его дому, понимая, что я не просто хочу увидеть Эверетта. Мне нужно увидеть Эверетта.

Возможно, он не захочет меня видеть. Возможно, он

Джей — Пи впускает меня, пока собаки носятся вокруг наших ног, лая, чтобы привлечь моё внимание. Когда я наклоняюсь, чтобы погладить их, Джей — Пи улыбается и говорит:

— Рад тебя видеть, Райан.

— Я тоже рада вас видеть. — Чувство вины заливает мой желудок из — за того, как я внезапно уволилась из приюта после танцев в День святого Валентина. — Эверетт дома или он ушёл в школу?

— Он в душе. Только что вернулся с пробежки.

— Вы не против, если я поднимусь и подожду его?

— Конечно. Уверен, он будет рад тебя видеть.

Правда? К этому моменту Эверетт пережил столько эмоциональных потрясений, что я понятия не имею, что у него на уме.

Я почти у лестницы, когда останавливаюсь и смотрю на отца Эверетта. Мне внезапно приходит в голову, что во время моей встречи с Дэном и Мэгги прошлой ночью я забыла задать один важный вопрос.

Знал ли Джей — Пи об интрижке?

Этот вопрос так и вертится у меня на языке, но я заставляю себя промолчать. Не мне об этом говорить, по крайней мере без предварительной беседы с Эвереттом.

Тем не менее, я не могу удержаться от слов:

— Мне так жаль, что вы до сих пор не знаете, что случилось с Лией.

Боль вспыхивает в его глазах.

— Эв и Никки не слишком хорошо это восприняли. Полагаю, я их не виню. Но мне было тяжело сохранять спокойствие ради них.

Я подхожу к нему, колеблясь лишь мгновение, прежде чем неловко обнять его.

— Вы хороший отец, Джей — Пи.

— Спасибо, Райан. — Он похлопывает меня по плечам, прежде чем отстраниться. — Мне нужно покормить собак. Увидимся позже.

Поднявшись наверх, я сажусь на край кровати Эверетта, чувствуя, как внутри все сжимается от волнения. Как бы ему ни было больно, я должна сказать ему правду о своем дяде и его матери. Эверетта слишком долго держали в неведении по многим вопросам. Он заслуживает от меня только честности.

Пока я жду, мой взгляд блуждает по его комоду, и я замечаю маленькую коробочку. Деревянную, полированную, с замысловатым узором, выжженным на крышке. Она выглядит самодельной, не похожей на остальные его вещи. Там же стоит фотография в рамке — улыбающаяся семья Джеймсов. Джей — Пи, Лия, Эверетт и Никки. Они выглядят счастливыми.

Я подхожу, чтобы полюбоваться фотографией, а затем коробочкой, проводя пальцем по её краям. Она красивая. Любопытство берёт верх, и я поднимаю крышку.

На секунду я не осознаю, что вижу.

Когда холодное, суровое осознание наконец наступает, моё дыхание застревает в лёгких.

Это моё пропавшее ожерелье.

Мой медальон.

Ужас охватывает меня, когда я беру его в руки и с недоверием смотрю на бриллиантовый кулон в форме сердца на серебряной цепочке.

Как...

Зачем...

Мой мозг отказывается работать.

В коридоре раздаются шаги, и я оборачиваюсь к двери, в которой появляется Эверетт с влажными после душа волосами. Он замирает на месте, увидев меня. И то, что я держу в руках.

— Что?.. — Я едва могу выговорить эти слова. — Откуда это у тебя?

Он переминается с ноги на ногу, опустив взгляд, словно уже готовясь защищаться.

— Это... не то, что ты думаешь.

— Тогда объясни, — резко говорю я, чувствуя, как в груди нарастает гнев. — Откуда у тебя мое ожерелье? Оно пропало несколько месяцев назад.

Он выдыхает, наконец глядя мне в глаза.

— Никки взяла его.

Мой гнев уступает место неверию.

— Никки? Ты говоришь, Никки украла его?

— Она взяла его, когда была у вас дома, тусовалась с Жасмин.

— Жасмин...

— Нет, — перебивает он. — Жас не имеет к этому никакого отношения. Никки стащила его, когда Джаззи не смотрела. Она увидела бриллиант и попыталась продать его, но парень в ломбарде не взял его, потому что заподозрил, что он краденый, и не хотел проблем, если появятся копы. Она... — Эверетт тихо стонет. — Она много ворует. Ворует деньги у моего отца...

— Да, я знаю об этом. — Я качаю головой, снова начиная злиться. — Ты знал, что она взяла моё ожерелье, и не сказал мне? А когда оно ей больше не понадобилось, ты спрятал его вместо того, чтобы вернуть?

Он молчит.

— Я не могу в это поверить! Я... — Сдавленный вздох вырывается из меня, когда мне приходит в голову другая мысль. Если у Никки было моё ожерелье, возможно, она поняла, что кулон на самом деле крошечный медальон. Возможно, она смогла открыть его и увидела инициалы внутри.

Г. Т.

Помни... я знаю, кто ты, Габриэль Торн.

Никки знала, кто я, всё это время?

— Боже мой, — шепчу я, моё сердце колотится о рёбра. — Кто — то отправлял мне сообщения с угрозами. Говорил, что знает, кто я на самом деле. Это была твоя сестра, да?

Его молчание выводит меня из себя, а выражение лица почти не меняется.

— Боже мой. Это была она. Она открыла медальон, увидела мои инициалы и решила помучить меня. — Гнев обжигает меня изнутри, лицо пылает.

Не говоря ни слова, я бреду к двери.

— Райан, — зовёт он меня.

— Где она? — рычу я. — Где она, чёрт возьми?

Я вылетаю в коридор, топая к соседней комнате и распахивая дверь. Это определённо комната Никки, судя по одежде, разбросанной по полу, и косметике, разбросанной по туалетному столику, но там никого нет.

— Райан, остановись.

Я бегу к лестнице, Эверетт зовёт меня. Я игнорирую его, перепрыгивая через две ступеньки, такая злая, что чувствую вкус гнева. Я сверну Никки шею, когда найду её. Но сначала я должна её найти. Гостиная пуста. Кухня тоже.

Где она, чёрт возьми?

Я распахиваю входную дверь, но прежде чем я успеваю сойти с крыльца, Эверетт оказывается позади меня, хватая за руку. Я вырываюсь из его хватки, поворачиваясь к нему лицом.

— Где она?

— Она не приходила домой прошлой ночью, — устало говорит он. — Она редко бывает здесь с тех пор, как нашли тела.

Я все еще в ярости, меня трясет от пережитого. Никки Джеймс украла моё ожерелье и отправила те зловещие сообщения. Она тоже следила за мной и Жасмин на лесопилке? Нарочно пыталась напугать нас?

— Я не могу поверить, что она это сделала. Ты знал об этом?

От отсутствия его реакции у меня внутри все переворачивается.

— Скажи

Проходят секунды. Много секунд.

Пока наконец Эверетт не качает головой.

— Никки понятия не имела, кто ты, Райан. Не до танцев.

Хмурясь, я жду, пока он продолжит.

— Она украла ожерелье, да, нояоткрыл медальон. Я увидел инициалы внутри. Я сложил всё вместе.

Я отступаю на шаг, меня охватывает замешательство.

— Ты знал, кто я? До того, как всё раскрылось на танцах?

Он кивает.

— А сообщения?

Эверетт медленно выдыхает.

— Это был я.

Глава 43

Волна тьмы

Время замедляется и ползет, а не идет. Я не могу осознать то, что слышу. В горле так пересохло, что я едва могу выдавить слово.

— Это ты отправлял мне те сообщения?

— Да. — Эверетт кивает.

— Это ты был на лесопилке, следил за мной и Жасмин?

Он снова кивает.

— Зачем? Зачем ты так со мной поступил?

На его лице мелькают эмоции, которые я не могу понять.

— Ты не понимаешь...

— Тогда объясни! Скажи, зачем ты отправлял те сообщения. Зачем напугал нас до полусмерти на лесопилке. Чего ты надеялся добиться?

Эверетт снова замолкает. Это сводит с ума.

И чем дольше это длится, тем больше времени у моего разума, чтобы прокрутить назад каждую нашу встречу.

— Боже мой. — Меня внезапно тошнит. — Ты знал, кто я, когда водил меня на мост.

— Да, — признаётся он.

— И ты притворялся, что пытаешься узнать меня...

— Я не притворялся.

Мои глаза горят. Невыносимо щиплют.

— Я тебе вообще нравилась, Эверетт?

— Нравилась. Нравишься. — Он колеблется, и это говорит громче его слов. — Ты привлекла меня, когда мы встретились на тропе, когда я думал, что ты Шипли. Я никогда не притворялся. Я пригласил тебя на свидание, потому что хотел.

— Но? — натянуто спрашиваю я.

Он сглатывает.

— Но когда я узнал, кто ты такая, то, наверное, решил, что не помешает держать тебя поближе к себе и попытаться выяснить, что тебе известно..

Вот почему он так разозлился, когда я прекратила всё, понимаю я. Потому что я лишила его доступа к информации. И почему он постоянно пытался заставить меня говорить. Он хотел, чтобы я выдала свои секреты, потому что знал, что они у меня есть.

— Те сообщения, — говорю я, мой голос звучит слабо. — Зачем, чёрт возьми?

Он смотрит на крыльцо, запустив пальцы в волосы. На мгновение мне кажется, что он не ответит. И, может быть, какая — то часть меня надеется, что он не ответит.

Но затем он отвечает.

— Я не хотел, чтобы ты нашла тела.

Признание посылает дрожь по моему позвоночнику.

— Почему нет?

— Потому что, если бы ты это сделала, все бы узнали, что моей мамы там не было. Это вызвало бы вопросы, а я не хотел, чтобы люди начали копаться в этом.

Мой мозг всё ещё пытается сложить то, что он говорит.

— Ты хочешь сказать, что знал, что твоей матери нет в бункере моего отца? Ты знал, что она могла просто сбежать?

Вместо ответа он издаёт раздражённый стон и уходит от крыльца.

— Эверетт, — возражаю я, но он лишь ускоряет шаг и босиком идет по траве.

Я достигаю маленькой поляны как раз в тот момент, когда он опускается на скамейку перед колодцем желаний, закрывая лицо ладонями. Затем он поднимает голову и смотрит на колодец так, будто винит его во всех несбывшихся желаниях.

— Откуда ты знал, что твоя мать не была одной из жертв моего отца? — настаиваю я. Его глаза вспыхивают, встречаясь с моими.

— Райан.

— Да?

— Оставь это.

Ага, конечно.

— Нет. Я не оставлю это. Ты напугал меня до чёртиков, потому что не хотел, чтобы я или мои кузены искали тела. Откуда ты знал, что твоей матери там нет? Ты знал, что она жива всё это время?

— Она не жива. Она мертва. Она была мертва с того самого дня, как исчезла.

Воздух выходит из моих лёгких, и на секунду всё замирает. Я смотрю на него, пытаясь понять.

— Как... Зачем... — Я пытаюсь сформулировать связное предложение. — Она мертва?

— Это был несчастный случай, — тускло говорит он.

Моё тело покрывается мурашками, и мне приходится обнять себя, чтобы перестать дрожать.

— Какой случай?

Эверетт встаёт, шатаясь, направляясь к колодцу. Тревога закручивается в моём желудке, когда я смотрю, как он хватается за ржавую металлическую крышку.

— Что ты делаешь?

Он кряхтит, пытаясь сдвинуть ее с места. Она громко скрежещет, и этот звук раздается в тишине вокруг нас. Крышка едва поддается. Решительно нахмурившись, он просовывает пальцы внутрь и нажимает сильнее, его лицо напрягается от усилий.

— Эверетт, перестань.

Он игнорирует меня.

— Никто не открывал это десять лет. — Его голос напряжён. Он тяжело дышит, когда крышка наконец сдвигается, открывая тёмную, зияющую дыру. Он смотрит на меня. — Я спущусь первым.

— Что? Нет! Ты не полезешь вниз...

Он уже перекидывает ноги через край и ступает на металлическую лестницу, идущую по внутренней стороне колодца. Конструкция зловеще скрипит.

— Вернись, — говорю я, начиная паниковать. — Пожалуйста.

Он одаривает меня быстрой, неискренней улыбкой.

— Он мелкий. Всего около тридцати футов. Со мной всё будет в порядке.

Затем он исчезает, скрываясь в темноте внизу.

Я наклоняюсь, наблюдая, как его голова становится всё меньше, пока он совсем не исчезает.

После нескольких ударов сердца в тишине я собираюсь с духом и ступаю на лестницу, вцепляясь в перекладины так сильно, что у меня болят костяшки. У меня нет желания спускаться туда. Совсем. Но я волнуюсь за Эверетта. Я боюсь за него.

И я не уйду отсюда без правды.

Спуск кажется бесконечным. Я достигаю дна и вижу Эверетта, ждущего меня. Он стоит в маленьком пространстве с бетонными стенами, совершенно пустом. Никакого мусора. Никакой воды. Просто пустой пол другого оттенка серого, чем окружающие стены.

— Зачем мы здесь? — спрашиваю я, пытаясь игнорировать дрожь в голосе.

— Потому что я подумал, что так все станет реальным. Что она исчезнет. — Его взгляд скользит по бетонному полу. — Мы стоим на ней.

Из моих губ вырывается сдавленный звук. Господи. Часть меня хочет броситься обратно к лестнице и убраться отсюда к чёртовой матери, но я заставляю свои ноги оставаться на месте.

Я дрожу, осознавая тяжесть его слов.

— Что с ней случилось?

— Мне было семь. Я подслушал их разговор о разводе. Когда я спросил их, они сказали мне, что это правда. — Он звучит так, будто цитирует факты из учебника, а не свою собственную жизнь. — Мама сказала, что ей здесь не место. Она была несчастлива. С моим отцом. С... —

Волна сочувствия сжимает мою грудь. Я хочу взять его за руку, но боюсь, что это заставит его замолчать.

— Они усадили меня и сказали, что мама переедет в город, а мы с Никки останемся здесь с папой. Она сказала, что мы всё равно будем видеться, но я слышал в её голосе, что она не имела этого в виду. Она не планировала нас видеть. По крайней мере, не часто. — Горечь сочится из каждого его слова. — До того дня моя жизнь была идеальной. Моя семья была идеальной. И вдруг перестала. Я не мог этого вынести. Чувствовал, что весь мой мир рушится, поэтому я выбежал из дома. Я побежал сюда.

Я не знаю, к чему он ведёт, и моё сердце бешено колотится от всех ужасных возможностей, кружащихся в моей голове.

— Мама побежала за мной. Она пыталась утешить меня и сказать, что всегда будет рядом. Что всегда будет любить меня. Но я видел это по — другому. Я чувствовал, что она бросает нас. Я разозлился. Так чертовски разозлился. Когда она попыталась обнять меня, я оттолкнул её, и, я не знаю, наверное, я толкнул слишком сильно.

Я сдерживаю крик, рвущийся из горла.

— Я не хотел. Но она пошатнулась. И упала в колодец. — Эверетт морщится. — Я слышал звук, когда она ударилась о дно. Я звал её, но она, должно быть, умерла мгновенно.

— Боже мой. — Я подношу руку ко рту, чувствуя тот ужас, который он, должно быть, испытал в тот день.

— Я побежал за папой, — продолжает он, глядя в темноту вокруг нас. — Он вышел с фонариком, посветил вниз и увидел её там. Мёртвую. И тогда он сломался. Он просто... развалился. Это был её выбор — уйти от него. Он не хотел развода. Но он всё равно потерял её. Я забрал её у него, у всех нас.

— Почему вы не вызвали полицию?

Эверетт тихо стонет.

— Я хотел. Но папа заставил меня пообещать молчать. Он сказал, что никто не поймёт. Они подумали бы, что я сделал это нарочно, или что он сделал это, потому что она попросила развод. Он был в ужасе, Райан. Он сказал, что мы скажем всем, что она ушла. Он схватил меня за плечи и сказал: «Твоя мать ушла, ты слышишь? Она ушла! Повторяй за мной». Я был в оцепенении, поэтому просто повторял. Снова и снова. Она ушла. Она ушла.

— И всё? Вы хранили это в тайне всё это время?

— Я пытался убедить себя, что она действительно ушла. Я пытался просто забыть. — Его голос звучит надломленно. — Папа заявил о её исчезновении на следующий день, сказал, что будет подозрительно, если он этого не сделает. Начались поиски, и я чувствовал себя таким виноватым, зная, что все эти люди ищут её. А затем через несколько ночей приехала полиция. Твоего отца арестовали, и они нашли рисунки моей матери. Рисунки его жертв. Они сказали, что Габриэль Торн убил её, и папа согласился с версией полиции. Ему стало легче. Он думал, что это значит, что она упокоится в сознании людей. А Никки была всего лишь ребёнком; это дало ей завершение, которое ей было нужно. — Эверетт издаёт сдавленный смешок. — Кроме меня. Я знал. Я знал всё это время.

Наконец я беру его за руку, не только чтобы утешить, но и потому, что продрогла до костей и нуждаюсь в его тепле.

— После того как твой отец признался в убийстве тех женщин — и включил мою мать в этот список по какой — то необъяснимой причине — папа решил запечатать колодец.

Я резко вдыхаю, внезапно чувствуя себя запертой в клетке.

— Он залил его цементом?

Эверетт кивает.

— Я думаю, это был его способ похоронить её, раз у нас не было настоящих похорон.

Мы оба надолго замолкаем. И тогда я делаю единственное, что приходит мне в голову. Я обнимаю его.

— Ты считаешь меня монстром? — Его голос приглушён моими волосами.

— Нет, — шепчу я, сжимая его крепче. — То, что случилось, было несчастным случаем. Ты был ребёнком, маленьким мальчиком. Ты не хотел, чтобы это случилось.

— Тогда почему мне кажется, что это раздавливает меня? Почему мне кажется, что я постоянно борюсь с этой волной тьмы?

— Потому что это секрет. Он разъедал тебя годами. — Я замолкаю, тщательно подбирая слова. — Единственный способ избавиться от этой тьмы — сказать правду. Ты должен рассказать полиции, что случилось. Дай своей сестре настоящее завершение. Ей это нужно, и тебе тоже.

Он отстраняется, его голубые глаза полны боли и скорби.

— Пошли, — предлагаю я ему руку. — Выходим.

На этот раз я иду первой, поднимаясь по лестнице и стараясь не вздрагивать при каждом скрипе под моим весом. Добравшись до верха, я хватаюсь за цементный край колодца и вскрикиваю, когда он трескается у меня в руке. Я спотыкаюсь и едва не падаю.

— Я держу тебя, — говорит Эверетт, а затем он поддерживает меня, помогая выбраться.

Вместе мы идём обратно к его дому, чтобы найти Джей — Пи.

Перевод: t.me/thesilentbookclub

Глава 44

Ты делаешь это стоящим

В течение следующих нескольких недель всё начинает успокаиваться, так же как раны медленно затягиваются, но никогда не исчезают полностью. Проходит торжественная череда поминальных служб и похорон жертв моего отца. Я не посещаю ни одну из них. Я чувствую, что там мне не место, даже несмотря на то, что я одна из тех, кто нашёл их останки. Это означает, что я получаю одну пятую от награды.

Всего на пять минут.

Из своей доли в двести тысяч долларов я оставляю себе ровно столько, чтобы прожить год, пока не решу, что делать после выпуска. Остальное я прошу Натали и других членов семьи пожертвовать на благотворительность для жертв насилия. Мне кажется неправильным оставлять деньги себе, когда мой отец — причина страданий этих семей.

Правда о матери Эверетта едва мелькает в вечерних новостях. Поскольку ему было всего семь, его не обвиняют, но Джей — Пи не уходит безнаказанным. Отца Эверетта обвиняют в воспрепятствовании правосудию и неправильном обращении с человеческими останками, но в итоге ему дают лишь лёгкое наказание, шериф решает, что семья Джеймсов достаточно настрадалась. Общество разделяется во мнениях: одни шепчутся о тяжком грехе Джей — Пи, другие шепчут, что он действовал, только чтобы защитить своего ребёнка.

Когда новых сенсаций больше не остаётся, СМИ постепенно покидают

За пару дней до выпуска мы с Эвереттом встречаемся на тропе между нашими домами. Я не видела его с той ночи в колодце. Он выглядит похудевшим и гораздо менее самоуверенным, и в его глазах затаились тени, которых раньше не было.

— Никки всё ещё не разговаривает со мной, — говорит он, когда я спрашиваю, как у него дела. — И с папой, если на то пошло.

Я хмурюсь.

— Это тяжело. Но я понимаю. Она многое переживает.

— Да. — Он проводит рукой по волосам. — Я откладываю стипендию на год. Я останусь и попытаюсь наладить с ней отношения. Попытаюсь быть тем старшим братом, которого она заслуживает.

— Это правильно.

Он протягивает руку и нежно убирает прядь волос с моего лица, задерживая пальцы на моей щеке. Его взгляд смягчается, и он наклоняется ко мне. Я знаю, что он собирается меня поцеловать, и позволяю ему это сделать. Это долгий поцелуй, в котором заключено все, через что мы прошли, и все, чем мы так и не стали. Когда мы отстраняемся, между нами витает печаль.

— Ты прощаешь меня за те сообщения? — спрашивает он.

— Да. Прощаю.

— Ты мне правда нравилась, Близнецы.

Я улыбаюсь ему.

— Ты мне тоже нравился, Эверест. Но давай посмотрим правде в глаза — ты слишком жизнерадостный и оптимистичный для такой циничной особы, как я.

— Эй. Могу напомнить, я убил человека? Технически это делает меня плохим парнем, разве нет?

Его голос лёгкий, но шутка мрачная. Я никогда не думала, что он сможет так пошутить. Это заставляет меня рассмеяться вопреки себе.

— Возможно. — Я толкаю его в плечо. — Но даже плохим парням нужен свежий старт. После того как ты наладишь отношения с Никки и отцом, поезжай в Алабаму.Ролл Тайд. Начни сначала. Оставь всё это позади.

— Я так и сделаю.

— И прости себя. Ты был просто ребёнком, и то, что случилось с твоей матерью, было несчастным случаем.

Когда я произношу эти слова, во мне что — то меняется. Я чувствую тяжесть собственного детства, ужас и беспомощность, когда я пряталась под кроватью, пока мой отец стрелял в мою мать. Я тоже была просто ребёнком. Я не могла остановить его. Я пряталась, потому что боялась.

Это не делает меня слабой, это делает меня человеком.

Я чувствую, как оковы вины начинают ослабевать. Я носила это в себе так долго, но теперь я понимаю, что не обязана.

Мы оба заслуживаем того, чтобы начать все сначала.

Сегодня мне нужно забрать мантию и шапочку в школе, но я помогаю Мэгги с показом дома, поэтому я почти опаздываю, когда добираюсь до спортзала.

Я прихожу как раз в тот момент, когда они собираются заканчивать. Большинство мантий уже разобрали.

— Мисс Шипли, вы чуть не опоздали, — укоряет директор Хили, когда волонтёр вручает мне шапочку, мантию и кисточку. — Надеюсь, вы не опоздаете на выпускной. — Я собираюсь извиниться, когда она добавляет: — Это касается и вас, мистер Хедлунд.

Я оборачиваюсь и вижу, как Чейз входит в спортзал.

— Мне обидно, — говорит он. — Я бы ждал вас весь день, директор Хили.

Он забирает свою мантию и шапочку, подмигивая мне.

Когда мы позже идём по пустому коридору, он говорит:

— Ты уже решила?

— Насчёт чего?

— Эпического путешествия? Я уезжаю на следующий день после выпуска.

Я прижимаю чехол для одежды к груди, пытаясь не отставать от его длинных шагов.

— Я всё ещё не могу понять, шутишь ты или нет.

— Я никогда не шучу.

— Не знаю, смогу ли. Или, наверное, стоит ли.

Чейз сверкает самоуверенной улыбкой.

— Точно стоит.

— А как же всё, что случилось? А как же Эверетт?

— А что насчёт него? Эверетт мой друг, конечно, но я знаю, что он поймёт. Он бы хотел, чтобы ты была счастлива.

Я выдыхаю, так сильно желая поверить ему. Поверить, что я заслуживаю чего — то хорошего после всего. Но другая часть всё ещё сопротивляется, всё ещё цепляется за тьму, потому что это единственное, что казалось реальным так долго.

— Чейз, — начинаю я, но он качает головой, подходя ближе, пока между нами почти не остаётся места.

— Думаешь, у меня нет своей тьмы? — шепчет он. — Это часть жизни, Райан. Тьма просто делает свет стоящим. А ты... ты делаешьэтостоящим.

Я открываю глаза, встречая его взгляд, и уверенность в его глазах заставляет меня забыть, как дышать.

— Я... — Я тереблю медальон на шее. Бриллиант моей мамы. Я не снимала его с тех пор, как вернула. — Я... мне пора, — наконец говорю я и спешу прочь, прежде чем он успевает меня остановить.

Выпускной кажется чем — то нереальным, как будто я парю над толпой сияющих родителей и выпускников, слышу их прощания и пожелания «до скорой встречи». Я уже мысленно представляю себе предстоящий путь, и это чувство более горько — сладкое, чем я ожидала. В этом городе я нашла настоящую семью, и, хотя мне не хочется с ними прощаться, я чувствую, что готова оставить Старлинг позади.

После церемонии Мэгги, Дэн и мои кузены ведут меня обедать, и мы устраиваемся за столиком в закусочной. Предполагалось, что это будет праздник, но я ковыряюсь в еде, пытаясь подавить эмоции, от которых сжимается горло и подступает тошнота.

Мэгги протягивает руку через стол и дарит мне свою нежную, материнскую улыбку, которой она часто одаривает меня в последнее время.

— Ты правда уезжаешь от нас, да?

Я киваю, глядя на наши сцепленные руки.

— Только ненадолго. Я навещу Джесс в Филадельфии, а потом... не знаю.

Дэн откашливается, его голос звучит немного хрипло.

— Куда бы ты ни отправилась, мы будем с тобой. Мы здесь. Всегда.

Я улыбаюсь, сглатывая ком в горле.

— Спасибо. Это много значит.

— Но не смей пропадать, — предупреждает Мэгги. — Я серьёзно. Ты будешь сообщать о себе раз в неделю, или мы приедем за тобой.

— Раз в неделю, — со смехом обещаю я. — Я справлюсь.

Я вижу, что это даётся им тяжелее, чем они показывают. Прощание. После этого мы говорим о других вещах. О летних планах Жасмин, о попытках Коннора найти работу.

Есть ещё одно прощание, которое я откладываю. Чейз тоже

Той ночью я складываю вещи в чемодан, когда Жасмин входит в нашу спальню. Скоро она снова станет только её. Она садится на край моей кровати, наблюдая, как я собираюсь.

— Значит, ты правда уезжаешь? — спрашивает она, глядя на кучи вещей, разбросанных по кровати.

Я киваю, складывая свитер.

— Думаю, это то, что мне нужно.

Она теребит торчащую нитку на моём покрывале, отводя взгляд.

— Только не забывай нас, ладно? Знаешь, когда ты будешь крутой и станешь фотографировать эти удивительные пейзажи, просто помни, что мы здесь.

— Как я могу забыть тебя, Джаззи? Во — первых, ты самая незабываемая. Во — вторых, ты моя семья.

Жасмин пожимает плечами, но я вижу блеск эмоций в её глазах.

— Хватит сантиментов, кузина.

Она оставляет меня собираться, но я отвлекаюсь, когда на телефон приходит сообщение от Мар. Она отправила мне селфи, которое мы втроём — я, Мар и Тай — сделали после церемонии. Когда я смотрю на наши улыбающиеся лица, я не могу не гадать, что ждёт всех нас в будущем.

Ну, для Мар — это колледж в другом штате. Она будет изучать фотографию и искусство, и я знаю, что у неё отлично получится и то, и другое. Для Тая — это университет Вандербильта.

Для меня... всё немного туманнее.

Я всё ещё не уверена, но думаю, что я действительно взволнована. Даже немного надеюсь. Я не чувствовала себя так, ну... вообще никогда.

Хотя с тех пор, как мы нашли бункер моего отца, мне не снились кошмары, я все равно не очень хорошо сплю. Я не планирую больше проходить гипноз, но, возможно, у доктора Уилмер есть стратегии, как отключить мой мозг. Он всегда работает, как бы я ни старалась его выключить.

Я радуюсь, когда сквозь жалюзи начинает пробиваться утренний свет, потому что это повод встать с постели. Я завтракаю с Мэгги и Дэном за кухонным столом. К тому времени, как близнецы встают с постели, мой чемодан уже стоит на крыльце, а за мной подъезжает водитель Uber.

Всё ещё в пижаме Жасмин выходит на крыльцо и надувает губы.

— Я не могу поверить, что ты уезжаешь.

— Я буду звонить и писать, — уверяю я её.

— Лучше бы так и делала, — говорит Коннор, притягивая меня для объятий. — И ты должна приехать к нам в гости.

— Я приеду. Обещаю.

Я закидываю рюкзак на плечо и смотрю на своих дядю и тётю. Они крепко обнимают меня, и у меня перехватывает дыхание от переполняющих меня эмоций, потому что так чертовски приятно чувствовать себя частью семьи. Чувствовать, что я на своём месте. Как вчера сказал Дэн, неважно, где я нахожусь, — я всегда могу на них положиться. Для этого и нужна семья.

— Спасибо за всё, — говорю я им. — Я, э — э, люблю вас.

Глаза моей тёти становятся влажными.

— Мы тебя тоже любим, дорогая.

Я смотрю на Uber.

— Мне пора.

— Звони нам! — кричит Мэгги, когда я несу чемодан к ожидающей машине.

Я здороваюсь с водителем, седовласым мужчиной с добрыми глазами, но не отрываю взгляда от окна. Пока он разворачивает машину и едет по подъездной дорожке, я смотрю, как дом Шипли становится все меньше и меньше, пока наконец не исчезает за деревьями.

Когда мы выезжаем на трассу, водитель говорит:

— Нэшвилл, мы едем.

Я наклоняюсь вперёд, встречаясь с ним взглядом в зеркале заднего вида.

— Вообще — то, мне нужно сделать одну остановку.

Через десять минут мы в Старлинге, и водитель останавливается перед приютом для животных.

— Вы не против подождать меня? Я недолго. — Я виновато улыбаюсь. — Я оставлю вам чаевые.

Это заставляет его усмехнуться.

— Не торопись, милая.

Когда я вхожу в приют, Джей — Пи поднимает голову от стола, и его лицо расплывается в тёплой улыбке при виде меня.

— Ну, кого я вижу! — говорит он, явно тронутый. — Я не думал, что ты зайдёшь попрощаться.

Я заставляю себя улыбнуться, но улыбка кажется натянутой.

— Я здесь не для того, чтобы прощаться.

Отец Эверетта приподнимает бровь, его улыбка слегка меркнет.

— О. Ладно.

Не говоря ни слова, я ставлю сумку на стойку. Я засовываю руку внутрь и достаю маленький пластиковый пакетик, поднимая его, чтобы он мог видеть.

Внутри, под люминесцентным светом, поблёскивают два сколотых красных ногтя.

Джей — Пи смотрит на пакетик.

— Что... что это?

— Это ногти, Джей — Пи, — тихо говорю я. — Они застряли в камне наверху вашего колодца. Они выпали, когда я поднималась по лестнице, но тогда я не поняла, что это такое. Я думала, это куски бетона, пока не пришла домой и не увидела их на своем свитере.

Глаза Джей — Пи тускнеют. Он тяжело сглатывает, глядя куда угодно, только не на пакетик.

— Дело в том, что они были на высоте тридцати футов над землёй, — продолжаю я, мой голос становится тише. — Тридцати футов над тем местом, где ваша жена якобы мгновенно умерла. — Меня пробирает дрожь. — Кто — то в том колодце пытался подняться по лестнице. Пытался сдвинуть крышку, открыть её. Пытался так сильно, что вырвал себе ногти.

Я позволяю этой мысли осесть, наблюдая за его реакцией. Он даже не моргает.

— И учитывая то, что я слышала о любви Лии к красному лаку и о том, как она красила ногти Никки в тот же цвет... я предполагаю, что этим кем — то была Лия.

Лишь лёгкое подёргивание в уголке его челюсти выдаёт его беспокойство.

— Вы знали? — Мой голос становится резче, это уже не вопрос, на который он должен ответить, а требование. — Вы знали, что она была жива, когда запечатали её?

Его плечи поникают. Я вижу, как борьба медленно уходит из него.

— Да, — говорит он. — Знал.

Глава 45

Твой выбор

Я в шоке смотрю на Джей — Пи, потому что то, что он говорит, кажется мне немыслимым.

Он спешит объяснить.

— Я понял это, но не сразу. Когда я посветил фонариком в колодец в тот день, я думал, что она мертва. Она выглядела такой неподвижной. Её тело было скручено в ужасной позе. Я думал, что она умерла. Я был

Я сжимаю край столешницы так, что костяшки пальцев белеют.

— Но когда вы вернулись?

Его лицо бледнеет.

— Когда я поднял крышку, она лежала в другой позе, и я услышал ее стон. Она была еще жива. После всего этого. Я понятия не имею, как такое возможно, но она пролежала там, живая, два дня.

— Боже мой.

— Она была в ярости. Она думала, что я сделал это нарочно. Что я запечатал её там, чтобы наказать или чтобы помешать ей уйти от нас. Она не переставала кричать на меня, — бормочет Джей — Пи. — Кричала, что пойдёт в полицию и расскажет им, что я оставил её там умирать. Кричала, что заберёт у меня детей.

Он качает головой, почти как будто спорит сам с собой.

— Я пытался сказать ей, что это была ошибка. Я сказал ей, что думал, что она мертва. Но она не поверила мне. Она продолжала кричать, что я сделал это намеренно, что я сгнию в тюрьме. — Джей — Пи делает вдох. — И... я тоже разозлился. Даже взбесился. Она была мне неверна, ты знаешь об этом? Она спала с твоим дядей.

— Я знаю.

— Она хотела развода. Она уже разрушила нашу семью, а теперь собиралась разрушить меня, забрать детей — детей, которых она даже не хотела воспитывать сама.

— И вы залили ее цементом. — Эти слова горьким привкусом оседают у меня на языке.

— Она продолжала кричать на меня, — повторяет он, его дыхание становится прерывистым. — Требовала, чтобы я спустился и помог ей выбраться. Но я... я не вынес мысли о том, что потеряю всё из — за неё. Я просто сломался. Я начал заливать цемент.

Хотя я возмущена каждым его словом, я не могу удержаться от вопроса:

— Она продолжала кричать?

— Сначала да. Но через несколько минут... она замолчала.

Тишина повисает между нами. Я отчаянно пытаюсь примирить человека, которого, как мне казалось, я знала, с ужасом того, что он описывает.

Он похоронил свою жену заживо.

А затем позволил собственному сыну думать, что он несёт ответственность за её смерть.

Гнев пронзает меня. Я ударяю кулаком по стойке, заставляя его вздрогнуть.

— Вы позволили Эверетту винить себя в её смерти, Джей — Пи. Вы понимаете это? Вам вообще плевать на то, что вы сделали со своим сыном?

Его голос срывается, когда он заикается.

— Я — я думал... это был лучший способ защитить его. Я сказал ему, что это не его вина, что это был несчастный случай.

Отвращение захлёстывает меня.

— И вы думали, что этого достаточно? Вы правда верили, что семилетний ребёнок не будет винить себя, только потому что вы сказали ему не делать этого?

Лицо Джей — Пи искажается.

— Я не хотел, чтобы он нёс этот груз. Я думал, что смогу вынести это за него. Он мой сын. Я сделал бы что угодно, чтобы защитить его.

— Но он не был в безопасности, правда? — резко бросаю я. — Он носил в себе эту травму десять лет, думая, чтоонпричина того, что его матери нет, веря, что он столкнул её в колодец и убил.

— Нет. Я сказал ему, что он не сделал ничего плохого. Я так старался, чтобы он не страдал...

— Но он страдал! — Мой голос повышается, эхом разносясь по маленькому приюту. Несколько собак начинают лаять в вольерах, переходя в режим защиты. Мне хотелось бы думать, что они защищают меня от Джей — Пи, но правда в том, что эти животные обожают его. Он хорошо с ними обращается. Он терпеливый. Нежный.

И всё же тот же человек, которого обожают все собаки, похоронил свою жену заживо.

— Оба ваших ребёнка страдали, Джей — Пи. Вы оставили их обоих с ложью, которая разъедала их, кусочек за кусочком. И ради чего? Потому что вы слишком боялись столкнуться с последствиями?

— Я люблю их больше всего на свете, — настаивает он. — Я никогда не хотел, чтобы это случилось. Я никогда не хотел, чтобы они страдали.

Я смотрю на него, и в груди у меня сжимается болезненный комок.

— Вы сделали этот выбор, и они расплачивались за него все эти годы.

Он замолкает, запертый в собственном горе, тяжесть правды, кажется, раздавливает его.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с силами. Не для этого я пришла. Не для того, чтобы сдать его. Даже не для того, чтобы осуждать его, хотя я осуждаю. Я сужу его строго, особенно после того, как услышала его историю.

Но я не хочу принимать это решение, потому что, честно говоря, не знаю, что будет лучше для Эверетта: смириться с тем, что смерть его матери была несчастным случаем, и жить дальше, или потерять и отца, если выяснится, что Джей Пи похоронил Лию заживо. Я уверена, что хороший адвокат мог бы доказать, что это было преступление на почве страсти или в состоянии аффекта, но это не отменяет того факта, что Эверетт потеряет обоих родителей.

Поэтому я протягиваю пакетик с ногтями через стойку Джей — Пи.

— Я не знаю, что вы с ними сделаете, — говорю я ему. — Это ваш выбор. Но я здесь закончила.

Его взгляд останавливается на пакетике, и он вздрагивает, осознавая решение, с которым теперь столкнулся.

— Райан... — Его голос звучит надломленно. — Я не хотел терять своих детей. Я всего лишь пытался сохранить семью.

Я больше не могу смотреть ему в глаза.

— Возможно. Но что бы вы ни думали, вы причинили им такую боль, которую невозможно залечить. И теперь вам придётся с этим жить.

Не говоря больше ни слова, я иду к двери. Воздух в приюте кажется удушающим. Я не могу оставаться здесь ни секунды.

Когда я достигаю порога, я слышу его шёпот:

— Мне так жаль.

Я не оглядываюсь. Я толкаю дверь и выхожу, позволяя солнечному свету коснуться моего лица, вдыхая прохладный, свежий воздух и оставляя Джей — Пи и его тёмные секреты позади.

Эпилог

Чего так долго?

— Итак... аэропорт? — спрашивает водитель, когда я снова сижу на его заднем сиденье.

Я бросаю на него виноватый взгляд.

— Вообще — то... нет.

— Не хочу вас расстраивать, милая, но я не уверен, что вы понимаете, как работает Uber, — сообщает он мне, но его губы подёргиваются от смеха.

— Извините, — говорю я со вздохом.

— А, ничего страшного. —

Я называю ему адрес, и он вбивает его в навигатор. Ехать недалеко. Всего пять минут, и мы останавливаемся у обочины, и мой очень терпеливый и неосуждающий водитель помогает мне достать чемодан из багажника.

Первое, что я вижу, — мотоцикл Чейза, упакованный вещами, которые ему нужны для поездки. Но его самого нигде не видно.

Когда Uber уезжает, я перекидываю рюкзак повыше на плечо и иду по аккуратной дорожке к входной двери Чейза.

Она распахивается в тот момент, когда я ступаю на крыльцо.

Весь его вид вызывает у меня улыбку. Светлые волосы, как всегда, непослушные. Потёртые джинсы и облегающая футболка. И эта раздражающая усмешка, которая появляется у него, когда он видит меня, будто он знал, что я буду здесь.

— Привет, — говорю я, чувствуя, что краснею.

— Привет.

— Э — э, так... — Я тереблю лямку рюкзака. — То предложение отправиться с тобой всё ещё в силе?

Чейз смотрит на свой мотоцикл, будто пытается решить, достаточно ли у него места для меня и моих вещей. Сначала я думаю, что он скажет, что у него нет места. Что предложение истекло. Что у него другие планы, и напарница будет только мешать.

Но затем он говорит:

— Чего так долго? Я должен был быть в дороге несколько часов назад, но я ждал тебя.

У меня внутри всё трепещет.

— Ждал?

Он кивает.

Я прикусываю губу.

— Почему? Зачем ты меня ждал?

Он пожимает плечами, затем протягивает руку и берёт меня за руку, притягивая к себе.

— Ты всегда ждёшь тех, кого любишь.

Несмотря на улыбку, грозящую разорвать моё лицо пополам, мне удаётся приподнять бровь.

— Это серьёзное заявление, Хедлунд.

— Что? Признание в любви? Я бы не сказал этого, если бы не думал так. — Он ухмыляется мне. — И если бы не считал, что ты тоже это чувствуешь.

— Ого, а теперь ты самоуверен.

— Хм. Правда?

Не успеваю я ответить, как он целует меня, и внутри меня словно взрывается тысяча маленьких фейерверков. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного. Как будто все возможно. Как будто перед нами сотни вариантов, которые ждут, когда мы их выберем, чтобы построить будущее по своему собственному замыслу.

После того как мы переупаковываем и переставляем вещи на мотоцикле, чтобы разместить мои, Чейз протягивает мне шлем.

— Готова?

— Более чем готова.

Он заводит двигатель. Я обнимаю его, чувствуя, как под кожей зарождается восторг. Чейз ускоряется, и мы скользим по улицам Старлинга, оставляя всё позади. Горе, секреты, прошлое. Всё исчезает вдали, пока горизонт открывается перед нами.

Новая жизнь ждёт. И на этот раз я готова её прожить.

Освободите воробьёв

/forum/ Наблюдения за Габриэль Торн

22.5 просмотров

89 ответов

Замечена в Седоне!

/ДейвХолланд1999

Мы с парнем видели Габриэль Торн в Седоне в прошлые выходные! Буквально столкнулись с ней во время прогулки по пустыне, она фотографировала, и с ней был какой — то красавчик, просто огонь. Я хотела сфотографировать ее, но мой парень сказал, что это невежливо, поэтому мы просто поздоровались и пошли дальше, но это точно была она.

^ /ПочемуВсеТакиеСерьёзные

Теперь она называет себя Райан Шипли, согласно статье в газете Старлинга.

^ /МакКейсs35

Ссылка на статью?

^ /КорольДождя

@ ДейвХолланд1999 К вашему сведению — я блокирую тему наблюдений за Г.Т. Дело раскрыто (отчасти благодаря моим усилиям). У нас есть все ответы. Нет необходимости больше преследовать ключевых фигур.

^ /КорольДождя

Давайте просто позволим Габриэль Торн прожить остаток жизни в покое.