Тени

Пролог

23 года назад

Алексею Одинцову было двенадцать, когда в один день вся его жизнь рухнула. Едва дыша он вошел в свою комнату, увешанную портретами Джона Леннона и «Нирваны» и уставился на лежащую на полу разбитую гитару. Он думал о том, что не успел поиграть на ней и двух дней. Только начал подбирать первую песню, но теперь - всё. Гитары больше нет. И восстановить её скорее всего невозможно… Но все это не имело сейчас абсолютно никакого значения. Потому что там, на кухне только что случилось кое-что несоизмеримо более страшное, чем уничтожение гитары. Нечто такое, что подростковый мозг категорически отказывался принимать.

Он смотрел, не моргая, на обломки гитары и слышал только глухой и протяжный гул в голове. Внезапно он резко обернулся и увидел лужицу крови на полу, медленно вытекающую из-под дверного косяка, и услышал тяжелое дыхание, перемежающееся каким-то невнятным бормотанием и хрипом.

В следующий момент он словно потерял зрение и слух, и ощущение своего тела. А когда пришел в себя, то обнаружил, что стоит перед стеной, покрытой желтоватыми мутными обоями и остервенело лупит в неё кулаком. На обоях отпечатались кровавые следы, но он продолжал лупить. Боли он не чувствовал, просто в какой-то момент потерял силы и растянулся на старом потертом ковре с оленями. Он смотрел на сани, которые тянул весёлый олень и на пару мгновений увидел себя – вот он сидит в санях, закутанный в тулупчик, прикрывает глаза от искристого снега и олень уносит его в звездное небо… где счастливый румяный Дед Мороз. И мама.

Глава 1

Наше время

В старом Доме культуры сладковато пахло толстыми папками набитыми никому не нужными документами, и скрипели деревянные полы, вытертые до борозд. Каждый вечер Алексей здоровался с сонной пожилой вахтёршей и поднимался в свой кабинет на втором этаже по широкой мраморной лестнице. Там он открывал длинным ключом высокую узкую дверь, покрытую облупившейся краской, и входил в свой кабинет.

Вечерний уличный свет фонаря пробивался сквозь тяжелую штору. Алексей не включал верхний свет, только настольную лампу – островок в полумраке.

Затем он бережно брал свою «Кремону Фиесту», стоящую в углу на подставке и ставил первый аккорд, чтобы проверить строй. Пять лет назад в музыкальном магазине она сама выбрала Алексея, окутав его мягким тёплым звучанием.

Поставив ногу на подставку, он перебирал струны, прикрыв глаза, и ждал нового ученика, отстранённо глядя в пустоту.

В дверь постучали. Тихо, нерешительно.

- Войдите, - сказал он, не поднимая глаз. Пальцы продолжали перебор.

Вошла женщина. Просто одетая, с гитарой в новеньком чехле. Светлое лицо, приятная улыбка, представилась — Катерина, записывалась на занятие. И улыбнулась.

Алексей поднял на неё взгляд. Мелодия прервалась. Он кивнул и показал на стул. Он смотрел, как она легко вошла и села. Стройная. Светлые волосы, схваченные сзади в хвост, ироничный взгляд. На него накатила волна чего-то давно забытого и щемящего. В горле пересохло.

Катерина стала неумело расстёгивать чехол. Замок заедал. Алексей потянулся к столу, налил себе глоток чаю из термоса, чтобы промочить горло, обжегся и пролил на свитер.

— Ваша первая гитара? — спросил он, и в голосе вернулась профессиональная ровность. Маска.

— Мечта детства. Руки всё не доходили, — она со смущённым смешком вытащила инструмент. Гитара блеснула лакированным боком в свете лампы. — А сейчас… думаю, почему бы и нет. «Почему бы и нет». Как легко и верно. Так и должно быть. А почему бы и нет…

Она взяла гитару неловко, зажато. Алексей подошёл. На автомате, как учитель. Наклонился, почувствовал едва уловимый аромат волос. Деревянными от волнения движениями поправил положение её рук.

— Вот так. Большой палец здесь. Кисть расслабьте. Не нужно напрягать.

Его пальцы коснулись ее руки. Коротко и по делу. Но эта теплая и живая кожа была наэлектризована. Он вздрогнул, незаметно сделал медленный вдох, чтобы выровнять дыхание.

Сел на свой стул и показал ей первый аккорд, самый простой. Она прижала струны, провела большим пальцем. Звук получился дребезжащим, неуверенным. Она рассмеялась — чистым, лёгким смехом, который вдруг наполнил всю комнату, вытеснил тёмную тишину и тяжёлый воздух.

Алексей смотрел, как она старается, как хмурит брови, пытаясь снова и снова. И внутри него что-то таяло.

…

Занятие кончилось. Они вышли на крыльцо, и тёплый воздух летнего вечера, пахнущий скошенным газоном, обнял их. Город затих. Только пчелиное гудение машин доносилось со стороны шоссе.

— Было… познавательно, — улыбнувшись, сказала Катерина. — И… волшебно, – смутилась своим словам и быстро добавила. – Обожаю гитару.

Он нервно кашлянул, быстро кивнул, зачем-то поправил ворот рубашки. Прохлады он не чувствовал, просто нужно было куда-то деть руки. Освещённый двор ДК был похож на сцену, а тёмный парк перед ними — на безмолвный зрительный зал.

Катерина не уходила. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и вдруг её взгляд скользнул вниз, зацепился за его руку. За свежие, красноватые ссадины на костяшках, которые он уже не прятал.

— Что у вас с рукой? — спросила она, просто, из того же чистого любопытства, с каким смотрела, когда он играл на гитаре.

Алексей вздрогнул, будто её слова были прикосновением к ране. Он машинально сжал кулак, спрятал руку в карман, но было уже поздно.

— Что? А это… шкафом… придавил, — выпалил он первое, что пришло в голову. Голос прозвучал глухо и неестественно. Он тут же понял, насколько это нелепо и быстро перевёл разговор.

— У вас в целом довольно неплохо получается.

Это была неправда. На первом занятии все играли, как будто отморозили пальцы, и Катерина не была исключением. Просто ему очень хотелось, чтобы она приходила еще.

Он скользнул по её лицу взглядом. В её глазах светилась благодарность, которую он видел редко. Его учениками, в основном, были дети, большинство из которых учились гитаре только для того, чтобы родители оставили их в покое.

Они замерли. Повисло неловкое молчание. В нём было слишком много невысказанного: её немой вопрос, его поспешная ложь, тишина ночи и странная близость, возникшая за эти полтора часа. Она перевела взгляд куда-то в сторону, в тёмные кроны деревьев.

— Ну… я тогда… до пятницы? — наконец сказала она, и в голосе её снова появилась эта лёгкая, смущённая нотка.

— Да. До пятницы, — кивнул он.

Она улыбнулась ему напоследок, развернулась и пошла по аллее. Алексей не двинулся с места. Он стоял на освещённом пятачке крыльца и смотрел ей вслед. Смотрел, как её силуэт становится всё меньше и нечётче, как он сливается с тенью деревьев, а потом и вовсе растворяется в сизых сумерках, будто его и не было.

Только когда от неё не осталось и следа, он позволил себе подумать. Не о гитаре, не об аккордах, не о вранье про шкаф. Он думал о тишине, которая теперь снова обрушилась на него, но она была уже другой. В ней остался отзвук её смеха, тёплое пятно от её присутствия. И он осознал это с ясностью, которая почти испугала: за долгие годы жизни в полумраке, за годы, отмеренные пустыми вечерами в этом кабинете, это был первый луч.

Он стоял ещё долго, пока комары не начали звенеть у самого уха, а свет в фонаре над крыльцом не стал мерцать, готовясь погаснуть.

…

В ванной горел тускловатый холодный свет. Алексей стоял перед зеркалом, вцепившись в раковину. В отражении — не его лицо, а отец. Тяжёлый взгляд налитых глаз, жёсткие морщины.Дышалось тяжело.

Алексей резко открыл аптечку. Среди бинтов — рецептурный флакон. Открутил крышку, высыпал на ладонь одну таблетку. Пауза. Вторую.

Посмотрел на них. Потом — резко в рот. Наклонился, сделал несколько жадных глотков воды прямо из-под крана.

Поднял голову. Встретил в зеркале свой взгляд. Вызов и страх — в одной точке.

Тихо, но отчётливо, будто давая клятву, прошипел в тишину:

— Никогда.

…

Совсем скоро занятия перестали быть просто уроками. Каждую пятницу Катерина входила в его кабинет, принося с собой запах летнего воздуха и лёгкость, которая казалась Алексею утраченной навсегда. Он наблюдал за ней — за тем, как она сосредоточенно хмурила брови, пытаясь держать ритм, как смеялась над своей неуклюжестью, и приходило понимание – ясное и почти пугающее: это она. Его женщина.

После пустой, одинокой жизни, после отношений, которые обрывались, не успев начаться, эта встреча казалась чудом. Всё в ней было гармонично: её мягкий голос, её спокойные жесты, даже редкие моменты задумчивости, когда её глаза на мгновение теряли блеск и смотрели куда-то вглубь себя. Она была живой — не призраком из прошлого, не отражением его боли.

Однажды, гуляя вечером по почти пустому парку, она рассказала ему о себе. Спокойно, без драмы. О том, что была замужем, что брак оказался ошибкой. А потом достала телефон и показала фото — светловолосый мальчик с огромными серыми глазами, похожий на неё улыбкой.

— Моего сына зовут Саша, — сказала она легко и просто. Как всегда. — Ему семь.

Он посмотрел на снимок, на её лицо, и не почувствовал ни страха, ни раздражения. Только странное тепло где-то под сердцем.

Позже, в её квартире, пахнущей свежим бельём и яблоками, они забыли о гитарах, об уроках, о прошлом. Впервые за много лет Алексей не чувствовал себя узником собственного тела. Он касался её кожи, и она отвечала ему с такой же страстью, с такой же невысказанной жаждой близости. Казалось, счастье возможно. Почти возможно.

Утром, заваривая чай на её маленькой кухне, она сказала, что работает учительницей младших классов — «как будто своего не хватает» = рассмеялась. Он кивнул, не слушая по-настоящему. Потом, глядя в окно, осторожно спросил:

— А с Сашей… можно будет познакомиться?

Она улыбнулась, и в её глазах блеснула благодарность.

— Конечно. Он сейчас у тёти Тамары Львовны, в деревне на реке. Она для него — как бабушка. Пусть ещё немного отдохнёт, а потом обязательно встретимся.

Он согласился. Впервые за долгие годы он хотел не убежать, а приблизиться. Хотел быть рядом с этой женщиной и её сыном, несмотря на старый страх перед самим собой, перед внезапной яростью, которая могла проснуться в нём без предупреждения. Он верил, что с ней — она сможет его удержать. Или, может быть, он сам, наконец, сможет удержать себя.

Глава 2

Спустя пару недель Катерина предложила поехать вместе за сыном.

— Саньке пора домой. Может и тебе захочется выбраться из своего пыльного склепа, — сказала она с мягкой улыбкой.

Алексей, не раздумывая, согласился.

Они выехали на рассвете на его потрёпанной иномарке, которая временами хрипло тарахтела, но покорно несла их по пустым городским улицам, а затем и по узкой асфальтовой ленте, убегающей в леса.

Утро было прохладным, туманным. Катерина сидела, прислонившись к стеклу, и наблюдала, как проплывают за окном утомлённые сыростью поля и перелески.

Спустя пару часов тихой дороги, прерываемой лишь шумом двигателя и едва слышным радио, она заговорила.

— Полушкино... Там бабушка жила. В детстве я там почти каждое лето проводила, — начала она, не отрывая взгляда от мелькающих за окном сосен. — Туда же и родители перебрались, на пенсии. В тот же старый дом. Подлатали его… Отец яблони посадил, индюков завели... И прожили там до самого конца.

Она сделала небольшую паузу, будто собираясь с мыслями.

— Сначала умерла мама. Тихо, во сне. А отец... Он и слышать не хотел об отъезде. Остался в этом доме один. Строгал целыми днями какие-то никому не нужные деревяшки и жёг их в бочке во дворе. Он и не боролся со своей тоской – просто отдался ей весь, — Катерина чуть слышно вздохнула. — Он продержался полгода. И просто лёг спать однажды вечером, а утром не проснулся. Точно так же, как мать, представляешь? Врачи сказали — сердце. А я думаю, он просто устал без неё и отправился её искать.

Алексей молча слушал, лишь изредка переводя взгляд с дороги на её профиль. Он видел, как уголок её рта дрогнул, но слёз не было. Только лёгкая пелена отстранённости, с которой говорят о давней боли. Машина тем временем свернула на разбитую грунтовку, ведущую к реке. Полушкино было уже близко.

Скоро Алексей заметил, что на телефоне пропала связь. Исчезли все полоски. «Бывает… ничего страшного», — он лишь потёр переносицу и снова глядел на дорогу. В этих краях вышки были редкими гостями, а леса — плотными и безразличными.

Они медленно въехали в деревню по главной улице. Деревянные дома, некоторые — аккуратные, с покрашенными ставнями, другие — понуро клонились к земле, с заколоченными окнами и пустыми глазницами чердаков. За машиной, визгливо лая, бежала худая деревенская собака, отставая у каждого второго забора. Людей почти не было видно — лишь одна старушка в платке, остановившись у колодца, проводила их долгим, оценивающим взглядом.

- Мы ищем голубой дом под черепицей, — сказала Катерина. — Там живут тётя Тамара Львовна и её муж, Сергей Сергеевич. Детей у них нет. Поэтому Сашку они полюбили, как родного – балуют по полной программе. Спит сколько хочет, ест когда хочет и что хочет… . Отрывается, короче, пацанчик мой.

Она улыбнулась. В её голосе звучала тихая благодарность. Алексей кивнул, продолжая осматриваться. Заброшенные избы с пустыми огородами не вызывали в нём тоски, скорее — странное, почти мистическое любопытство. Его детство прошло в шумном городе, среди бетонных дворов-колодцев, но что-то в этой деревенской тишине, в этом медленном угасании жизни, отзывалось в нём давней, неосознанной тоской по простому и настоящему.

— А вот и наш, — голос Катерины оживился.

Перед ними появился невысокий аккуратный деревянный дом. Он стоял чуть в стороне от улицы, за невысоким палисадником, а дальше за забором угадывались аккуратные грядки. Дом был не новый, но ухоженный, с белыми наличниками на окнах, выкрашенными в мягкий, небесный голубой цвет.

Алексей заглушил двигатель. Тишина, наступившая после дребезжания мотора, была почти оглушительной. В груди у него что-то сжалось — не страх, не тревога. Что-то иное, щемящее и сладкое одновременно. Этот дом с резными наличниками был похож на картинку из старой потрёпанной книги, на обещание покоя, которое он так и не получил в детстве.

Он сидел ещё мгновение, глядя на дом, на калитку, за которой была жизнь, совершенно не похожая на его собственную. Потом глубоко вздохнул и повернулся к Катерине.

— Пошли?

Они вошли в калитку, и пошли по дорожке, обсаженной густыми кустами. Дверь дома открылась, ещё не успели они подняться на крыльцо. На пороге стояла невысокая, румяная женщина в клетчатом переднике, с аккуратно уложенными седыми волосами. Лицо её сразу расплылось в широкой, открытой улыбке.

«Как из рекламы», - пронеслось у Алексея в голове.

— Катюша, родная! Наконец-то! — Тамара Львовна шагнула вперёд и обняла Катерину, крепко, по-деревенски, похлопывая по спине.

За ней в проёме появился мужчина — высокий, худощавый, с суровым, но спокойным лицом. Сергей Сергеевич. Он стоял, опершись на косяк, и молча кивнул, сначала Кате, потом — изучающе, но без неприязни — Алексею. Его руки были крупными, натруженные, с узловатыми пальцами.

— Проходите, проходите, не стойте, — засуетилась Тамара Львовна, пропуская их внутрь.

Дом встретил их теплом и запахами — печёного хлеба, сушёных трав, воска и чего-то неуловимо родного, деревенского. Они прошли через небольшую кухню с газовой плитой в просторную гостиную. Здесь стоял большой, добротный обеденный стол, у стены темнел шкаф, доверху набитый книгами в потёртых переплётах, а на стене мерно, не спеша, тикали старинные часы с гирями.

— Где Сашок-то?— первым делом спросила Катерина, сбрасывая куртку и оглядываясь. - Эй, дружок, ты дома?!

Тамара Львовна на пару секунд замерла, видно возраст давал о себе знать.

- А он, стрекоза, умчался с утра, — махнула она, наконец, рукой, разливая по кружкам уже заваренный чай. — Не переживай, скоро явится. Должен уже проголодаться по идее.

Пока хозяйка хлопотала, Сергей Сергеевич молча взял их нехитрый багаж и кивком показал следовать за собой. Он провёл их по короткому коридорчику и открыл дверь в комнату. Здесь стояли широкий диван, покрытый вязаным пледом, заправленная кровать с горой подушек и старый комод с зеркалом в потускневшей раме. Окно выходило во двор, на ветви яблони и забор.

— Располагайтесь, — коротко сказал хозяин и удалился, оставив их одних.

Катерина обошла комнату, провела рукой по резному подоконнику.

— Как же здесь чудесно, — сказала она тихо, почти про себя. — Так спокойно… .

Алексей поставил сумку у комода и подошёл к окну. Тишина за стеклом была густой, почти физически ощутимой после городского гула.

— Да, место... приятное, — согласился он. — Знаешь, если как-то решить вопрос со связью... Может, нам задержаться подольше? Не на два дня, а скажем…. Я могу договориться – взять отпуск на недельку.

Она обернулась к нему, и её глаза вспыхнули благодарностью. Она обняла его, прижавшись щекой к груди.

— Постарайся дозвониться в свое ДК, пожалуйста, — прошептала она. — Я буду так рада остаться здесь подольше. И Саше тут очень нравится. Он вчера по телефону только и говорил, что про уличные игры и как с дядей Сергеем на рыбалку ходили.

Он чувствовал тепло её груди через тонкую ткань свитера и понимал, что хочет сделать для этой женщины всё, что она пожелает.

Вскоре из-за двери донёсся голос Тамары Львовны:

— Катюша! Алексей! Идите обедать!

Запахи из кухни стали гуще. День, начавшийся в дорожной суете, медленно и верно вплетался в размеренный, тёплый уклад этого уютного дома.

Голос Тамары Львовны, зовущий к столу, прозвучал как раз вовремя, прерывая их тихое согласие. В просторной кухне уже стоял на столе большой чайник, пыхтящий лёгким паром, а рядом на тарелках золотились стопки тонких, только что снятых со сковороды блинов. Пахло горячим тестом, топлёным маслом и липовым мёдом из глиняного горшочка.

— Садитесь, родные, не церемоньтесь, — усаживала их хозяйка, уже расставляя на столе мисочки со сметаной и вареньем.

Алексей сел, ощущая непривычное, почти детское предвкушение. Первый блин, тающий во рту в сочетании с холодной сметаной и душистым мёдом, вызвал у него тихий довольный вздох. Он ловил на себе спокойный, одобрительный взгляд Сергея Сергеевича, мягкую улыбку Катерины и чувствовал себя почти счастливым.

— Вы, Алексей, кем по профессии будете? — спросила Тамара Львовна, подливая ему чаю.

— Музыке учу, — ответил он просто, вытирая пальцы салфеткой. — Гитара. В доме культуры.

— О, это дело хорошее, душевное, — кивнула женщина, а Сергей Сергеевич хмыкнул — это, видимо, тоже было знаком одобрения.

Затем хозяин, вытерев губы салфеткой, сообщил деловито и без особых эмоций:

— Связи у нас, кстати, никакой. Вышка, что за лесом стояла, ещё весной рухнула. Властям нашим — как до луны. Так что не пытайтесь, зря только заряд потратите.

Алексей кивнул, но подумал, что если пройтись по деревне наверняка можно будет поймать хоть слабый сигнал.

Когда блины были съедены, а чай допит, в доме прозвучала тревожная нота. Саша всё не возвращался.

— Странно, — нахмурилась Тамара Львовна, глядя на часы. — Заигрался что-то. Обычно прибегает уже к этом времени – голодный как волк.

Катерина встала, подошла к окну, выглянула на пустующую улицу. На лице появилась тень лёгкого беспокойства.

— Я схожу, посмотрю, — предложил Алексей, отодвигая стул. — Фото Сашкино видел. Узнаю.

Катерина посмотрела на него, в её глазах читалось желание пойти с ним, но Тамара Львовна успокоила её, что преступности в деревне нет, и все друг друга знают, так что паниковать нет нужды. Поэтому пока Алексей ходит, она может подождать Сашку здесь, а заодно помочь ей по хозяйству. Катерина не возражала.

Алексей натянул ветровку и вышел на крыльцо. Прохладный вечерний ветерок зашевелил волосы. Он оглядел улицу, уходящую в сумеречную даль между домами, и тропинку к реке. Где-то там был мальчик, которого он ещё не знал, но уже чувствовал ответственность за него. Он глубоко вдохнул и твёрдым шагом направился вглубь деревни, навстречу тишине, которая внезапно перестала казаться такой уж безмятежной.

Алексей не спеша шёл по улице. Полушкино в предвечернем свете казалось уже не просто тихой, а вымершей. Он пошёл по главной улице. Пустые глазницы окон в каждом втором доме. Заброшенные палисадники, где буйно разрослась крапива. Здание бывшего магазина с заколоченной дверью и облезлой вывеской «Продукты». Всё это навевало уже не покой, а смутную, глухую тревогу.

Он надеялся найти хоть кого-то, спросить про мальчишку, а заодно — поймать хоть какую-то сеть, посмотреть сообщения. Но людей почти не было. Лишь у одного из немногих обитаемых домов сидел на лавочке древний старик, неподвижный, как корень, и смотрел куда-то в пустоту. Алексей поздоровался. Старик медленно повернул к нему мутные глаза, кивнул, но в ответ на вопросы про Сашу, про связь и интернет лишь бессмысленно помотал головой.

Дальше, у развилки, он наткнулся на нечто похожее на стихийный рынок. Несколько женщин в платках разложили прямо на земле или на расстеленных холстинах товар: свежие помидоры и огурцы, банки с соленьями, связки сушёных грибов, горшки с мёдом, тёмные буханки домашнего хлеба. И ни у кого в руках Алексей не увидел мобильного телефона. Он попытался спросить у одной из торговок, где можно найти связь или хотя бы таксофон. Та посмотрела на него, будто он заговорил на марсианском, пожала плечами и сухо бросила: «Какая связь? Зачем?». Сашу тоже никто не видел.

Тревога в его груди сжалась плотным узлом. Это было уже не похоже на обычную деревенскую глушь. Это походило на изоляцию. А может ему так только казалось? Нарушенную тишину вдруг прорезали резкие голоса. Алексей обернулся.

Из-за угла одного из домов вышли двое мужчин в белых, чуть запачканных халатах. Они крепко держали под руки третьего — тщедушного, седого мужчину в старой одежде. Тот не кричал, не сопротивлялся, просто беспомощно семенил ногами, а его лицо было застывшей маской покорного ужаса. Санитары, подумал Алексей сначала. Но что-то в их грубых, нетерпеливых движениях, в том, как молниеносно они скрылись с добычей за следующим углом, было отталкивающим и зловещим.

…

Пока Алексей бродил по безлюдным улицам, в доме царило спокойное, хозяйственное оживление. Катерина помогала Тамаре Львовне перебирать картошку. Звук их тихого разговора смешивался с равномерным шуршанием овощей, падающих в ведро.

— Тётя Тома, а как Саша тут себя вёл? — спросила Катерина, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула тревога. — Не капризничал? Кушает хорошо?

— Какой же он у тебя славный, Катюша, — улыбнулась бабушка, и её лицо стало ещё мягче. — Шустряк и весельчак. Настоящий живчик. И кушает за милую душу, прямо как мой… — она запнулась на секунду, её взгляд на минуту уплыл куда-то вдаль. — …как мой Федечка.

Катерина замерла с картофелиной в руке.

— Федечка? — переспросила она осторожно, делая вид, что просто уточняет.

— Сынок мой, — с нежностью в голосе пояснила Тамара Львовна, как будто говорила о чём-то известном. — Ты что забыла? Ему всего пять. Заболел, бедняжка, подхватил какую-то заразу. В речке что ли…? Не пойму. Мы его в комнатке держим, чтобы вас, гостей, не заразить. Но он уже на поправку идёт, уже на поправку.

Внутри у Катерины всё похолодело. У тёти Тамары и дяди Сергея никогда не было детей. Никогда. Об этом ей с детства твердили родители, да и сама она прекрасно это помнила. По сколько сейчас хозяевам лет? По семьдесят? Больше? Кровь застучала в висках.

— Так он… Где он сейчас? — спросила она, пытаясь придать голосу лёгкий, участливый оттенок.

— В своей комнатушке, отдыхает. Я же говорю.

Вдруг лицо её переменилось. Она быстро посмотрела на часы, стоящие на холодильнике.

- Вот же дырявая голова старая… Ему ж лекарство пора принимать! — Тамара Львовна отряхнула руки о передник и поднялась. — Я быстро…

Она направилась вглубь дома, в сторону маленькой комнатки, которая, как знала Катерина, раньше использовалась как кладовка для старых вещей. Сердце заколотилось где-то в горле. Неужели они скрывали от неё ребёнка все эти годы? Но почему?

Не раздумывая, отложив картошку, Катерина на цыпочках последовала за тёткой. В коридоре было полутемно. Дверь в ту самую комнатку была приоткрыта. Она тихо подошла и прижалась к стене рядом с дверным проёмом, затаив дыхание.

Из-за двери доносился мягкий, убаюкивающий голос Тамары Львовны:

— Вот так, Феденька, родной, сейчас мама тебе лобик потрогает… Ой, и правда, жарок-то спал, слава тебе Господи… Выпей ложечку, это сладенькое, поможет…

Катерина, не в силах совладать с любопытством и леденящим страхом, медленно, по миллиметру, приоткрыла дверь, ещё чуть шире…. Затем она заглянула внутрь. Комната была заставлена коробками и старыми сундуками. Свет проникал сюда слабо из маленького окна. Прямо по центру, у стены, стояла узкая железная кровать, застеленная простынёй с узорами. А на ней… на ней никого не было.

Тамара Львовна сидела на табуретке у пустой кровати. В её руке была ложка, которую она осторожно подносила к пустому пространству над подушкой. Её другая рука нежно гладила и поправляла несуществующие волосы на невидимой голове. Она что-то нашептывала с такой безграничной, такой подлинной материнской нежностью, что у Катерины перехватило дыхание.

На кровати не было ни ребёнка, ни игрушки, ни даже намёка на то, что там кто-то мог лежать. Только аккуратно заправленное одеяло. Пожилая тётушка разговаривала с пустотой.

Катерина отшатнулась от двери, прижав ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть. Тихий ужас, холодный и липкий, пополз по спине. Она стояла в тёмном коридоре, слушая, как за дверью её тётя ласково уговаривает выпить лекарство несуществующего сына, и понимала, что попала в место, где реальность треснула, обнажив что-то глубоко больное и забытое.

Глава 3

Катерина закрыла рот ладонью и осторожно пошла прочь. Сердце колотилось где-то в горле, глухо, тяжело, заглушая тихий голос тёти Томы за спиной. На негнущихся ногах она добрела до своей комнаты, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь выровнять дыхание.

— Господи, — выдохнула она одними губами.

Пальцы дрожали, когда она доставала телефон. Нужно сказать Алёше. Она открыла контакты, нажала вызов — и услышала лишь беспомощное молчание. Ни гудков, ни голоса робота, ни шума сети. Только мёртвая, равнодушная тишина. Она забыла, что в этой дыре нет связи. Она постояла ещё минуту, заставляя себя успокоиться. Нужно держаться. Нужно быть естественной. Она глубоко вздохнула, расправила плечи и вышла во двор.

Сергей Сергеевич возился в огороде, сноровисто окучивая позднюю картошку. Увидев её, он приподнял козырёк кепки и коротко кивнул.

— Прогуляюсь, — сказала Катерина, и её голос прозвучал чуть выше, чем обычно. — Что-то душновато.

Он снова кивнул и вернулся к работе. Она пошла к калитке — не торопясь, как будто и вправду просто вышла подышать августовским вечером. Воздух был уже не летний, а осенний, прохладный и прозрачный, с горьковатым запахом увядающих трав.

Она почти бегом прошла вдоль забора и на повороте увидела Алексея. Он шёл медленно, задумчиво, опустив голову, и не сразу заметил её. Она бросилась к нему — забыв о естественности, забыв о спокойствии, вцепилась в рукав его куртки.

— Там… — выдохнула она, глядя на него расширенными глазами. — Алёша, там что-то не так. Совсем не так.

Она говорила сбивчиво, торопливо, слова натыкались друг на друга. Про Федечку. Про пустую кровать. Про ласковый голос тёти Тамары, уговаривающий принять лекарство того, кого нет. Алексей слушал, и его лицо становилось всё более сосредоточенным, жёстким.

— У неё никогда не было детей, — закончила Катерина почти шёпотом. — Никогда. Я точно знаю. Она что с ума сошла?

Алексей помолчал, глядя куда-то в сторону леса. Потом медленно произнёс:

— А я тут видел… Люди в белых халатах забрали какого-то старика. И магазины все закрыты. Люди торгуют прямо с земли, меняются картошкой на молоко. Ни у кого нет телефонов. И никто не ищет связь.

Он посмотрел на неё в упор.

— Это не просто глушь, Катя. Здесь что-то другое.

Они вернулись в дом, когда сумерки уже начали сгущаться, наливая небо густым, чернильным синим. В гостиной горел свет, пахло пирогами. Тамара Львовна хлопотала у стола, расставляя тарелки, и вид у неё был самый безмятежный.

— А вот и наши гуляки! — ласково пропела она. — А мы вас заждались. Садитесь, садитесь, я тут шарлотку испекла, яблоки в этом году удались.

Алексей взглянул на Катю и сел. Она — рядом, стараясь не смотреть в сторону коридора, ведущего к той самой комнатке.

— У вас тут, я заметил, всё по-своему, — осторожно начал Алексей, принимая из рук хозяйки дымящуюся кружку. — Магазинов почти нет. Связи нет.

— А зачем они? — удивилась Тамара Львовна, искренне, без тени притворства. — У нас своё хозяйство. Своя картошка, своё молоко, яйца. Мясо своё. Всё натуральное, не то что в ваших магазинах — одна химия.

Сергей Сергеевич, сидевший в углу с книгой, отложил её и добавил веско:

— А вышку ту давно пора сломать. Только нервы людям мотала, интернеты эти – гадость одна. У нас вон без них тихо, спокойно.

— А люди в халатах, похожие на санитаров…? — спросил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я сегодня видел, забрали кого-то.

— Какие санитары? – она посмотрела на мужа. – А, эти… Так это они поди буйного кого забрали, может Игната? Худой такой, в возрасте да? Ну точно Игнат. Так и бог с ним, — махнула рукой Тамара Львовна, разрезая шарлотку. — Буйный был, никому покоя не давал. Хорошо, что забрали. Увезут, лечить будут.

Она улыбнулась, пододвигая к Катерине вазочку с вареньем.

— Кушай, Катюша, кушай. А Сашенька наш вот-вот вернётся. Я уверена.

Катерина смотрела в свою тарелку и боялась поднять глаза. Всё было слишком обыденно. Слишком спокойно. И от этого спокойствия — такого плотного, такого уверенного — становилось по-настоящему страшно.

Катерина сидела за столом, не притрагиваясь к чаю. Пальцы её сжимали край кружки, побелевшие костяшки выдавали напряжение, которое она уже не в силах была сдерживать.

— Тётя Тома, — голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Куда ушёл Саша? Скажи мне прямо. И когда?

Тамара Львовна всплеснула руками, но лицо её сохраняло всё то же мягкое, умиротворённое выражение.

— Так я же сказала. Ты чего, хорошая моя? Куда ж он денется здесь, Катюша? К друзьям, поди, убежал. Вернётся, вот увидишь. Ты не тревожься, не тревожься…

- К каким друзьям

- А я не знаю. Он не рассказывает, мало ли тут…

— А Федечка? — перебила Катерина, и в голосе её звякнула сталь. — Откуда у вас Федечка? У вас же никогда не было детей. Никогда, тётя Тома. Я помню.

Старушка на мгновение замерла. В глазах её мелькнуло что-то неуловимое — тень страха, тень растерянности. Но она тут же снова улыбнулась, ласково, снисходительно, будто ребёнку объясняла прописную истину.

— Так это… сыночек мой. Феденька. Я ж тебе говорила, он приболел. Инфекция у него, мы его бережём. Нельзя его тревожить, Катюша, нельзя.

— Покажите нам его, — Катерина поднялась из-за стола. — Я хочу его видеть.

— Нельзя, — мягко, но настойчиво повторила Тамара Львовна. — Он спит. Ему покой нужен. Ты же не хочешь, чтоб дитя мучилось?

— Я хочу знать, — Катерина уже не скрывала дрожи в голосе, — что здесь происходит. Где мой сын?

Она решительно шагнула в коридор в сторону комнатки. За ней, поднявшись, двинулся Алексей.

— Катюша, не надо! — голос Тамары Львовны стал тоньше, выше, в нём прорезалась испуганная, почти детская нота. — Не ходи туда, нельзя!

Но Катерина уже шла к той двери. Она распахнула её рывком.

В комнате было сумрачно. Пахло старым деревом, пылью и сухими травами. Узкая железная кровать стояла у стены, аккуратно застеленная шерстяным одеялом. На подушке — ни вмятины. На полу — ни игрушки, ни башмачка. Пустота, чистая и безмолвная.

Катерина обернулась. В дверях, за её спиной, стоял поражённый Алексей. Он смотрел на пустую кровать и молчал.

— Нет никого, — выдохнула Катерина, оборачиваясь к хозяйке. Голос её сорвался, зазвенел. — Вы видите? Там никого нет! Тётя Тома, что происходит? Скажите мне!

Тамара Львовна подошла к двери мелким, торопливым шагом. Лицо её, обычно такое приветливое, вдруг стало отстранённым, чужим. Она заглянула в комнату, будто проверяя, и удовлетворённо кивнула.

— Феденька спит, — сказала она тихо, но с какой-то непоколебимой уверенностью. — Вы его разбудите. Не шумите, прошу вас.

И она, осторожно, но настойчиво, взялась за ручку двери, оттесняя Катерину и Алексея.

— Нельзя тревожить дитя больное, — повторила она, уже закрывая дверь перед их лицами. — Совсем нельзя. Успокойтесь, Катюша. Всё хорошо.

Из-за стола тяжело поднялся Сергей Сергеевич. Он не повышал голоса, не делал резких движений. Просто посмотрел на них — долгим, ровным взглядом.

— Сказано вам — ребёнок болен, — произнёс он весомо, как приговор. — Нечего туда ходить. И нечего тётку пугать. Катя, хватит.

Он замолчал, и в этой тишине было что-то более красноречивое, чем любые угрозы. Тихое, плотное, нерушимое спокойствие, которое не терпит возражений. Катерина стояла, прижав руки к груди, и чувствовала, как внутри неё закипает, разрастается ледяной ужас. Она перевела взгляд на Алексея. В его глазах читалось то же самое. Саша не появлялся. А в доме, где они ждали его, на застеленной кровати покоилась пустота, с которой говорила тётя Тома.

— Это… — голос Катерины дрогнул, она прижала ладонь к губам, глядя на закрытую дверь. — Это что такое, Алёша? Там же никого. Там правда никого нет.

Алексей взял её за руку. Его пальцы были сухими и тёплыми, но в них чувствовалась та же внутренняя дрожь, что билась сейчас в ней самой.

— Тихо, тихо, — сказал он совсем негромко, чтобы не слышали хозяева, которые стояли в гостиной, отделённые от них дверным проёмом. — Я видел. Это… странно. Очень странно.

— Странно? — переспросил Сергей Сергеевич из гостиной. Голос его, обычно ровный и спокойный, вдруг зазвучал глухо, с металлическим отзвуком. — Вы приехали, нервируете пожилую женщину, ребёнка больного тревожите — и говорите «странно»?

Они все вернулись в гостиную. Тамара Львовна молчала. Она тяжело опустилась в старое кресло у окна. Руки её, ещё недавно так бойко перебиравшие картошку, теперь лежали на коленях неподвижно, словно чужие. Взгляд её был устремлён куда-то в одну точку, за стекло, на покачивающиеся ветки яблони. И в этом взгляде не было ни обиды, ни растерянности — только пустота - непроницаемая, как старый, затянутый ряской пруд.

— Вы бы успокоились, — продолжал Сергей Сергеевич, обращаясь уже не столько к ним, сколько к жене, которую пытался прикрыть своим телом, своим голосом, всем своим напряжённым, сутулым существом. — Тома, ты слышишь? Не надо, не переживай. Они сейчас уйдут.

Он быстро принёс из кухни воды в стакане, затем достал из шкафа бутылёк с пилюлями и вытряхивая пару штук на ладонь.

— Вот, выпей, легче станет. Ты же знаешь, это помогает.

Тамара Львовна не ответила. Не повернула головы. Её пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно сжались в кулак — и всё. Сергей Сергеевич протянул ей пилюли, потом ещё раз, тихо, настойчиво зашептал что-то, но она словно оглохла. Тогда он взял её за руку, пытаясь разжать пальцы, вложить лекарство в ладонь. Она не сопротивлялась — просто не замечала его. Пилюля выскользнула, упала на пол и покатилась под кресло. За ней — вторая.

Алексей с Катериной стояли в дверях, глядя на эту немую сцену, и чувствовали себя лишними, чужими, непрошеными свидетелями чего-то очень больного, что не имело к ним никакого отношения, но почему-то теперь касалось их напрямую.

— Я пойду искать Сашу, — сказала Катерина тихо, но твёрдо. Она уже натягивала куртку, пальцы её дрожали на молнии. — Я не могу больше здесь сидеть и ждать.

Алексей кивнул.

— Я с тобой.

Они вышли на крыльцо, и дверь за ними закрылась с глухим, окончательным стуком.

Августовский вечер сгущался, воздух стал плотным, прохладным, пахнущим рекой и увядающей листвой. Где-то далеко, на другом конце деревни, лаяла собака — всё та же, или уже другая.

— Куда пойдём? — спросил Алексей, оглядывая тёмную улицу.

— Я не знаю, — голос Катерины дрожал. — Просто… просто пойдём. Мы должны его найти.

Они пошли вдоль заборов, вглядываясь в каждый двор, в каждую калитку. Деревня молчала. Редкие окна светились жёлтым, тусклым, каким-то неживым светом. Иногда из-за занавесок на них смотрели силуэты — неподвижные, долгие, провожающие взглядом до следующего поворота. Пару раз они видели людей, спрашивали, но те лишь пожимали плечами.

А потом и люди закончились. Алексей сжимал в кармане пальцы в кулак, и ему казалось, что они идут не по улице, а по дну высохшего моря, где вместо воды — тишина, вместо рыб — тени, а вместо воздуха — густая, липкая тревога, которая оседает в лёгких с каждым вдохом.

Саши нигде не было видно.

Центральная площадь Полушкина встретила их пустотой и жидким светом единственного фонаря, что мерно покачивался на столбе, выхватывая из темноты блеклое пятно асфальта. Два административных здания глядели друг на друга заколоченными окнами и облупившейся краской. Одно из них, однако, ещё теплилось жизнью — над крыльцом горела тусклая лампочка, а на двери, прикрученная ржавыми шурупами, висела выцветшая табличка:

УЧАСТКОВЫЙ КАРПОВ М.Л.

Внутри пахло табаком, старыми бумагами и усталым равнодушием. Карпов сидел за столом, заваленным папками, и лениво ковырял авторучкой в зубах. Ему было лет сорок, может, чуть больше; полнота его была не тяжёлой, а какой-то осевшей, словно он давно уже перестал тратить силы на что-либо, кроме сидения в этом прокуренном кабинете.

— Я вообще уходить собрался уже. Слушаю, — сказал он, даже не поднимая глаз от бумаг.

Катерина шагнула вперёд, и Алексей услышал, как дрожит её голос:

— У меня сын пропал. Саша, семь лет. Ушёл гулять утром и до сих пор не вернулся.

Карпов медленно, с тяжёлым скрипом, откинулся на спинку стула. Посмотрел на неё — равнодушно, устало, как смотрят на назойливую муху в конце долгого дня, потом на фото на телефоне, которое она показала ему.

— Фамилия?

— Катерина… Нестерова.

Карпов записал что-то в потрёпанный журнал, не глядя на бумагу, чисто механически. Потом отложил ручку, потёр переносицу.

— Мне кажется, я вас видел здесь раньше.

- У меня родители здесь жили. А потом я сына привозила на лето к тётке Тамаре Львовне. Я и сейчас его к ней привезла. Он ушёл куда-то и пропал.

- Давно ушёл?

- Утром сегодня. Я же сказала.

- Я понял. Считайте заявление принято.

И замолчал.

— И? — не выдержал Алексей. — Вы будете искать?

Карпов поднял на него глаза. Взгляд его был мутным, безразличным, как вода в луже после дождя.

— Будем, — ответил он ровно. — Только вы, люди городские, не понимаете. У нас тут не Москва. Тихо и мирно. Пацан, может, заигрался где-то, уснул у друга. Сутки даже не прошли. Чего шум поднимать? Вы знакомых всех обошли?

- Нет… мы тут особо не знаем…

- Так обойдите.

— Вы не понимаете, — Катерина вцепилась пальцами в край стола. — Он никогда… Он не мог просто уйти и не вернуться. Он знал, что я приеду.

Карпов вздохнул — тяжело, со свистом, всем своим осевшим телом.

— Женщина, я ж говорю: поищем, конечно. Обойдём дворы, спросим. Но не сейчас. У меня тут, — он обвёл рукой горы папок, — знаете, сколько работы? Да и вообще… — он махнул рукой. — Не пропадали у нас дети. Ни разу. Так что, думаю, объявится ваш Саша, никуда не денется.

В его голосе не было злости, даже раздражения не было. Только бесконечная, въевшаяся в кости скука и желание, чтобы они ушли и оставили его в покое.

— Вы хоть что-то сделаете? — тихо сказал Алексей.

Карпов посмотрел на него долгим взглядом, потом нехотя вырвал из журнала листок, что-то нацарапал.

— Вот. Приметы запишите, если есть какие-то особые. А я завтра утречком к Тамаре Львовне зайду, расспрошу. Если к тому времени не вернётся.

Он протянул листок, не глядя, и снова уткнулся в свои бумаги. Аудиенция была окончена.

Они вышли на крыльцо. Фонарь всё так же покачивался, отбрасывая дрожащие тени.

Алексей оглянулся на дверь кабинета, за которой остался Карпов со своей скукой, папками и уверенностью, что ничего плохого не может случиться в этой спящей, забытой Богом деревне.

И впервые за весь вечер ему стало жутко.

.........

Дом Софьи, подруги детства Катерины, стоял на отшибе, чуть в стороне от главной улицы, у самого спуска к реке. Небольшой, но ухоженный, с резными наличниками, выкрашенными в тёплый охристый цвет, и геранью на подоконниках. В сумеречном свете он казался островком живой, настоящей жизни среди сонного оцепенения Полушкина.

Дверь открылась почти сразу, будто их ждали. На пороге стояла женщина лет тридцати пяти, с тёмными, собранными в небрежный пучок волосами и смуглым, чуть восточным лицом. Большие карие глаза, мягкая линия губ — и вдруг широкая, искренняя улыбка, озарившая всё лицо.

— Катька? — голос её дрогнул, сорвался. — Катька, ты?

Они крепко обнялись. Софья гладила Катерину по спине и смеялась.

— Господи, с прошлого лета не виделись… Ну проходи, проходи скорее!

Алексей стоял в стороне, чувствуя себя лишним в этом внезапном, тёплом вихре чужой радости. Катерина обернулась к нему, взяла за руку:

— Это Алёша. Мой… — она запнулась на мгновение, — мой близкий человек.

Софья окинула его быстрым, внимательным взглядом — оценивающим, но без враждебности. Кивнула.

— Ну, здравствуй, Алёша.

Они вошли в дом. Внутри было чисто, пахло яблоками и сушёными травами. На стене висела старая фотография — Софья с мужчиной в камуфляжной куртке, оба молодые, счастливые. Алексей задержал на ней взгляд, но ничего не спросил.

— Мы Сашу ищем, — выдохнула Катерина, едва они сели за стол. — С утра ушёл и не вернулся. Тётя Тома говорит — к друзьям, но мы уже всю деревню обошли… Может ты видела его?

Софья нахмурилась, но тут же лицо её прояснилось:

— Ты что не знаешь?! Он же с моим мужем! С Мишкой. Они в лес пошли, за грибами. Тамара Львовна разрешила, я сама слышала. Думала, ты знаешь.

Катерина перевела дыхание — первый раз за весь этот долгий, тягучий вечер. Алексей тоже почувствовал, как отпускает скованные напряжением плечи.

— Почему же тётя Тома ничего не сказала? — спросил он тихо.

Софья пожала плечами:

— Забыла, наверное. Они с Сергей Сергеичем… ну, возраст.... Да и Тамара Львовна в последнее время стала какой-то рассеянной. Кать, ты не сердись на них. Старость.

Катерина помолчала, потом тихо, почти шёпотом, рассказала про Федечку. Про пустую кровать, про ласковый голос, уговаривающий несуществующего ребёнка выпить лекарство. Софья слушала, и лицо её становилось всё более сочувственным.

— Мда уж, — сказала она, когда Катерина замолчала. — Бедные старички. Бывает, что ж. Господи, Кать, как же вы там у них…?

Она не договорила, махнула рукой.

— В общем, оставайтесь у меня. Миша с Сашей вернутся, тут и заночуете. А завтра со свежими силами разберётесь. Может, вообще у нас поживёте.

Катерина посмотрела на Алексея. Тот кивнул.

Время тянулось медленно, вязко, как мёд. Катерина и Софья сидели на кухне, перебирая общих знакомых, школьные истории, смешные и грустные случаи из юности. Голоса их то взлетали, то затихали, и в этих переливах было столько давней, непридуманной близости, что Алексей чувствовал себя спокойно, хотя и почти лишним.

Он попил чай с домашним печеньем, походил по двору, потом прилёг на диван в углу комнаты. За окном уже давно были плотные, августовские сумерки. Где-то далеко, на той стороне реки, кричала ночная птица. Веки тяжелели. Последнее, что он слышал перед тем, как провалиться в короткий, зыбкий, неглубокий сон, — смех Катерины, лёгкий и мелодичный.

…

Он проснулся от тишины.

Не сразу понял, где находится. В комнате горел только ночник, отбрасывающий длинные, дрожащие тени. Катерина стояла у окна, вглядываясь в темноту.

— Который час? — спросил Алексей, садясь. Голос был хриплым, чужим.

— Почти двенадцать, — ответила Софья. Она сидела за столом, сцепив пальцы в замок, и впервые за вечер лицо её было напряжённым, встревоженным. — Не вернулись.

Катерина обернулась. В глазах её плескалась та самая ледяная, липкая тревога, что весь день не отпускала его.

— Думаю, они заночевали в лесу, — неуверенно предположила Софья. — У Миши охотничий домик есть, он там иногда остаётся. Но я точно не знаю где он. Связи нет, предупредить не мог…

— Да, — быстро сказала Катерина. — Да, наверное. Конечно.

Они обе понимали, что это только предположение. И оба — Алексей видел это — не верили в него до конца.

Он поднялся, натянул куртку.

— Я пойду к Тамаре Львовне. Вдруг Саша вернулся, пока мы тут.

Катерина хотела что-то сказать, но только кивнула. В её взгляде было столько благодарности и столько усталости, что у него перехватило горло.

— Я скоро вернусь, — сказал он.

И вышел в ночь.

Улица была пуста и черна, как колодец. Фонарь на столбе у дома Софьи больше не горел. Алексей шёл на ощупь, почти наугад, и ему казалось, что дома по обе стороны дороги — не дома вовсе, а декорации, бутафория, за которой ничего нет. Только тьма. Только тишина. Только ожидание чего-то, что уже случилось, но о чём ещё никто не знает.

Глава 4

Алексей вернулся к дому небесно-голубого цвета с белыми наличниками, когда ночь уже окончательно заполнила улицы. Луна спряталась за плотными облаками, и без того тёмная улица казалась сейчас чёрной, непроглядной, как дно колодца. В окнах горел свет — жёлтый, тусклый, болезненный.

Он подумал, что стучать в калитку бесполезно – не услышат. Поэтому открыл её сам, перекинув руку и вошёл. Перед дверью остановился, прислушался. Вроде тихо. Стукнул трижды. За дверью послышались тяжёлые, шаркающие шаги, лязгнул засов, и на пороге появился Сергей Сергеевич. Старик смотрел устало, но без враждебности, только глубокая, застарелая печаль залегла в складках у рта.

— Не вернулся? — спросил он глухо.

Алексей покачал головой.

— У Софьи были. Она говорит, её муж увёл Сашу в лес за грибами. Там Катя осталась. А я подумал, а вдруг он здесь появится, мало ли…

Сергей Сергеевич молча кивнул, посторонился, пропуская его в дом.

— Заходи.

В гостиной было тихо. Часы на стене мерно отсчитывали секунды, и этот звук казался неестественно громким в пустом, замершем пространстве. На столе стояла нетронутая кружка с остывшим чаем.

— А Тамара Львовна… ? — начал Алексей, оглядываясь.

— У себя, — коротко ответил старик. — Лучше её не тревожить. Совсем не тревожить.

Он не объяснил почему, да Алексей и не спрашивал. Он слишком хорошо помнил тот остекленевший, пустой взгляд, устремлённый в никуда, и руки, неподвижно лежащие на коленях.

— Я в нашей комнате посижу, — сказал Алексей. — Если Саша вернётся — услышу.

Сергей Сергеевич кивнул и ушёл в спальню, осторожно прикрыв за собой дверь. Алексей остался один.

Комната, где они с Катериной должны были провести эти два дня, встретила его всё той же тишиной и запахом старого дерева. Не включая свет, он присел на край кровати, потом лёг, не раздеваясь, уставившись в потолок. В тишине дома слышалось невнятное бормотание — голос Тамары Львовны, тихий, успокаивающий, с теми же интонациями, с какими она уговаривала выпить лекарство несуществующего Федечку.

Алексей закрыл глаза.

Время тянулось медленно, разбухало, как тесто в темноте и замирало. Он то проваливался в зыбкую дремоту, то выныривал из неё, вслушиваясь в каждый шорох за окном. Где-то скрипнула калитка. Пробежала собака, царапая когтями по сухой земле. И снова — тишина, плотная, вязкая, как вода в старом пруду.

Перед внутренним взором возникали лица: Катерина с её расширенными от ужаса глазами, Софья, хрустящая пальцами за столом, Карпов, равнодушно ковыряющийся в зубах. И где-то за всем этим — мальчик со светлыми волосами и серыми глазами, похожий на мать улыбкой. Мальчик, который ушёл в лес и не вернулся.

Алексей сжал кулаки, чувствуя, как где-то глубоко внутри закипает привычная, пугающая волна. Та самая, что поднималась в нём в минуты бессилия и отчаяния. Та, что когда-то заставила его молотить кулаками в стену, пока костяшки не превратились в кровавое месиво.

Он заставил себя дышать глубоко, ровно. Считал про себя: раз, два, три, четыре. Выдох. Волна отступила, но не исчезла совсем — затаилась где-то под сердцем, ждала своего часа.

За стеной всё так же бормотала Тамара Львовна. Часы тикали. Ночь тянулась бесконечно. Алексей лежал, глядя в темноту, и ждал. Ждал шагов за окном. Ждал голоса мальчика. Ждал утра, которое, он уже предполагал, не принесёт ничего хорошего.

В доме было очень тихо. Только часы в гостиной мерно отсчитывали секунды — и этот звук, обычно незаметный, сейчас казался оглушительным, заполнял собой всё пространство, въедался в тишину, как капли воды в камень.

Алексей лежал на диване в одежде, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Спать не хотелось. Вернее, хотелось — тело ныло от усталости, веки тяжелели, но мозг отказывался отключаться, цеплялся за каждый шорох, каждый скрип половицы за стеной. Он вслушивался в ночь, пытаясь уловить сквозь сонное дыхание дома звук шагов, голос, любой намёк на то, что Саша вернулся.

Но вместо этого услышал другое.

Сначала неясный шелест, потом — шаги. Медленные, шаркающие, неуверенные. Кто-то бродил по гостиной.

Алексей бесшумно поднялся, подошёл к двери и чуть приоткрыл её. В полумраке гостиной, освещённой лишь бледным лунным светом, сочащимся из окна, двигалась фигура. Тамара Львовна в длинной ночной рубашке, босая, с распущенными седыми волосами, медленно ходила по комнате. Губы её шевелились, но слов нельзя было разобрать — только тихое, непрерывное бормотание, похожее на молитву или на разговор с тем, кого здесь нет.

Из спальни вышел Сергей Сергеевич. Он был в майке и тренировочных штанах, лицо осунувшееся, глаза воспалённые.

— Ну чего ты ходишь всё? — голос его звучал устало, с привычной, глубоко въевшейся тоской. — Выпей таблетку, пожалуйста. Ну, хоть ты меня пожалей.

Тамара Львовна не реагировала. Она продолжала своё бесконечное кружение, будто не слышала его вовсе. Тогда старик шагнул к ней, обхватил за плечи, пытаясь остановить.

— Пей, я тебе говорю! — в голосе его прорезалась отчаянная, злая нотка. — Ну!

Он пытался разжать ей рот, засунуть пилюлю, но она мычала, мотала головой, уворачивалась с неожиданной для её возраста силой. На мгновение их лица оказались рядом — искажённое, умоляющее лицо старика и отрешённое, пустое — старушки.

Потом она вырвалась. Резко, сильно, почти сбросив его с себя. И прежде чем Сергей Сергеевич успел схватить её снова, метнулась к двери, распахнула её и выбежала в ночь. Хозяин, тяжело дыша, побрёл следом, на ходу накидывая куртку.

Алексей стоял в проёме своей комнаты, прижавшись лбом к косяку. Сердце колотилось где-то в горле. Он перевёл дыхание, собираясь закрыть дверь и вернуться на диван, когда вдруг…

Голос.

Тонкий, детский, где-то там, за порогом, на улице.

Алексей вздрогнул, будто током ударило. Не раздумывая ни секунды, он рванул дверь, выскочил на крыльцо, в темноту, в холодный августовский воздух, полоснувший в горло.

— Саша! — крикнул он, вглядываясь в черноту двора. — Саша, ты?

Никто не ответил. Только ветер шевельнул ветви старой яблони, да где-то далеко, у реки, возмущённо крикнула ночная птица.

Никого. Пустой двор, чёрные силуэты яблонь, покосившийся забор. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая ночные звуки.

— Саша! — крикнул он снова, срывая голос. — Саша!

Тишина. Только ветер шелестел в ветвях, да где-то далеко, за огородами, лаяла собака.

Алексей рванул к калитке, распахнул её, вышел на улицу. В обе стороны — пустота. Тёмные дома, тёмные окна, ни огонька, ни движения. Только луна выглянула на мгновение из-за туч и снова спряталась, будто ей тоже было страшно.

Он постоял, вслушиваясь. Ничего.

И вдруг, когда он уже собрался вернуться, звук донёсся оттуда, откуда он меньше всего ожидал. Из сарая, что стоял в глубине двора, за яблонями. Глухой, ритмичный звук — будто кто-то раскачивался на старых половицах.

Алексей двинулся туда, осторожно, почти на цыпочках. Дверь сарая была приоткрыта. Он толкнул её, и она противно скрипнула, разрезая тишину.

Внутри пахло сеном, мышами и сыростью. Лунный свет пробивался сквозь щели в стенах, выхватывая из темноты фигуру, сидящую на земляном полу.

Тамара Львовна.

Она сидела, поджав под себя босые ноги, в одной ночной рубашке, и медленно раскачивалась вперёд-назад, вперёд-назад. Губы её беззвучно шевелились, а взгляд был устремлён куда-то в пустоту — тот самый остекленевший, невидящий взгляд, который Алексей уже запомнил навсегда.

Он шагнул было к ней, хотел что-то сказать, но сзади послышался тяжёлый шаг, и он резко обернулся.

В дверях стоял Сергей Сергеевич. В руках он держал охотничье ружьё, направленное стволом вниз, но пальцы сжимали приклад так, что костяшки побелели. Лицо старика в полумраке казалось каменным, чужим.

— Я… — Алексей попятился, поднимая руки. — Мне показалось, я слышал голос Саши. Я думал, он здесь.

Сергей Сергеевич перевёл взгляд с него на жену, сидящую на полу, и лицо его вдруг дрогнуло, потеряло ту жёсткую маску. Старость, печаль, бесконечная усталость проступили в каждой морщине.

— Вот ты где, — сказал он тихо, будто не Алексею, а ей. — А я тебя ищу повсюду. Пошли спать. Вставай.

Он прислонил ружьё к стене сарая, шагнул к Тамаре Львовне и бережно, почти нежно, подхватил её под локти. Она не сопротивлялась, только продолжала раскачиваться, даже когда он поднял её на ноги. Послушно, как кукла, пошла за ним, не глядя по сторонам, не произнося ни слова.

Алексей стоял, вжавшись спиной в стену сарая, и смотрел, как они уходят. Хозяин поддерживал жену за плечи, вёл её к дому, и в этом медленном, тяжёлом движении было столько боли и столько привычного, выстраданного быта, что у Алексея защемило сердце.

Дверь дома закрылась. Свет в окнах не зажёгся.

Он вышел из сарая, шатаясь, будто после болезни. Прошёл через двор, вышел за калитку и опустился на скамейку у забора. Дерево было холодным, шершавым, но он не замечал этого.

Алексей сидел и смотрел на тёмную улицу. Где-то там, в этой черноте, пропал мальчик со светлыми волосами и серыми глазами. Где-то там, у Софьи сидит Катерина и вглядывается в темноту. Где-то там, в доме, старик укладывает спать свою старушку, которая разговаривает с пустотой.

А здесь, на этой скамейке, сидит он сам и боится.

Боится за Сашу. Боится за Катерину. Боится за себя — за ту тёмную волну, что поднимается внутри, когда он чувствует своё бессилие. Волну, которую он так долго учился сдерживать, но которая здесь, в этой спящей, больной деревне, становилась всё сильнее, всё неуправляемее.

Он сжал кулаки, впился ногтями в ладони. Боль помогла — на мгновение отвлекла, вернула в тело.

Надо ждать. Надо держаться. Надо верить, что Саша вернётся.

Но вера уходила, утекала сквозь пальцы, как вода, вместе с этим прохладным, августовским воздухом, пахнущим рекой и навозом.

………

Утро встретило его холодом и сыростью. Алексей открыл глаза и не сразу понял, где находится. Спина затекла, шею свело — скамейка оказалась жёсткой и короткой для его роста. Над головой серело низкое, августовское небо, пахло дождём и увядающей травой.

Он сел, потёр лицо ладонями. Пальцы были холодными, плохо слушались. Несколько секунд он просто сидел, глядя перед собой, собирая разбегающиеся мысли в кучу. Потом вспомнил всё — и сразу стало тяжело дышать.

Поднялся. Ноги затекли, в коленях противно хрустнуло. Он толкнул калитку, вошёл во двор. Дом стоял всё такой же — тихий, с белыми наличниками, с цветами на подоконнике. Только теперь он казался не уютным, а затаившимся, будто притворялся, что всё в порядке.

Дверь оказалась не заперта. Алексей вошёл в гостиную и замер. На полу, у дивана, валялись пилюли и таблетки — белые, россыпью, будто их специально рассыпали. Рядом — осколки стакана, и лужица воды, уже почти высохшая, оставившая на деревянном полу тёмное, влажное пятно.

Сергей Сергеевич сидел в кресле у окна. Он был одет в ту же майку, что и ночью, поверх накинута старая фланелевая рубашка. Лицо — серое, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами. Он смотрел куда-то в одну точку, и в этом взгляде не было ничего — только усталость, бездонная, как этот августовский колодец за окном.

— А где… — начал Алексей тихо, но старик его перебил, даже не повернув головы.

— Уснула наконец-то.

Голос его звучал глухо, безжизненно, будто он говорил не с живым человеком, а с самим собой.

Алексей кивнул, хотя старик не мог этого видеть. Кивнул, потому что не знал, что ещё можно сделать. Слова застревали в горле, превращались в комок, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть.

Пауза затянулась. Часы на стене тикали — раз-два, раз-два, — и этот звук сейчас казался насмешкой над временем, которое здесь остановилось.

— Ей стало хуже, — сказал вдруг Сергей Сергеевич и, наконец, повернул голову. Его глаза — выцветшие, водянистые — встретились с глазами Алексея, и в них мелькнуло что-то похожее на извинение. — Вам лучше съехать. Вы её нервируете.

Алексей хотел извиниться, убедить его, что они не специально, что они искали Сашу, что… Но зачем? Старик был прав. Их присутствие, их вопросы, их вторжение в этот больной, выстроенный на руинах реальности мир — всё это только ломало хрупкое равновесие, в котором существовали старики.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Только если Саша…

— Если появится мальчик, я его приведу, — перебил Сергей Сергеевич всё тем же ровным, безжизненным голосом. — Куда вы скажете.

Алексей кивнул. Снова кивнул, потому что говорить было нечего. Он постоял ещё мгновение, глядя на старика, на осколки стекла на полу, на россыпь белых таблеток, похожих на мелкие градины после грозы. Потом развернулся и вышел.

За дверью его встретил тот же серый день, тот же запах увядания. Он пошёл к калитке, но на полпути остановился, оглянулся на дом.

Белые наличники. Цветок на подоконнике. За одним из окон, за тонкой занавеской, метнулась тень — нет, показалось.

Он вышел на улицу и зашагал к дому Софьи, туда, где осталась Катерина. Туда, где, может быть, уже вернулись Саша и Михаил. Туда, где, он отчаянно надеялся, этот кошмар, наконец, закончится.

Но внутри, глубоко под сердцем, уже поселилось холодное, липкое ощущение: не закончится.

Алексей поднялся на крыльцо дома Софьи и толкнул дверь — та оказалась не заперта. Внутри пахло яблочным пирогом и крепким чаем, и этот запах, такой домашний, такой обычный, резанул по нервам острее ножа.

Катерина сидела за столом, обхватив ладонями кружку. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, пальцы мелко подрагивали, но она старательно делала вид, что слушает Софью, которая щебетала что-то о своих курах, огородных заботах, о том, как нынче плохо родится картошка.

— …а я говорю, навоз нужен, без навоза что за урожай? А он, Мишка-то мой, всё руками разводит: где ж его взять, навоз-то? Ну а я…

Софья замолчала, увидев Алексея, и улыбнулась — светло, приветливо, будто не было этой бессонной ночи, будто не пропадали вчера в лесу двое, один из которых её собственный муж.

— Ой, Алексей, заходите, заходите! Чай будете? Я только что заварила, крепкий, как вы любите.

Он не знал, откуда она знает, какой чай он любит. Не знал и не хотел знать.

— Не вернулись? — спросил он глухо, глядя на Катерину.

Та покачала головой, и в этом коротком движении было столько отчаяния, что у него сжалось сердце.

— И у меня нет, — сказал он, присаживаясь на краешек стула. — Ночью показалось, слышал голос, но нет.

Катерина допила чай одним глотком, обжигаясь, и поднялась.

— Нам пора, — сказала она, обращаясь к Софье. Улыбка на её лице была вымученной, натянутой, как струна, готовая лопнуть. — Спасибо тебе… за всё.

Софья всплеснула руками:

— Да вы хоть поешьте! Куда же вы? А если Миша с Сашей вернутся, я вас найду, не волнуйтесь. Вы где остановились-то?

— У родителей моих, в старом доме, наверное… — ответила Катерина, уже двигаясь к двери. — Мы там… приберёмся пока.

Они вышли на крыльцо, и едва дверь за ними закрылась, Катерина схватила Алексея за руку. Пальцы её были ледяными, даже сквозь ткань куртки он почувствовал этот холод.

— Алёша, — зашептала она, оглядываясь на дверь, как будто боялась, что Софья может услышать. — Я не спала почти. Слышала…

Она запнулась, сглотнула.

— …Ночью, когда ты ушёл, я лежала на диване в комнате. И вдруг слышу — Софья разговаривает. С кем-то. Голос такой ласковый, будто с ребёнком. Я думала, может, по телефону, но связи же нет. Я встала, подошла к двери, прислушалась. Она одна в комнате была, Алёша. Совсем одна. А говорила так, будто… будто кто-то рядом сидит.

Глаза Катерины расширились, в них плескался тот самый липкий ужас, который Алексей уже видел у Тамары Львовны.

— Я испугалась. До утра не спала, всё слушала. Иногда она замолкала, а потом снова начинала. С кем она, Алёша...? С кем она говорит? Что происходит?

Она всхлипнула, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец, полились по щекам.

— Я боюсь. Мне очень страшно. Я хочу найти Сашу, я хочу уехать отсюда, я хочу… я не знаю, что я хочу. Я просто хочу, чтобы это всё прекратилось.

Алексей обнял её, прижал к себе, чувствуя, как дрожит её тело, как бьётся сердце где-то под рёбрами, часто-часто, как у птицы, попавшей в силки.

— Тише, тише, — шептал он, гладя её по спине, по растрёпанным волосам. — Я с тобой. Мы найдём его. Обязательно найдём.

Он говорил это и сам не верил своим словам. Но Катерине нужно было это слышать. Ей нужно было за что-то держаться, и он стал этой опорой — единственной, какая у неё осталась в этом сошедшем с ума месте.

Она плакала долго, уткнувшись ему в плечо, а он стоял, обнимал её и смотрел на серое августовское небо, на низкие тучи, на пустую улицу, уходящую в никуда.

Где-то там, в этой тишине, пропал мальчик. Где-то там, за закрытыми дверями, женщины разговаривали с мёртвыми. А он стоял здесь, живой, тёплый, и пытался успокоить ту единственную, которую любил.

Глава 5

Утро не принесло облегчения. Небо затянуло плотными тучами, воздух стал тяжёлым, влажным — август выдыхал последнее тепло перед долгой осенью.

Алексей и Катерина снова пришли к Карпову. Тот сидел в том же кабинете, в той же позе, будто и не уходил никуда. Папки на столе лежали всё так же, пепельница наполнилась окурками.

— А, вы…, — сказал он без удивления, даже не поднимая глаз. — Не вернулся?

— Не вернулся, — ответил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы обещали поискать.

Карпов тяжело вздохнул, откинулся на спинку стула, посмотрел на них устало, почти с тоской.

— Ищу, — сказал он. — Кого надо опросил. Пока глухо.

Он помолчал, потом добавил, будто через силу:

— Тут, вообще-то… пропадали уже люди. Не часто, но бывало. И не находили.

Катерина побелела.

— Что значит — не находили?

Карпов развёл руками — жест получился вялым, обречённым.

— То и значит. Уходили и не возвращались. Всякое бывало. Расследования были, начальство приезжало, шумело…. И всё. Никого не нашли. Так и повисло.

— Почему вы сразу не сказали? — в голосе Алексея звякнуло железо.

— А что бы это изменило? — Карпов посмотрел на него в упор. — Искать надо. Я ищу. Обещаю: если что узнаю — сообщу.

Это было всё, чего они добились.

Софья вызвалась помочь. Она была спокойна. Втроём они обходили дома, стучали в калитки, разговаривали с редкими жителями. Старухи в платках смотрели на них настороженно, качали головами, ничего не знали. Мужики, которых почти не было видно на улицах, отворачивались и уходили в сараи. Дети попрятались, будто вымерли. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал.

Потом был лес. Они прошли по тропинке, которую указала Софья, добрались до охотничьего домика. Маленький, срубленный из тёмных брёвен, он стоял на поляне, сиротливый и пустой. Дверь была не заперта. Внутри пахло сыростью и мышами, на столе стояла кружка с засохшим чаем, на полу валялся окурок.

Но ни Саши, ни Миши.

— Здесь были, — тихо сказала Софья, оглядываясь. — Я чувствую. Но ушли, видимо.

— Куда? — спросил Алексей.

Софья пожала плечами.

Вечером они вернулись в деревню. На прощание Софья сказала Катерине заходить к ней почаще, пока они будут здесь.

Зашли к Сергею Сергеевичу забрать вещи. Старик встретил их молча, кивнул, пропустил в комнату. Тамара Львовна так и не показалась — из-за закрытой двери доносилось только тихое, монотонное бормотание, от которого у Катерины сжималось сердце.

Они собрали сумки, погрузили в машину и поехали туда, куда Катерина меньше всего хотела возвращаться.

Старый дом родителей стоял на краю деревни, почти у самого леса. Бревенчатый, с почерневшей крышей, с заколоченными окнами, он казался нежилым, брошенным, забытым. Двор зарос бурьяном в человеческий рост, калитка висела на одной петле.

— Я не хотела сюда, — тихо сказала Катерина, глядя на дом. — Никогда не хотела.

— Почему? — спросил Алексей, хотя уже догадывался.

— С мамой… тяжело было. Мы не ладили. Она хотела чтобы я была… не собой. Всю жизнь хотела, чтобы я была другой. А я не могла.

Она помолчала, потом добавила совсем тихо:

— И умерла она здесь. И отец тоже.

Алексей взял её за руку. Ладонь была холодной, даже сквозь пальцы он чувствовал этот внутренний озноб.

— Мы здесь ненадолго, — сказал он. — Только пока не найдём Сашу.

Она кивнула, но в глазах её стояла тоска — глубокая, старая, из тех, что не проходят никогда.

Они вошли внутрь. Пахло плесенью и заброшенностью. Половицы скрипели под ногами, в углах висела паутина, на подоконниках — слой пыли. Мебель стояла старая, тяжёлая, ещё советская, с резными спинками и потёртой обивкой.

— Надо прибраться, — сказал Алексей, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Найдём вёдра, тряпки, воды принесём.

Катерина молча кивнула и пошла на кухню, где стояла старая печь и ржавый рукомойник.

Они убирали дотемна. Вымели сор, вытерли пыль, натаскали воды из колодца. В доме стало чище, но не теплее. В нём всё равно чувствовалось что-то чужое, тяжёлое, будто стены помнили всё — и ссоры, и обиды, и ту самую смерть, что вошла сюда дважды за полгода.

Когда стемнело, они зажгли керосиновую лампу — электричества здесь не было. Жёлтый свет выхватывал из темноты маленький островок, а за ним начинался мрак, плотный, как вода.

Катерина сидела на продавленном диване, обхватив себя руками, и смотрела на огонёк.

— Если Саша не найдётся, — сказала она тихо, — я не знаю, что буду делать.

Алексей сел рядом, обнял её. Она прижалась к нему, и они сидели так долго, слушая, как потрескивает лампа и скребутся мыши за стеной.

Они сидели в доме, где когда-то умерли её родители, и пытались удержать друг друга, чтобы не провалиться в эту чёрную, холодную пустоту.

Потом они опять пошли искать - разделились, чтобы охватить больше улиц и людей. Катерина пошла к дальним домам, к тем, что стояли на отшибе у леса, а Алексей двинулся вдоль реки, туда, где ещё не были.

День тянулся медленно, вязко, как смола. Алексей стучал в калитки, заговаривал с редкими прохожими, показывал фотографию Саши на телефоне. Люди смотрели настороженно, качали головами, отводили глаза. Кто-то вообще не открывал, хотя за занавесками угадывалось движение.

Жителей здесь было мало. Многие дома стояли пустые, заколоченные, с провалившимися крышами и заросшими дворами. Те, кто ещё оставался, прятались по углам, будто боялись чего-то. Или кого-то.

К вечеру они встретились у старого колодца, как договаривались. Катерина выглядела усталой, но в глазах её появилось что-то новое — какая-то отстранённость, будто она смотрела на него сквозь тонкую, но плотную плёнку.

— Никто ничего не знает, — сказала она тихо. — Или не говорят.

— У меня то же самое, — ответил Алексей, не сводя с неё глаз. — Ты как?

— Нормально.

Слишком коротко. Слишком ровно.

Они вернулись в дом, поели хлеба с чаем, почти не разговаривая. Катерина легла первой, отвернувшись к стене. Алексей долго сидел на кухне, глядя в темноту за окном, и слушал, как поскрипывает старый дом.

На следующий день повторилось то же самое. И ещё через день.

Алексей начал что-то замечать - мелочи, которые складывались в картину. Катерина выходила из дома чуть раньше, чем они договаривались. Возвращалась чуть позже, сбивчиво объясняя, что забрела не туда, что искала в лесу, что задержалась у колодца с какой-то старухой.

Она перестала смотреть ему в глаза. Когда он говорил с ней, она слушала, но взгляд её уходил куда-то в сторону, в пустоту.

А однажды он видел, как она вышла со двора и быстро, почти бегом, направилась не к лесу, не к дальним домам, а к центру деревни — туда, где жила Софья.

Он не окликнул её. Просто смотрел вслед, пока её фигура не растворилась в сером воздухе.

Вечером он спросил:

— Ты была у Софьи?

Катерина вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.

— Да. Заходила узнать, нет ли новостей.

— Ты ходишь к ней каждый день, — сказал Алексей. — Я видел.

Она помолчала, потом подняла на него глаза. В них было что-то похожее на вызов, но тут же спряталось, ушло вглубь.

— Я хочу знать, не появился ли Саша. Она — единственная, кто может что-то сказать.

— А она говорит?

— Говорит, что пока нет.

— И всё?

— И всё.

Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Алексей стоял посреди кухни, глядя на её спину, на напряжённые плечи, на то, как она вцепилась пальцами в край стола. Он чувствовал, что она врёт. Не про Сашу — про что-то другое. Про то, что происходит между ней и Софьей. Про то, что скрывается за этими тайными визитами.

Но допытываться не решился. Побоялся её ответов и своей реакции.

Ночью он не спал. Лежал на скрипучем диване, слушал дыхание Катерины и думал. Думал о том, как эта деревня меняет людей. Как тишина проникает в голову, как пустота въедается в душу, как страх делает чужими даже самых близких.

Где-то за стеной скреблась мышь. Где-то в темноте кричала птица. А Катерина, его Катерина, уходила от него всё дальше, в какую-то свою, невидимую сторону, куда он не мог за ней последовать.

Это случилось на пятый день.

Алексей и Катерина возвращались с очередного бесплодного обхода, когда впереди, у поворота к дому Тамары Львовны, увидели движение. Сначала он подумал, что показалось — слишком суетливым, слишком живым было это движение для спящей деревни. Но через мгновение всё стало страшно отчётливым.

Двое мужчин, крепких, в белых халатах, волокли к машине упирающуюся Тамару Львовну. Она не кричала — только мычала глухо, мотала головой, цеплялась руками за воздух. Следом, поддерживаемый под руки ещё двумя, шёл Сергей Сергеевич. Старик не сопротивлялся. Он просто смотрел перед собой пустыми, остановившимися глазами, и ноги его подкашивались, волочились по земле.

Катерина вскрикнула и прижалась к забору, закрыв лицо руками. Алексей замер, не в силах двинуться с места, наблюдая, как санитары — теперь он понял, что это они, те самые, в белых халатах — заталкивают стариков в машину с тонированными стёклами.

Дверцы хлопнули. Мотор взревел. Машина развернулась и уехала в сторону леса, поднимая за собой облако пыли.

И снова стало тихо.

— Пойдём, — сказал Алексей, беря Катерину за руку. Рука была ледяной и мелко дрожала. — Пойдём в дом. Побудешь там. Я схожу к Карпову. Может, вытяну чего…

Она послушно пошла, даже не взглянув на него. Только у калитки остановилась, прошептала:

— Зачем они? Что они с ними сделают?

— Я узнаю.

Карпов был на месте. Он сидел за своим столом, пил чай из мутного стакана и листал какую-то бумагу. Увидев Алексея, даже не удивился.

— А, вы, — сказал он, отставляя стакан. — Что ещё?

— Только что санитары забрали Тамару Львовну и Сергея Сергеевича, — выдохнул Алексей, опираясь руками о стол. — Что происходит?

Карпов вздохнул, потёр переносицу.

— А что происходит? Положено так, видимо. Психиатрическая бригада, плановый осмотр, ну и забирают тех, кому лечение требуется. Они же у нас на учёте. Тамара Львовна давно уже… сами видели, не в себе. А старик без неё совсем сдал.

— Куда их забирают?

— В больницу. У нас тут своя, специализированная. Недалеко, за лесом. Там им помогут.

— Это что за больница? — насторожился Алексей. — Я ничего о ней не слышал.

Карпов усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— А вы много о чём не слышали. Это закрытое учреждение, федеральное. Для сложных пациентов. Не рекламируют себя. Но вы не бойтесь, они неопасные. И для деревни тоже — только польза. Забирают буйных, лечат. Спокойнее живём.

Алексей хотел спросить ещё, но Карпов уже поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Идите, ищите мальчика. А о стариках не беспокойтесь. Они в лучших руках.

На следующий день Алексей почувствовал, что за ним следят.

Сначала он не придал значения — показалось. Но взгляды, которые бросали на него редкие прохожие, стали другими. Настороженными, тяжёлыми. Женщина у колодца, с которой он пытался заговорить, отшатнулась и ушла, не ответив. Двое мужиков, курящих у забора, замолчали при его приближении и проводили долгим, нехорошим взглядом.

А потом, когда он возвращался от леса, увидел их.

Белые халаты мелькнули между домами. Двое. А может, трое. Они двигались быстро, целенаправленно, и направлялись прямо к нему.

Алексей не стал ждать. Он всё понял. Рванул в переулок, потом через чей-то огород, перемахнул через поваленный забор. Сзади слышались тяжёлые шаги, приглушённые голоса. Он бежал, не разбирая дороги, пока лес не принял его в свои холодные, сырые объятия.

Он бежал долго, пока не перестал слышать погоню. Потом ещё долго шёл, хватая ртом воздух, цепляясь за мокрые ветки, проваливаясь в мох.

И вышел к кладбищу.

Оно было старым, запущенным, заросшим. Кресты кренились, оградки проржавели, на могилах буйно росла крапива. Тишина здесь стояла особенная — плотная, тяжёлая, как земля, в которой лежали мёртвые.

Алексей брёл между могилами, глядя на имена, даты, выцветшие фотографии. И вдруг остановился.

Михаил Владимирович Кольцов. 1985–2025.

Муж Софьи. Миша. Тот самый, что увёл Сашу в лес.

Алексей смотрел на даты, и мозг отказывался принимать то, что видели глаза. Этого не могло быть. Не могло.

Он пошёл дальше, почти бегом, вглядываясь в каждую могилу, каждое имя. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая мысли.

И увидел.

Маленький холмик, детский. Свежий венок, ещё не до конца высохший. Памятник с фотографией, которую он знал так хорошо — светлые волосы, серые глаза, та самая улыбка, похожая на мать.

Александр Дмитриевич Нестеров. 2017–2024.

В глазах потемнело. Алексей рухнул на колени прямо в грязь. Руки тряслись, он не мог отвести взгляда от дат. Полтора года. Саша умер полтора года назад.

Он не мог дальше думать. Мысли путались, рассыпались, как сухие листья под пальцами. Перед глазами стояло лицо Катерины, когда она показывала ему фотографии, когда говорила о сыне, когда ждала его возвращения.

Алексей сидел на могиле, обхватив голову руками, и не знал, сколько времени прошло. Может, минута. Может, час. Лес шумел, где-то крикнула птица, а он всё смотрел на маленькую фотографию и пытался собрать осколки реальности, которая только что рассыпалась в пыль.

Что же это такое? Получается, Катерина не знала? Этого не может быть! Значит знала…? Не могла не знать. Она говорила о сыне, искала его, плакала… Но знала. Всегда знала, что он мёртв.

Холодный пот выступил на лбу. Алексей поднялся, пошатываясь, и побрёл обратно, в деревню, туда, где ждала Катерина. Туда, где ему предстояло задать самые страшные вопросы в его жизни.

Глава 6

Лес выпустил его не сразу. Алексей долго блуждал между мокрых стволов, прежде чем выбрался на знакомую тропинку. Ноги не слушались, в голове гудело, а перед глазами всё стояла та фотография — светлые волосы, серые глаза, улыбка, обращённая в никуда.

Полтора года.

Он шёл и пытался понять, как это возможно. Как можно жить с такой потерей, носить её в себе, говорить о сыне в настоящем времени, искать его, ждать… И вдруг вспомнил Тамару Львовну, её ласковый шёпот над пустой кроватью, и Софью, разговаривающую с кем-то невидимым в ночной тишине.

Здесь все так жили. Здесь мёртвые не уходили. Но Катерина…?

Дом встретил его тишиной. Катерина сидела за столом, глядя в одну точку. При его появлении вздрогнула, подняла голову, и он увидел в её глазах надежду — ту самую, которую сам же сейчас должен был раздавить.

— Нашёл что-нибудь? — спросила она тихо.

Алексей постоял в дверях, собираясь с силами. Потом подошёл, сел напротив, взял её руки в свои. Ладони были холодными, пальцы мелко дрожали.

— Катя, — сказал он, и голос его сорвался. — Я был на кладбище.

Она дёрнулась, хотела выдернуть руки, но он не отпустил.

— Я видел могилу. Сашину могилу. Полтора года назад, Катя…

Секунду она смотрела на него, не понимая. Потом лицо её исказилось, будто от физической боли. Она отдёрнула руки, вскочила, опрокинув табуретку.

— Нет, — выдохнула она. — Нет. Хватит! Не смей так говорить. Ты…

— Катя, я видел даты. Фотографию. Это он.

— Ты врёшь! Ты… ошибся! — закричала она, и в голосе её было столько отчаяния, что у него защемило сердце. — Это не он! Это кто-то другой! Мало ли Саш на свете?!

— Катя…

— Он жив! Я знаю, что он жив! Я чувствую! Он просто потерялся, он вернётся, он не мог… не мог…

Она замолчала, и вдруг слёзы хлынули из её глаз — бурно, неудержимо, как вода из прорванной плотины. Она плакала навзрыд, закрыв лицо руками, и плечи её тряслись.

— Не мог… не мог… он же мой… он же живой…

Алексей встал, шагнул к ней, хотел обнять, но она отшатнулась, выставив руки вперёд, будто защищаясь.

— Не подходи! Не смей! Ты ничего не знаешь! Ты не понимаешь!

И прежде чем он успел что-то сказать, она рванула к двери, распахнула её и выбежала во двор.

— Катя!

Он бросился следом, выскочил на крыльцо, но её уже не было видно — только калитка, распахнутая настежь, раскачивалась на петлях, и где-то вдалеке, за поворотом, затихали быстрые шаги.

Алексей стоял, глядя в пустоту, и не знал, что делать. Бежать за ней? Найти, догнать, заставить слушать? Или оставить одну, дать пережить, принять?

Он опустился на ступеньку крыльца, обхватил голову руками. Всё внутри кричало: беги, ищи, не отпускай! Но что-то другое, более глубокое, удерживало на месте. Может, её правда лучше сейчас не трогать. Может, ей нужно побыть одной, чтобы рухнул этот фальшивый мир, который она выстроила вокруг себя, чтобы она увидела правду. А может, он просто боялся. Боялся увидеть в её глазах ту же пустоту, что у Тамары Львовны. Боялся, что правда сломает её окончательно.

Он сидел на крыльце, смотрел на серое небо, на низкие тучи, на пустую улицу, и ждал. Ждал, что она вернётся. Ждал, что всё объяснится. Ждал, что кошмар закончится.

Но кошмар только начинался.

Сколько он просидел на крыльце, Алексей не помнил. Время текло мимо, как вода сквозь пальцы, оставляя только холод и тяжёлую, вязкую пустоту внутри. Но чем дольше он сидел, тем яснее понимал: ждать нельзя. Катерина одна, растерянная, сломленная — и где-то там, в этой деревне, где мёртвые не уходят, а живые сходят с ума.

Он поднялся и пошёл к дому Софьи.

Ноги несли его сами, почти на автомате. Улицы были пусты, только ветер гонял по земле пожухлые листья да где-то далеко лаяла собака. Августовское небо наливалось свинцом, готовое пролиться дождём.

Дом Софьи стоял всё такой же — ухоженный, с геранью на окнах, но сейчас он казался Алексею не убежищем, а ловушкой. Он подошёл тихо, крадучись, и заглянул в окно. Внутри горел свет. Катерина сидела за столом, ссутулившись, обхватив себя руками.

Алексей вошёл, даже не постучав. Софья спокойно оглянулась на него. Почти сразу Алексей заметил на столе бутылёк с пилюлями – такой же, как Сергея Сергеевича и Тамары Львовны.

— Что это? — закричал он, хватая Софью за плечи. — Зачем ты даёшь ей это?!

Софья смотрела на него спокойно, даже с каким-то странным, отсутствующим интересом. Взгляд её был пустым, как у человека, который смотрит сквозь тебя, куда-то далеко-далеко. Катерина продолжала сидеть на стуле и испуганно глядеть на Алексея.

— Ты знаешь! — Выдохнул Алексей, не отпуская Софью. — Ты знаешь, что Саша мёртв. Я видел его могилу. И твоего мужа тоже. Он не в лесу, он на кладбище. Зачем ты врёшь ей? Что за дрянью ты её пичкаешь?!

Софья не ответила. Губы её чуть шевельнулись, но слов не было. Она просто смотрела сквозь него, и в этом взгляде не было ни страха, ни вины, ни даже понимания. Алексей оставил её и опустился на корточки перед Катей. Она поднялась из-за стола. Лицо её было бледным, но в глазах появилось что-то новое — лёгкое, отрешённое, будто она уже была не здесь.

— Пойдём, — тихо сказал Алексей, беря её за руку. — Пойдём отсюда.

Она послушно пошла за ним, даже не взглянув на Софью. Они вышли на крыльцо, и он плотно закрыл дверь, отрезая их от этого дома, от этой женщины, от всего, что здесь происходило.

А Софья осталась одна. Она постояла посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, потом медленно, как во сне, пошла в гостиную и села на диван.

Она чего-то ждала.

Сначала ничего не происходило. Потом воздух в комнате будто сгустился, стал плотнее, теплее. Тени в углах шевельнулись, и из них, медленно, как из тумана, проступила фигура.

Мужчина. Высокий, широкоплечий, в той самой камуфляжной куртке, что была на фотографии. Он шагнул к ней, и лицо его — усталое, родное — осветилось улыбкой.

— Миша, — выдохнула Софья, и голос её дрогнул от счастья.

Он подошёл, сел рядом, обнял её за плечи. Она прижалась к нему, уткнулась лицом в грудь, и по щекам её потекли слёзы — лёгкие, освобождающие.

— Тихо, тихо, — сказал он, гладя её по волосам. — Я здесь. Я всегда здесь.

— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю.

В комнате горел свет, за окном шумел ветер, а они сидели вдвоём, обнявшись, и в этом объятии не было ничего, кроме покоя. Того самого покоя, который не даёт настоящая жизнь. Того, что приходит только тогда, когда мёртвые возвращаются.

Софья закрыла глаза и улыбнулась. Она была счастлива.

………

Дома Алексей закрыл дверь за Катериной, прислушался — тихо. Она осталась одна в комнате, он слышал её редкие всхлипы. Его руки всё ещё дрожали.

— Я скоро вернусь, — сказал он через дверь. — Ты только… ты никуда не уходи, ладно?

Ответа не было. Но он и не ждал. Почему-то он верил, что она будет здесь.

Он вышел и зашагал к Карпову, быстро, почти бегом. В голове билась одна мысль: он должен знать правду о том, что здесь происходит. Должен услышать это от того, кто здесь власть, кто обязан знать, кто хоронит мёртвых, наконец…

Карпов был на месте. Сидел за столом, пил чай, смотрел в окно. Увидев Алексея, поморщился, но ничего не сказал.

— Могила Саши, — выдохнул Алексей, не здороваясь, не садясь. — На кладбище. Я видел. И мужа Софьи тоже. Они умерли. Почему ты скрывал? Какие причины смерти?

Карпов медленно поставил стакан, посмотрел на Алексея долгим, тяжёлым взглядом.

— Откуда мне знать? — сказал он, наконец. Голос его был ровным, скучающим. — Я тут не регистратор. Если есть могилы — значит, были похороны. А кто, когда, почему — это не ко мне.

— Как это — не к тебе? — Алексей шагнул к столу. — Ты участковый! Ты должен знать, кто умирает на твоем участке и какая причина смерти! Что за херня тут творится?!

Карпов поднялся. Лицо его вдруг потемнело, налилось кровью.

— Слушай, городской, — сказал он тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Я тебе ничего не должен. Я заявление принял, ищу мальчика. А копаться в могилах — это не ко мне. У меня дел — во! — он рубанул ребром ладони по горлу. — Иди отсюда. И не приходи больше.

— Но…

— Вон пошёл!

Карпов шагнул к нему, и Алексей понял: больше он ничего не добьётся. Вышел, хлопнув дверью, и долго стоял на крыльце, пытаясь отдышаться.

Врал Карпов. Или не врал — но знал точно больше, чем говорил.

Когда Алексей вернулся к дому, сердце его сжалось от нехорошего предчувствия. Дверь, которую он закрыл, была приоткрыта. Он влетел внутрь, обшарил взглядом комнаты — пусто.

— Катя! — закричал он. — Катя!

Тишина.

Он выбежал на улицу, заметался, не зная, куда бежать. И вдруг увидел её. Она шла по дороге от дома Софьи, медленно, спокойно, будто гуляла в парке. Лицо её было ровным, даже каким-то просветлённым. Слёз не было. Страха не было.

— Катя, — выдохнул Алексей, бросаясь к ней. — Ты где была? Я же просил…

Она остановилась, посмотрела на него с лёгкой, чуть отстранённой улыбкой.

— Я видела Сашу, — сказала она просто, будто сообщала, что сегодня хорошая погода.

Алексей замер.

— Что?

— Он жив. Он у Софьи. Она спрятала его, потому что… — Катерина запнулась, но улыбка не исчезла. — Потому что ты вёл себя неадекватно. Агрессивно. Она боялась за него.

— Катя, — голос Алексея сорвался на хрип. — Катя, послушай меня. Саша мёртв. Я видел его могилу. Полтора года назад. Ты понимаешь? Это не он. Это не может быть он.

Она покачала головой. Всё так же спокойно, всё так же мягко.

— Ты ошибаешься. Это не его могила. Мало ли Саш на свете?

— Катя, пойдём со мной на кладбище. Я покажу тебе. Ты увидишь сама.

— Нет.

Это «нет» прозвучало как приговор. Тихо, ровно, без истерики. Просто — нет. И в этом «нет» было столько силы, столько убеждённости, что Алексей понял: она не пойдёт. Никогда не пойдёт. Потому что там, куда она не пойдёт, правда. А здесь, где она остаётся, — Саша.

— Зачем ты ходишь к Софье? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Что она тебе даёт?

— Она помогает мне, — ответила Катерина. — Она понимает. Она тоже ждёт.

— Она ждёт мёртвого мужа, Катя. Я видел его могилу. Недалеко Сашиной.

— Ты всё врёшь, — спокойно сказала она. — Или тебе кажется. Но это неважно.

Она подошла к нему, взяла его лицо в ладони. Ладони были тёплыми, мягкими, и в глазах её было столько нежности, что у него защемило сердце.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Ты веришь мне?

Алексей смотрел в её глаза — ясные, спокойные, безумные — и не мог произнести ни слова. Он хотел кричать, трясти её, заставить увидеть правду. Но вместо этого просто стоял и чувствовал, как мир рушится вокруг него, рассыпается на куски, а он не может ничего удержать.

— Верю, — сказал он, наконец. Потому что это было единственное, что оставалось.

Она улыбнулась, поцеловала его в губы — легко, мимолётно — и пошла в дом.

А он остался стоять на улице, глядя на серое небо, на низкие тучи, на эту спящую, больную деревню, где мёртвые возвращаются, а живые сходят с ума.

И не знал, что делать дальше.

Он вернулся в дом.

Катерина смотрела на него, ждала ответа, но он не мог говорить. Слова застряли где-то в горле, превратились в комок, который душил, не давал дышать. Он смотрел на неё — такую спокойную, такую уверенную в своей неправде — и вдруг почувствовал, что комната начинает плыть.

Сначала просто поплыли стены, потом свет стал меркнуть, сгущаться по краям, и вместо лица Катерины перед ним возникло другое лицо. Другое время. Другая боль.

…

Он маленький. Ему двенадцать.

Из кухни доносятся крики. Он уже привык к ним, привык зажимать уши подушкой, привык ждать, когда это закончится. Но сегодня всё по-другому. Сегодня он слышит своё имя.

— …купил сраную гитару! — орёт отец. Голос пьяный, рваный, страшный. — Я ему на инструменты давал! На нормальные, мужские! А она, сука, разрешила!

— Он хотел гитару, — голос матери тонкий, умоляющий. — Он так давно мечтал, ты же знаешь…

— Мечтал?! Я ему покажу мечты!

Тяжёлые шаги. Алексей сжимается в комок на своей кровати, но дверь распахивается, и отец врывается в комнату. Лицо красное, глаза налиты кровью, руки трясутся. Он хватает гитару — новую, блестящую, которую Алексей даже толком не успел освоить — и со всей силы швыряет её на пол.

Гриф ломается с хрустом, струны жалобно звенят, корпус раскалывается.

Алексей не плачет. Он просто смотрит на обломки и не может поверить. Это был подарок. Его первый настоящий подарок.

Мать вбегает в комнату, хватает отца за руку.

— Не тронь его! Не смей!

— Это ты его испортила! — отец отталкивает её, грубо, сильно. Она спотыкается, но удерживается на ногах. — Ты из него бабу растишь! Музыка ему, понимаешь!

Он выходит из комнаты, тащит мать за собой на кухню. Крики продолжаются, но Алексей не слышит их. Он смотрит на разбитую гитару, на струны, торчащие в разные стороны, и внутри него что-то обрывается.

Потом он идёт на кухню. Сам не знает зачем. Может, защитить маму. Может, просто посмотреть, как всё кончится.

Отец орёт. Мать пятится, заслоняясь руками. Он толкает её — сильнее, чем в прошлый раз. Она спотыкается, теряет равновесие, падает назад и ударяется затылком об угол старого холодильника.

Звук был глухим. Страшным.

Мать оседает на пол, и Алексей видит, как из-под её головы начинает растекаться кровь. Красная, яркая, совсем не такая, как в кино.

Отец застывает. Он смотрит на неё, на кровь, и лицо его меняется. Злость уходит, остаётся только ужас.

— Таня… — шепчет он. — Таня, вставай… я не хотел… Таня, ты чего?!

Он опускается на колени, трясёт её за плечи, пытается поднять. Кровь пачкает его руки, но он не замечает. Он плачет. Впервые в жизни Алексей видит, как отец плачет.

— Прости… прости меня, дурака… Таня, ну пожалуйста…

Но мать не двигается. Она лежит, глядя в потолок остановившимися глазами, и кровь всё течёт, растекаясь по линолеуму тёмной лужей.

Алексей стоит в дверях и смотрит. Он не может двинуться, не может крикнуть, не может даже заплакать. Внутри — пустота. Гулкая, звенящая пустота.

Потом он поворачивается и идёт в свою комнату.

Он идёт медленно, как во сне, переставляя ноги, которые стали ватными, чужими. Входит, смотрит на обломки гитары, на стену, увешанную портретами музыкантов, которые теперь кажутся насмешкой.

И вдруг — взрыв.

Внутри что-то лопается, горячая волна поднимается откуда-то из живота, заливает грудь, горло, голову. Он не помнит, как оказывается у стены. Он просто бьёт по ней кулаком. Потом ещё. И ещё.

Кожа на костяшках лопается, появляется кровь, но боли нет. Есть только ярость, слепая, всепоглощающая, которая выплёскивается наружу вместе с этими ударами.

Он бьёт и бьёт, пока стена не покрывается красными разводами, пока силы не кончаются, и тогда он сползает по стене на пол, прямо на обломки гитары, и сидит, глядя перед собой пустыми глазами.

Мамы больше нет. Гитары больше нет. И его самого, кажется, тоже больше нет.

…

— Алёша! Алёша, ты меня слышишь?

Голос Катерины вырвал его из прошлого. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Костяшки были целы. Ни крови, ни ссадин. Только память.

— Что с тобой? — Катерина смотрела на него с тревогой. — Ты побледнел… ты дрожишь…

Алексей перевёл взгляд на неё, и в глазах его стояла такая боль, что она отшатнулась.

Алексей закрыл глаза. Прошлое отпускало медленно, нехотя, цепляясь за края сознания. Но когда он открыл глаза, в комнате по-прежнему была только Катерина. И тишина. И тот самый страх, который он носил в себе двадцать три года.

Катерина смотрела на него, и в глазах её был тот самый страх, который он всегда боялся в них увидеть. Страх перед ним. Перед тем, что он может сделать.

— Я видел, как отец убил мою мать, — сказал Алексей, и голос его дрогнул. — Мне было двенадцать. И с тех пор я боюсь, что… во мне то же самое.

Она молчала. Просто смотрела, и в этом взгляде не было осуждения, только боль — за него, за себя, за всё, что с ними случилось.

— Но ты не он, — тихо сказала она. — Ты другой.

— Откуда ты знаешь? — усмехнулся Алексей горько. — Я сам не знаю.

Он отвернулся, подошёл к окну. За стеклом серел тот же безнадёжный день, те же пустые улицы, тот же лес на горизонте, где пропал мальчик, которого не существовало.

— Я принимал таблетки, — сказал он, не оборачиваясь. — Годы. Чтобы держать это под контролем. Они кончились позавчера. Я думал, мы ненадолго, думал, справлюсь… Но тут творится такое… такое…

Он замолчал, сжал кулаки. Внутри уже поднималась та самая волна — тёмная, горячая, знакомая. Он чувствовал, как она начинается где-то в животе, как поднимается выше, заливая грудь, сжимая горло.

— Катя, — сказал он, и голос его вдруг стал чужим, хриплым. — Уходи. Пожалуйста. Сейчас же.

Она не двинулась с места.

— Я не оставлю тебя.

— Уходи! — закричал он, резко оборачиваясь. Глаза его горели, лицо исказилось.

Но было поздно.

Волна накрыла его с головой, и мир погас.

Он не помнил, как схватил стул и швырнул его в стену. Не помнил, как опрокинул стол, как посуда с грохотом разлетелась вдребезги, как кулаки молотили по стенам, оставляя кровавые следы. Он только слышал собственный крик — дикий, нечеловеческий, рвущий горло, — и где-то далеко, сквозь эту бурю, видел Катерину, прижавшуюся к стене, закрывающую лицо руками.

А потом так же внезапно, как началось, всё кончилось.

Алексей стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Костяшки были разбиты в кровь, на полу валялись осколки, стулья лежали на боку, на стене — тёмные, влажные пятна.

Катерина смотрела на него из своего угла, и по щекам её текли слёзы. Но в глазах не было ужаса. Только жалость.

— Прости, — прошептал Алексей, и голос его сорвался. — Прости меня, пожалуйста. Я не хотел. Я никогда не хочу…

Он сделал шаг к ней, но она не отшатнулась. Тогда он опустился на колени прямо среди осколков, закрыл лицо руками.

— Привяжи меня, — сказал он глухо. — Пожалуйста. К кровати. Крепко.

— Что?

— У меня… могут быть приступы. Я знаю. Если не остановить, может быть хуже. Привяжи меня и найди успокоительное. Любое. Где угодно. У Софьи, у Карпова, в этой чёртовой больнице. Пожалуйста. У меня кончилось, а без него я не справлюсь.

Он поднял на неё глаза — затравленные, полные боли.

— Я не хочу стать им, Катя. Я не хочу сделать тебе больно. Помоги мне.

Катерина стояла, глядя на него, и в душе её боролись страх и любовь. Потом она медленно подошла, взяла его за руку.

— Вставай, — сказала тихо. — Пойдём.

Она отвела его в спальню, уложила на кровать. Нашла верёвку — старую, бельевую, валявшуюся в чулане. Руки её дрожали, когда она привязывала его запястья к металлическим прутьям изголовья.

— Не слишком туго? — спросила она.

— Нормально, — ответил он. — Иди. Только скорее.

Она наклонилась, поцеловала его в лоб. Губы её были холодными, влажными от слёз.

— Я вернусь, — сказала она. — Я обязательно вернусь.

И вышла.

Алексей остался один, привязанный к кровати, глядя в потолок. В доме было тихо, только ветер шумел за окном да мыши скреблись где-то за стеной. Он смотрел на свои руки — беспомощные, сжатые в кулаки — и пытался дышать ровно.

Волна отступила, но не исчезла совсем. Она ждала, притаившись где-то глубоко внутри, готовая накрыть снова.

А он лежал и слушал, как за стеной шуршит мышь, и думал о том, что отец, наверное, тоже сначала боялся. А потом перестал. И что будет с ним, когда он перестанет бояться?

Ответа не было. Только тишина. Только ожидание. Только кровь на разбитых костяшках, медленно запёкающаяся коркой.

Глава 7

Катерина вернулась, когда за окном уже начало сереть. Алексей лежал на кровати, привязанный к прутьям изголовья, и смотрел в потолок. Руки затекли, в плечах ныло, но он даже не пытался шевелиться — боялся разбудить ту тёмную волну, что затаилась где-то в груди.

Дверь скрипнула. Он повернул голову.

Катерина вошла тихо, как тень. В руках она держала маленький пузырёк — другой, не такой, как у Софьи. Этот был из тёмного стекла, с простой белой этикеткой.

— Нашла, — сказала она тихо, подходя к кровати. — Соседка дала, у крайнего дома. Сказала, сильное, для нервов - самое то.

Она присела на край кровати, открыла пузырёк, вытряхнула на ладонь две белые пилюли. Алексей всмотрелся — да, другие.

— Точно успокоительное? — спросил он, хотя выбора всё равно не было.

— Конечно. Седаксин, вроде, называется. Сказали, точно поможет, — Катерина посмотрела ему в глаза.

Алексей кивнул. Открыл рот, и она положила две пилюли на язык. Горькие, сразу защипало под языком. Он проглотил, поморщился.

— Воды?

— Не надо, — он откинулся на подушку, закрыл глаза. — Подожду теперь. Минут двадцать, может, полчаса.

Катерина сидела рядом, гладила его по руке. Пальцы её были холодными, но прикосновения — осторожными, бережными.

— Развяжи меня, — попросил он вдруг, не открывая глаз. Потом покачал головой. — Хотя нет. Не надо. Дождусь эффекта. А то накроет ещё… Я не хочу, чтобы ты пострадала.

— Ты не сделаешь мне больно, — тихо сказала Катерина.

— Ты не знаешь. Я и сам не знаю, на что я способен.

Он открыл глаза, посмотрел на неё. В полумраке комнаты лицо её казалось бледным, почти прозрачным, как у тех, кто уже одной ногой в другом мире.

— Я видел, как отец убил мать, — сказал он тихо. — Я тебе рассказывал раньше. Но я не рассказывал, что после этого… я бил стены, пока костяшки не превратились в мясо. Я не чувствовал боли. Вообще. Только ярость. И с тех пор иногда такое бывает и я… боюсь, что однажды не остановлюсь.

Катерина молчала. Только гладила его по руке.

Минуты тянулись вязко, как смола. Алексей лежал, глядя в потолок, и прислушивался к себе. Волна отступала — медленно, неохотно, но отступала. Тело расслаблялось, дыхание становилось ровнее.

— Кажется, работает, — сказал он, наконец. — Ещё немного.

Катерина едва заметно улыбнулась — он подумал, что впервые за долгое время улыбка её была живой, настоящей.

— Я рядом, — сказала она. — Я никуда не уйду.

За окном серел рассвет. Где-то далеко закричала птица. Алексей закрыл глаза и позволил себе на мгновение поверить, что всё будет хорошо.

Он слушал тишину. Веки тяжелели, тело наливалось свинцовой усталостью — успокоительное начинало действовать, притупляя боль, заваливая сознание мягким, ватным туманом.

Катерина сидела рядом на стуле, смотрела на него. Потом встала, подошла к окну, застыла, глядя на серый рассвет.

И вдруг воздух в комнате изменился. Она почувствовала это раньше, чем увидела, — тот самый холодок, знакомый с детства, когда мать входила в комнату, даже если старалась ступать бесшумно. Катерина обернулась.

В дверях стояла она.

Такая, какой Катерина запомнила её в последний раз, — постаревшая, осунувшаяся, с глубокими морщинами у рта и глазами, полными той самой усталости, что въедается в кости и не отпускает до самой смерти.

Катерина замерла. Губы её шевельнулись, но звука не вышло.

— Катя, — сказала мать тихо, но отчётливо. Голос её заполнил комнату, хотя Алексей, лежащий на кровати, даже не пошевелился. — Что ты делаешь?

Катерина смотрела на неё, не в силах двинуться с места.

— Я смотрю на тебя и не понимаю, — продолжала мать, делая шаг в комнату. Она прошла мимо Алексея, даже не взглянув на него, — для неё его не существовало. — Осталась одна без мужа. Ребёнок где? Где Саша?

Катерина молчала, только руки её, сжатые в кулаки, побелели от напряжения.

— Потерялся? — мать усмехнулась горько. — Ты сама потерялась, Катя. И этого психа притащила. Думаешь, он спасёт тебя?

Катерина обернулась на Алексея. Он лежал с закрытыми глазами, дыхание его было ровным, глубоким — он не слышал, не видел, был где-то далеко, в своём полусне.

— Он добрый, — прошептала Катерина едва слышно.

— Добрый?? — мать шагнула ближе. Встала прямо перед ней, загораживая свет. — А я, что, злая была? Я всю жизнь мучилась, всё терпела, всем хотела быть нужной. И что? под конец никому не нужна оказалась. Ни тебе, когда ты выросла и уехала, ни отцу твоему, когда я заболела.

— Папа любил тебя… - прошептала одними губами. - он не смог жить без тебя.

— Любил? — мать горько рассмеялась. — Он умер, потому что без меня не мог справляться. Это не любовь, Катя. Это слабость. И в тебе та же слабость. Ты без этого своего не можешь, тащишься за ним, а он… он принесёт тебе только боль. Такие, как он, приносят только боль и отчаяние. Ты же сама знаешь.

Катерина закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их, боялась, что мать исчезнет, если сделает резкое движение.

— Я не знаю, что делать, — прошептала она.

— Я знаю, — мать подошла почти вплотную. — Ты всегда можешь прийти ко мне.

Катерина открыла глаза.

— Куда?

— Сюда. Здесь спокойно. — Мать грустно улыбнулась — впервые за весь разговор. Улыбка была мягкой, почти ласковой. — Здесь покой. Здесь нет страдания. Я жду тебя, дочка. Там, в той комнате. Приходи, когда будешь готова.

Она повернулась и вышла, бесшумно, как вошла. Только лёгкое колебание воздуха осталось после неё, да этот холодок, поселившийся где-то под сердцем.

Катерина стояла, глядя на пустой дверной проём. Потом перевела взгляд на Алексея. Он дремал — спокойно, ровно дыша, ничего не подозревая.

Из коридора донёсся тихий голос:

— Катенька… Иди сюда… Я жду…

Катерина сделала шаг к двери. Остановилась. Оглянулась на Алексея.

— Прости, — прошептала она одними губами, наклонилась, поцеловала его в лоб.

И вышла в коридор.

Алексей лежал с закрытыми глазами, проваливаясь в зыбкую дремоту. Успокоительное, если это было оно, делало своё дело — тело тяжелело, мысли текли медленно, как патока, и даже тот тёмный узел, что всегда сидел где-то под сердцем, начал ослабевать, отпускать.

Но вдруг он почувствовал взгляд. Чужой, тяжёлый, знакомый до боли.

Алексей открыл глаза.

В дверях стоял отец.

Таким он его запомнил в последний раз — красное лицо, налитые кровью глаза, руки, всё ещё помнящие тяжесть занесённого кулака. Только сейчас он не кричал, не буйствовал. Он стоял спокойно, сложив руки на груди, и строго смотрел на сына.

— Здорово, — сказал отец. Голос его, хриплый, прокуренный, разнёсся по комнате, и от этого голоса у Алексея похолодело внутри. — Чо разлёгся тут. Привязали, как барана.

Алексей смотрел на него, не в силах произнести ни слова. Этого не могло быть. Отец мёртв. Умер много лет назад, упившись до смерти после того, что сделал.

— Не ждал? — отец усмехнулся, шагнул ближе. — А я здесь. Решил посмотреть на тебя. На то, во что ты превратился.

— Что это за бред?! Ты – тебя нет! Ты… умер, — выдавил Алексей. Голос сел, сорвался на хрип.

— Конечно умер, — отец усмехнулся шире.

— Долбанные таблетки… Катя… где Катя?!

Алексей дёрнулся, пытаясь высвободить руки. Верёвки врезались в запястья, но не поддались.

— Не дёргайся, — сказал отец равнодушно. — Послушай лучше, что скажу.

— Мне нечего тебя слушать.

— Есть чего. — Отец подошёл совсем близко, навис над кроватью. — Ты посмотри на неё. На Катерину свою. Она же с призраками разговаривает. С матерью своей покойной. Ты думаешь, она в себе? Думаешь, с ней можно жизнь строить?

— Заткнись! Катя!

— А ты посмотри правде в глаза, — отец наклонился, и лицо его оказалось совсем рядом, такое же страшное, как в тот вечер, когда всё рухнуло. — Она такая же, как все здесь. Сумасшедшая. Больная на всю голову. Ей не ты нужен, ей её мёртвые нужны - глюки. И ты ничего не изменишь. Бери машину и уезжай. Пока не поздно.

— Я не брошу её. Катя! Ты где?

— Бросишь, — отец усмехнулся. — Иначе она угробит тебя. Где она сейчас? Почему не бежит к тебе?

— Я не знаю, чёрт тебя подери! Катя!!!

Алексей закричал так громко, что сам испугался своего голоса.

Катя не появлялась, и он чувствовал, что с ней что-то не то.

Он дёрнулся на верёвках, и на мгновение ему показалось, что он сейчас вырвется, но ничего не получалось.

— Катя! — заорал он. — Катя, иди сюда!

Отец отступил на шаг, наблюдая за ним с кривой усмешкой.

Катя медленно вошла в комнату. Лицо её было бледным, глаза покраснели от слёз.

— Алёша, что?

— Таблетки! — выдохнул он, глядя на неё безумными глазами. — Ты мне дала не успокоительное! У меня галлюцинации!

Катерина замерла. По лицу её пробежала тень — вина, страх, боль.

— Я… я не знала, — прошептала она. — Соседка сказала… она сказала, это помогает…

— Помогает?! — Алексей рванулся снова. — Развяжи меня! Быстро развяжи!

Катерина шагнула к нему, протянула руки. Пальцы её дрожали, она пыталась распутать узлы, но верёвки не поддавались.

— Я не могу, — всхлипнула она. — Туго очень… я не могу…

— Режь! Нож возьми!

Она заметалась по комнате, ища нож. Отец стоял в углу, наблюдая за этой сценой, и молчал.

Катерина нашла нож, подбежала к кровати, полоснула по верёвкам. Но времени прошло слишком много. И когда она уже почти перерезала последнюю, голос из коридора позвал её:

— Катенька… Иди ко мне, дочка… Я жду…

Катерина замерла. Нож выпал из рук.

— Иди сюда, Катенька, — позвала мать. — Не бросай меня! Слышишь?!

— Мама… — выдохнула Катерина.

Она сделала шаг к двери. Потом обернулась. Подошла к Алексею, наклонилась, поцеловала его в губы. Губы её были холодными, солёными от слёз.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Прости меня.

И прежде чем он успел что-то сказать, вышла в коридор.

— Катя! — закричал Алексей, рванувшись так, что кровать заскрипела. — Катя, вернись! Катя!

Отец стоял в углу с каменным лицом.

— Бесполезно, — сказал он. — Она уже не вернётся.

А Катерина шла по коридору туда, где ждала мать. Та стояла в дверях комнаты, и кровь всё текла из её вен, капала на пол, но мать не замечала — только улыбалась, ласково, призывно.

— Умница, — сказала она, когда Катерина подошла. — Правильно. Здесь твоё место.

Она посторонилась, пропуская дочь в комнату.

Катерина вошла. В комнате было темно, только слабый свет сочился из-за занавески. Мать прошла к кровати, легла на неё, сложив руки на груди. Глаза её были открыты, смотрели в потолок.

— Я буду ждать тебя, девочка моя, — сказала она тихо. — Там, на небесах. Мы вместе будем. Навсегда.

Катерина смотрела на неё, и слёзы текли по щекам. Потом перевела взгляд на потолок. На крюк. На верёвку, уже приготовленную, уже ждущую.

Она взяла верёвку в руки. Она была грубой, колючей, пахла пылью и смертью.

Из коридора доносились крики Алексея:

— Катя! Катя!

Но она уже не слышала их. Только голос матери:

— Давай, дочка. Я жду. Мы вместе.

Катерина поднялась на табурет, накинула верёвку на крюк, затянула петлю. Глянула вниз — мать лежала на кровати и улыбалась.

— Я иду, мама, — прошептала Катерина.

И надела петлю на шею.

Алексей рванулся на верёвках так, что кровать заскрипела, жалобно застонала всеми своими старыми пружинами.

— Катя! — заорал он, срывая голос. — Катя, вернись! Не смей!

Отец стоял в углу, скрестив руки на груди.

Алексей изо всех сил пытался вырвать руки. Верёвки врезались в запястья до крови, но он не чувствовал боли. Только ярость, слепую, всепоглощающую, ту самую, что всегда жила внутри и ждала своего часа.

— Всё бесполезно, — отец грустно улыбнулся. — Она такая же, как все здесь. Сумасшедшая. И скоро… её не станет.

Алексей дёрнул руку со всей силы, на которую был способен. Верёвка натянулась, впилась в плоть, но не поддалась. Он дёрнул снова. И снова.

Кровь выступила сразу — тёплая, липкая, затекла под верёвку, сделала её скользкой. Он дёрнул, чувствуя, как кожа лопается, как верёвка въедается всё глубже, до самого мяса. Боль была дикой, обжигающей, но он не останавливался.

Наконец, старое изголовье заскрежетало и кровать развалилась.

Он рухнул на пол, запутавшись в остатках верёвок, но тут же вскочил. Схватил со стола нож — тот самый, которым Катерина пыталась его развязать, — и выбежал в коридор.

— Катя!

В комнате, куда он ворвался, было темно. Только слабый свет сочился из-за занавески, выхватывая из мрака страшную картину.

Катерина висела.

Верёвка, перекинутая через крюк в потолке, туго натянулась, и тело её медленно покачивалось в воздухе, как страшный маятник.

Алексей закричал — дико, нечеловечески. Подбежал, обхватил её за ноги, приподнял, ослабляя натяжение верёвки, и полоснул ножом. Верёвка лопнула, они вместе рухнули на пол.

Она была тёплой. Живой. Кашляла, хрипела, судорожно хватала ртом воздух.

— Дыши, пожалуйста, дыши… — твердил Алексей как заведённый, прижимая её к себе, гладя по лицу, по волосам.

Она открыла покрасневшие глаза. В них был ужас, боль, но сквозь всё это проступило узнавание.

— Алёша… — прохрипела она. — Ты…

Он плакал и прижимал её к себе всё крепче.

— Мама… — прошептала она, оглядываясь. — Мама была здесь…

— Нет здесь никого, — сказал Алексей, хотя краем глаза видел отца, стоящего в дверях. — Только мы. Только ты и я.

Отец шагнул в комнату. Он стоял и смотрел на Алексея и Катю, и в глазах его впервые появилось что-то человеческое — боль, растерянность, даже страх. А потом он начал таять. Медленно, как утренний туман на солнце, растворяться в воздухе.

И исчез.

В комнате стало светлее. Катерина смотрела на Алексея, и слёзы текли по её щекам.

— Он ушёл? — спросила она тихо.

— Ушёл, — ответил он. — И твоя мать тоже, правда? Здесь только мы.

Она прижалась к нему, и они сидели на полу среди обломков старой мебели, обнявшись, и плакали. Плакали от боли, от страха, от облегчения, от того, что они живы и всё ещё вместе.

— Прости меня, — шептала Катерина. — Прости, что поверила ей.

— Тише, тише, — он гладил её по голове. — Ничего. Всё хорошо. Мы справимся.

Скоро слёзы кончились, оставив только опустошение и дикую, всепоглощающую усталость. Они кое-как поднялись, добрели до кровати в соседней комнате, рухнули на неё, не раздеваясь.

Алексей обнимал Катерину, чувствуя, как бьётся её сердце, как дыхание становится ровнее, глубже. Она засыпала первой — провалилась в сон внезапно, будто рухнула в чёрную яму. Он ещё держался какое-то время, вслушиваясь в тишину, боясь, что призраки вернутся.

Но не вернулись.

И тогда он позволил себе закрыть глаза и провалиться следом за ней — в темноту, где не было ни отца, ни матери, ни мёртвых детей, ни этой проклятой деревни. Только покой. Только тишина. Только тепло её тела рядом.

Под утро Алексей глубоко спал, без сновидений, словно попал в чёрную тёплую яму, из которой не хотелось возвращаться.

Катерина лежала рядом, прижавшись к нему, и тоже спала, но сон её был чутким, тревожным. Ей всё чудились голоса, шаги, чьи-то тени.

И вдруг она проснулась.

Шаги были настоящими. Тихое, осторожное поскрипывание половиц в коридоре. Кто-то шёл к ним.

Она села на кровати, вглядываясь в темноту. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Алёша, — зашептала она, тряся его за плечо. — Там кто-то есть!

Но было поздно.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвались двое. Высокие, в белых халатах, с лицами, скрытыми в полумраке. Санитары.

Один бросился к кровати, зажимая Катерине рот рукой, прежде чем она успела закричать. Она дёрнулась, забилась, но хватка была железной. Второй уже доставал шприц, блеснувший в сером свете.

Алексей открыл глаза, услышав возню. Мгновение ушло на то, чтобы понять, что происходит. Потом он рванулся с кровати, но санитар, державший Катерину, уже отпустил её и набросился на него.

— Суки! — заорал Алексей, пытаясь вырваться, ударить, скинуть с себя тяжёлое тело. — Катя, беги!

Но второй санитар уже был рядом. Сильные руки прижали Алексея к полу, вывернули руку, и он почувствовал острый укол в шею.

Катерина, которую первый санитар уже тащил к двери, обернулась. В глазах её был ужас, слёзы текли по щекам.

Алексей рванулся следом, но тело вдруг стало ватным, чужим. Пол поплыл под ним, стены закружились, и последнее, что он увидел перед тем, как сознание погасло, — это серый рассвет в окне и чью-то тень, склонившуюся над ним.

…

Утро.

Солнце уже поднялось, пробиваясь сквозь мутное стекло, заливая комнату бледным, безжизненным светом.

Алексей лежал на полу. Лицом вниз, раскинув руки. Холодный, жёсткий пол давил на грудь, в висках стучало, во рту пересохло.

Он с трудом приподнял голову. Затылок взорвался болью. Комната плыла перед глазами, но постепенно обретала очертания.

Пустая комната.

Он сел, хватаясь за стену. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Он осмотрелся — разбросанные вещи, опрокинутый стул, следы борьбы.

— Катя? — позвал он тихо, и голос его сорвался на хрип.

Тишина.

Он поднялся, шатаясь, вцепившись в стену. Прошёл в коридор, заглянул в комнату, где прошлой ночью… что было прошлой ночью? В памяти зияла чёрная дыра. Крик. Чьи-то тени. Вспышка боли. И всё.

— Ты где?

Пусто.

Он вышел во двор. Холодный утренний воздух ударил в лицо, чуть прояснил сознание. Во дворе тоже никого. Только старая яблоня, да трава, мокрая от росы.

Алексей стоял посреди двора, и ужас медленно, ледяной волной поднимался откуда-то изнутри, заполняя грудь, горло, голову.

Катерина исчезла.

Он не знал, кто её забрал. Не знал, куда. Не знал, жива ли она вообще. В памяти были только обрывки — белые халаты, укол, её крик.

Он опустился на колени прямо в мокрую траву, сжал голову руками и застонал. Стон перешёл в вой — глухой, страшный, безнадёжный.

Глава 8

Алексей выбежал со двора, даже не закрыв калитку. Ноги несли его сами, помимо воли, — к единственному месту, где ещё можно было найти хоть какую-то зацепку.

К дому Софьи.

Он влетел во двор, распахнул дверь, даже не постучав. Софья сидела за столом, пила чай, и вид у неё был такой спокойный, будто ничего не случилось. Будто ночью по деревне не разъезжали санитары, увозя людей в неизвестность.

— Где Катя? — Алексей схватил её за плечи.

Софья подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни удивления — только пустота, всё та же, уже знакомая.

— Не знаю, — сказала она ровно. — А что случилось?

— Её схватили и увезли! Ночью! Какие-то… типа санитаров… — Алексей тряхнул её, но она даже не дрогнула. — Кто это такие?! Ты наверняка знаешь! Вы же с ней… ты давала ей что-нибудь?

Софья качала головой, не сводя с него глаз:

— Она просила таблетки от нервов. Успокоится из-за Саши… Она сказала, что и тебе нужно. А сейчас… я не знаю, где она… и про санитаров…

Алексей отпустил её, отшатнулся. Смотрел на это спокойное, пустое лицо и понимал: всё бесполезно. Она ничего не скажет. И никто не скажет. Здесь все или спятили, или прикидываются.

Он выбежал на улицу и через минуту уже колотил в дверь участкового – он очень надеялся, что тот здесь.

Карпов открыл не сразу. Стоял на пороге в майке, с опухшим ото сна лицом, и смотрел на Алексея с тяжёлым, недовольным прищуром.

— Ты чо ломишься ни свет ни заря?

— Катерину увезли, — выдохнул Алексей, хватая ртом воздух. — Ночью. Мужики в белых халатах. Ворвались, сделали укол, увезли. Кто это такие? Куда? Что здесь происходит, мать вашу?!

Карпов поморщился, потёр переносицу.

— Притормози-ка, — сказал он. — Давай по порядку. Что за санитары? Откуда?

— Я не знаю, откуда! — заорал Алексей. — Ты тут участковый, ты должен знать! Что за больница? Где она? Что за мужики в белых халатах, которые среди ночи вламываются в дома и увозят людей?

— Плановый обход, наверное, — ответил Карпов ровно. — Психиатрическая помощь. Если чел в неадеквате - его забирают на лечение в больничку.

— Катя - в адеквате! — закричал Алексей. — Её просто увезли! Выкрали! А ты тут точишь…!

— Слышь, братан, — перебил Карпов, и голос его стал жёстче. — Ты градус понижай. Я тут закон представляю. И если женщина буйная, её положено изолировать. Это нормально.

— Буйная?! — Алексей шагнул к нему, сжав кулаки. Кровь с разодранного запястья, уже запёкшаяся, снова сочилась, пачкала рукав. — Она не буйная! Её мать довела… это типа глюка… Это вы все здесь долбанутые! Вы тут с мёртвыми разговариваете, таблетки какие-то жрёте, людей похищаете и ни хера потом не знаете!

— Полегче, — Карпов угрожающе поднял руку, сжатую в кулак. — Полегче, я сказал.

Но Алексей уже не слышал. Всё, что копилось дни, недели, годы, вся боль, весь страх, вся ярость — всё выплеснулось наружу. Он бросился на Карпова с кулаками.

Несмотря на свой неспортивный вид, Карпов оказался быстрее. Он отбил удар, вывернул Алексею руку, ударил коленом в живот, потом — кулаком в лицо. Алексей рухнул на пол, но попытался встать. Карпов ударил снова. И снова.

— Я тебе говорил…, — донёсся откуда-то издалека его голос. — Говорил, успокойся. Ты тупой, да? Тупой?!

Сознание угасало, меркло, уплывало куда-то в тёмную, холодную пустоту. Последнее, что Алексей услышал перед тем, как провалиться в небытие, — это голос Карпова, говорящий кому-то по телефону:

— Да, тут буйный. Только что припёрся. Я не знаю, почему его сразу не забрали. Приезжайте, да…

А потом — темнота.

………

Алексей пришёл в себя от глухой, пульсирующей боли в затылке.

Он лежал на чём-то жёстком, узком. Попробовал пошевелиться и понял: руки привязаны. Ремни — широкие, кожаные — фиксировали запястья, лодыжки, даже грудь, не давая приподняться.

Он открыл глаза.

Белый потолок. Белые стены. Маленькое окно — и решётка на нём, аккуратная, стальная, не оставляющая сомнений.

Палата. Одиночная.

Память возвращалась медленно, кусками. Катя. Карпов. Удары. Темнота. А потом — чьи-то руки, носилки, машина...

Дверь открылась.

Вошедший был невысоким, аккуратным, в белоснежном халате, надетом поверх костюма. Лицо гладкое, доброжелательное, с лёгкой, располагающей улыбкой. Бородка. Лет сорока, не больше. Очки в тонкой оправе, белые руки, спокойный уверенный взгляд.

— Доброе утро, Алексей, — сказал он приятным, ровным голосом. — Как себя чувствуете?

Алексей молчал, разглядывая его.

— Меня зовут Виктор Андреевич Кравцов, — представился вошедший, присаживаясь на стул рядом с кушеткой. — Я главный врач этой клиники. Вы находитесь в психиатрической лечебнице посёлка Полушкино.

— Зачем я здесь? — голос Алексея сел, сорвался на хрип.

— Хороший вопрос, — Кравцов кивнул, будто именно этого и ждал. — Видите ли, Алексей, вас к нам направили не случайно. Можно сказать, мы вас ждали, ждали, чтобы окончательно определиться с диагнозом.

Алексей смотрел на него, пытаясь понять, что за этим стоит.

— Дело в том, что мы наблюдали за вами с самого вашего приезда к нам, — продолжал Кравцов всё тем же спокойным, доброжелательным тоном. — Ваше поведение вызывало определённые вопросы. Агрессия, вспышки ярости, неадекватная реакция на происходящее... А когда вы напали на участкового Карпова, всё встало на свои места.

— Я напал на него, потому что он...

— Потому что у вас капитально расшатаны нервы, — мягко перебил Кравцов. — И, судя по всему, есть тяжёлые личные травмы. Возможно, из детства. Я прав?

Алексей промолчал.

— Вы не беспокойтесь. Это, можно сказать, обычная история, — Кравцов улыбнулся ещё доброжелательнее. — Мы здесь именно для того, чтобы помогать таким, как вы. У нас большой опыт. Очень большой.

Он помолчал, давая Алексею время осмыслить сказанное.

Алексей смотрел на него и думал. Думал о том, что пока лучше ничего не говорить. Не отрицать, не доказывать, не рваться. Просто слушать, смотреть и пытаться понять, что здесь на самом деле происходит. Потому что всё это — слишком гладко, слишком правильно, слишком доброжелательно. Такими голосами говорят, когда прячут правду.

— Я понимаю, вам сейчас трудно, — продолжал Кравцов. — Многое непонятно, многое пугает. Но давайте я объясню вам главное, чтобы вы понимали, где находитесь, и как нам лучше взаимодействовать.

Он слегка наклонился вперёд, доверительно, по-дружески.

— Видите ли, Алексей, реальность — штука сложная. Очень часто мы не можем с уверенностью сказать, где заканчивается объективная картина мира, и начинаются плоды нашего воображения. Особенно когда психика травмирована, когда нервы на пределе. Часто грань стирается.

Алексей слушал, стараясь дышать ровно.

— Так вот, — Кравцов сделал плавный жест рукой, — специализация нашей клиники, как раз, это помощь людям, у которых эта грань стёрлась. Мы помогаем разобраться, что реально, а что — нет. И, поверьте, у нас в этом огромный опыт.

— И поэтому меня держат связанным? — спросил Алексей, чуть приподнимая связанные руки.

Кравцов вздохнул, развёл руками:

— Вынужденная мера, Алексей. Вы проявили агрессию. Напали на представителя власти. Есть видеозапись, подтверждающая это. Вы можете быть опасны для окружающих. И для себя тоже. Пока мы не приведём ваше состояние в норму, вынуждены применять меры безопасности.

— Надолго?

— Это зависит от вас. Если вы будете сотрудничать, принимать лечение, вести себя спокойно — думаю, скоро мы сможем перевести вас в общую палату. А там, глядишь, и до выписки дело дойдёт.

Алексей молчал, переваривая.

— Но должен предупредить сразу, — Кравцов поднял палец, и голос его стал чуть твёрже, хотя улыбка осталась на месте. — Попытки побега или буйное поведение будут пресекаться. Быстро и эффективно. У нас есть все необходимые средства. И потом... — он сделал паузу, — если вы сбежите, мы будем вынуждены проинформировать полицию. А там — нападение на участкового, неадекватное поведение, побег из психлечебницы. Сами понимаете, перспективы….

— Я понимаю, — тихо сказал Алексей.

— Вот и отлично! — Кравцов поднялся, поправил халат. — Значит, договорились. Вы сотрудничаете, мы вам помогаем. И всё будет хорошо.

Он направился к двери, но на пороге остановился, обернулся:

— Кстати, если хотите кого-то увидеть из близких... Ну, мало ли, может, вас кто-то ищет... Мы можем организовать встречу. Позже. Когда окрепнете.

Алексей вздрогнул.

— Катерина, — выдохнул он. — Где Катерина?

Кравцов посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулся — всё той же доброжелательной, спокойной улыбкой.

— Поживём — увидим, — сказал он и вышел.

Дверь закрылась с тихим, мягким щелчком.

Алексей остался один. Лежал, глядя в белый потолок, и думал о том, что только что произошло. Доброжелательный доктор. Уютная палата. Решётки на окнах. И ни слова о том, куда делась Катя.

Он закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Пока — наблюдать. Пока — ждать. Пока — делать вид, что сотрудничает.

Но внутри уже закипала та самая волна. Та, что всегда поднималась, когда он чувствовал ловушку. Та, что спасла Катю прошлой ночью. Та, что теперь должна была спасти их обоих.

………

Дни тянулись бесконечно.

Алексей потерял им счёт. Утро сменялось днём, день — вечером, вечер — ночью, но все они были одинаковы. Белые стены. Белый потолок. Решётка на окне. И уколы — два раза в день, утром и вечером. Их ставила молодая медсестра с грустными глазами. Иногда ему казалось, что она сочувствует ему, но всякие попытки заговорить моментально обрывала. Ходил он в утку, которую забирала хмурая пожилая санитарка. Из палаты его пока не выпускали. Пару раз он видел крепких охранников в коридоре и понимал, что с побегом лучше пока не дёргаться.

В первые дни он пытался незаметно выплёвывать лекарства, но тут к таким фокусам привыкли и четко контролировали, чтобы препарат попал в организм. В какой-то момент он стал сопротивляться. Тогда санитары скрутили его, а медсестра ловко воткнула иглу в плечо. И через несколько минут сознание начинало плыть, края реальности размывались, и он проваливался в тягучую, серую дремоту.

А потом… началось. Снова стал появляться отец. Он сидел молча в углу и хмуро смотрел в пустоту. Потом Алексей стал замечать, что воспоминания стираются.

Сначала мелочи. Какого цвета были у Кати глаза? Серые? Или всё-таки зелёные? Он помнил, что красивые, но оттенок ускользал. Потом — как она смеялась. Был смех, лёгкий, чистый, но звук его исчезал, оставалось только смутное ощущение тепла.

Он пытался цепляться, хотел записывать, но писать было нечем. Пытался повторять про себя, как молитву: Катя, Катя, Катя. Но имя тоже начинало тускнеть, терять очертания, становиться просто набором звуков.

— Кто такая Катя? — однажды спросил он у Кравцова во время очередного обхода.

Кравцов остановился, посмотрел на него с мягким, сочувственным интересом.

— А кто это, Алексей? Расскажите мне.

— Женщина. Моя женщина. Мы вместе приехали в Полушкино. Она пропала. Её увезли санитары.

Кравцов покачал головой, присел на край койки.

— Алексей, я смотрю вашу историю болезни. Знаете, что там написано? Что вы прибыли в Полушкино один. Никакой женщины с вами не было.

— Это бред! — Алексей дёрнулся, но ремни держали крепко. — Мы были вдвоём! Катя, её тётя Тамара Львовна, сын…

— Тамара Львовна, — перебил Кравцов всё тем же мягким голосом. — Пожилая женщина с тяжёлой деменцией. Лечится у нас в другом корпусе с мужем. Она действительно живёт в Полушкино. Но она ничья не тётя. У неё никогда не было родственников. А сын… — он сделал паузу, — сын, о котором она говорила, умер много лет назад. Это её боль и… её болезнь.

Алексей смотрел на него, и внутри всё холодело.

— А Софья? — спросил он. — Её подруга?

— Софья, — кивнул Кравцов. — Да, есть такая пациентка. Тоже с тяжёлой формой. Она потеряла мужа несколько лет назад и так и не смогла с этим смириться. Часто видит его, разговаривает с ним. Она проходила у нас лечение.

— Катя говорила с ней, — прошептал Алексей. — Она давала ей таблетки…

— Катя…, — Кравцов вздохнул. — Алексей, поймите. Здесь, в нашей клинике, очень много пациентов, которые выдумали себе другую жизнь. Целые миры, с другими людьми, другими отношениями. Это защитный механизм психики. Способ справиться с непереносимой реальностью.

Он помолчал, давая словам улечься.

— Я не утверждаю, что ваша Катя — выдумка. Я просто предлагаю вам подумать. Вспомнить: а есть ли хоть одно доказательство, что она существовала на самом деле? Фотографии? Документы? Свидетели, не являющиеся пациентами психлечебницы?

Алексей открыл рот, чтобы ответить, — и замер.

Фотографии? Они были у него в телефоне. Но телефон забрали при поступлении. Документы? Они тоже были в сумке, которая пропала. Свидетели? Тамара Львовна — больная. Софья — больная. Сергей Сергеевич — тоже пациент.

А Карпов? Карпов — часть системы.

— Я помню её, — сказал он глухо. — Я помню, как мы встретились. Как она приходила на уроки гитары. Как мы ехали сюда. Как искали Сашу – её сына.

— Помните, — кивнул Кравцов. — Это естественно. Воображение создаёт очень яркие, очень детальные образы. Особенно когда психика травмирована. Но подумайте: откуда взялась эта женщина? Кто она была до встречи с вами? Где работала? Как жила? Вы можете назвать хоть одну деталь, которая не связана с Полушкино и его обитателями?

Алексей молчал. Потому что не мог.

Он помнил, как она впервые вошла в его кабинет. Помнил, как пахли её волосы. Помнил, как она смеялась над своей неуклюжестью. Но где она работала? Кем? Откуда пришла? Всё расплывалось, таяло, ускользало.

— Я не знаю, — прошептал он.

— Вот видите, — мягко сказал Кравцов, поднимаясь. — Я не говорю, что вы всё выдумали. Я только предлагаю вам задуматься. А пока — отдыхайте, принимайте лечение. Мы поможем вам разобраться в себе. Обещаю.

Он вышел, а Алексей остался лежать, глядя в белый потолок, и чувствовал, как реальность уходит из-под ног.

Дни шли. Уколы и таблетки продолжались. Память таяла.

Он всё реже вспоминал её лицо. Всё труднее было удержать звук голоса. Иногда, просыпаясь по ночам, он ловил себя на том, что не может вспомнить, как её звали. А потом вспоминал — Катя, Катя, Катя — и сжимал кулаки, пытаясь удержать это имя, не дать ему раствориться в сером тумане лекарств.

Но туман был сильнее.

— Вы делаете успехи, — удовлетворённо сообщил ему Кравцов через неделю, заглянув к нему. — Вы спокойнее, уравновешеннее. Лечение работает.

— Я забываю её, — тихо сказал Алексей.

— Это нормально, — кивнул Кравцов. — Психика освобождается от лишнего. От того, что причиняло боль.

— А если она действительно… была?

Кравцов посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Потом улыбнулся своей доброй, спокойной улыбкой.

— Алексей, я же предлагал вам подумать. Если она была настоящей — где она сейчас? Почему не ищет вас? Почему не бьёт во все колокола? Почему никто в Полушкино не подтверждает её существование?

Алексей молчал.

— Ответ прост, — мягко сказал Кравцов. — Потому что её не было. Были только вы. И ваша боль, которую вы не могли выносить в одиночку. И вы создали её — ту, кто разделит эту боль с вами. Это нормально, Алексей. Это по-человечески. Но сейчас пришло время отпустить.

Он положил руку ему на плечо, легонько сжал.

— Отпустите её. И вам станет легче.

И вышел.

Алексей лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Последняя ниточка, связывающая его с той, другой жизнью, натянулась до предела — и лопнула.

Катя. Была ли она?

Он закрыл глаза и попытался представить её лицо. Оно расплывалось, таяло, как утренний туман. Он пытался вспомнить её голос — и слышал только тишину.

— Катя, — прошептал он в пустоту. — Ты была?

Пустота молчала.

И через мгновение он уже не был уверен, произнёс ли это слово вслух или только подумал.

Спокойное поведение Алексея делало своё дело. День за днём он лежал тихо, не буянил, не требовал, не задавал лишних вопросов. Принимал лекарства, ел, смотрел в потолок. Санитары привыкли к нему, перестали всматриваться в лицо, когда заходили.

На третью неделю его отвязали.

Сначала на час, потом на два. Разрешили ходить по палате. А потом, глядя, как он послушно плетётся за медсестрой, выпустили в коридор — до туалета и обратно.

Алексей не показывал вида, но каждый такой выход был для него глотком воздуха. Он запоминал повороты, двери, расписание. Где стоят санитары, куда смотрят камеры, когда приносят еду.

Он ждал, изо всех сил цепляясь за остатки памяти. Вилкой он нацарапал её имя на стене напротив изголовья кушетки и подолгу смотрел.

Помощь пришла оттуда, откуда он меньше всего ждал.

Медсестра Света — молоденькая, тихая, с грустными глазами — задержалась в его палате дольше обычного. Поправляла постель, переставляла стакан с водой на тумбочке, хотя всё было на своих местах.

Алексей сидел на койке и смотрел на неё.

Она вдруг быстро обернулась к двери, убедилась, что коридор пуст, и шагнула к нему.

— Слушайте, — зашептала она, почти не разжимая губ. — Я знаю, что вы не больной. Я знаю, что здесь происходит. Я могу помочь, но у меня мало времени.

Алексей замер, боясь спугнуть.

— Сегодня вечером, перед сном, вас поведут в туалет, — продолжала медсестра, косясь на дверь. — На обратном пути на краю стола дежурной будет лежать связка ключей. Возьмите её.

— Куда идти? — так же тихо спросил Алексей.

— Цокольный этаж. Лестница в конце коридора, за служебной дверью. Ключи подберёте – они подходят ко всем дверям внизу. Ваша дверь откроется - вы услышите. У вас будет пять минут, пока пересменка….

— Катя?

Медсестра ничего не ответила, только громко сказала, чтобы слышали охранники снаружи:

— Пейте больше воды. И спите.

И вышла, оставив Алексея сидеть с бешено колотящимся сердцем.

Вечер тянулся бесконечно. Он лежал, делая вид, что дремлет, а сам прокручивал в голове план. Связка ключей. Лестница в конце коридора. Цокольный этаж. Катя.

Катя жива. Катя где-то здесь.

Он заставил себя дышать ровно, не подавать виду. Ждать. Дождаться.

Наконец в коридоре загремела тележка — вечерний обход. Санитар заглянул в палату:

— Эй, в туалет пойдёшь?

Алексей медленно поднялся, вышел в коридор. Санитар шёл сзади, лениво поигрывая ключами. В туалете Алексей задержался на пару минут дольше обычного, но тот даже не заметил, зевая и листая какой-то старый журнал.

Обратно они шли мимо поста дежурной. Стол был пуст — медсестра куда-то отошла. И на самом краю, чуть выступая за линию, лежала связка ключей.

Алексей замедлил шаг, прикрывая корпусом обзор санитару. Рука скользнула по столу, пальцы сомкнулись на холодном металле. Ключи исчезли в кармане больничных штанов.

Санитар даже не поднял головы.

В палате Алексей лёг на койку, повернулся к стене и замер, прислушиваясь к шагам в коридоре. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём отделении.

Он ждал. Час. Два. Где-то далеко прозвенел звонок, стихли шаги, погас верхний свет. Только тусклые ночники горели в коридоре, отбрасывая длинные тени. Он услышал как еле слышно щелкнул замок на его дверь – кто-то открыл её снаружи.

Алексей поднялся. Бесшумно, как тень, подошёл к двери. Прислушался. Тишина. Ручка подалась легко. Он вышел в коридор — босиком, в казённой пижаме, сжимая в кулаке ключи.

В конце коридора темнела служебная дверь. За ней — лестница вниз. В цокольный этаж. Где, может быть, ждала она… .

Глава 9

Ночью Алексей бесшумно скользнул в коридор.

Босые ноги ступали по холодному кафелю без единого звука. В руке — связка ключей. Медсестра с грустными глазами сказала: «Пять минут. Не больше» - он хорошо помнил.

Пустой коридор тянулся серой лентой. Лампы дежурного освещения горели через одну, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Алексей считал про себя шаги, чтобы не сбиться. Тридцать семь. Сорок два. Пятьдесят.

Дверь на цокольный этаж.

Ключ вошёл в скважину с тихим, едва уловимым щелчком. Алексей замер, прислушиваясь. Тишина. Только где-то далеко гудела вентиляция, ровно, утробно, как дыхание спящего зверя.

Он шагнул вниз.

Лестница уходила в темноту. Ступени были бетонными, холодными, и каждый шаг отдавался эхом, которое казалось оглушительным в этой мёртвой тишине. Алексей сжал ключи в кулаке, чтобы не звенели, и пошёл быстрее.

Внизу горел тусклый свет. Коридор цокольного этажа был уже, чем наверху, потолок нависал низко, давяще. Воздух пах сыростью, плесенью и чем-то ещё — лекарствами, потом, застарелой тоской.

Он пошёл вдоль дверей. Заперто. Заперто. Заперто. В маленькие зарешеченные окошки ничего не было видно — только темнота.

И вдруг — голос.

— Эй.

Алексей вздрогнул, резко обернулся. Голос шёл из-за двери справа. Он шагнул к ней, прильнул к окошку.

Внутри, на узкой койке, сидел мужчина. Лет сорока, лысоватый, с усталым, но совершенно осмысленным лицом. Не таким, как у пациентов наверху. Не таким, как у жителей деревни. Живым.

Из глубины камеры подошёл второй — постарше, с седой щетиной на впалых щеках.

— Ты кто? — спросил первый, вглядываясь в Алексея. — Новенький? Выпустишь нас отсюда?

Алексей попытался открыть дверь палаты, но ни один ключ не подходил.

- Ладно, может это и к лучшему…, - старший усмехнулся, - а не то поймают – так отмудохают - мало не покажется. Санитары тут вконец отмороженные. Чего ты хочешь-то?

— Я ищу женщину, — Алексей вцепился в решётку. — Катерина. Её привезли сюда. Она здесь?

Мужчины переглянулись.

— Не видели мы никакой Катерины, — ответил старший. — Мы тут одни. Уже… месяц? Может больше…

— А других этажей? Других палат?

— Есть наверху. А сюда только таких, как мы, спускают.

— Каких?

Мужчины снова переглянулись. Молодой вздохнул, подошёл ближе к решётке, взялся за прутья.

— Слушай, парень. Раз ты здесь — значит, ещё не пропал. Значит, есть шанс понять. Времени у тебя сколько?

— Пять минут, — ответил Алексей.

— Тогда слушай быстро.

Он заговорил торопливо, сбивчиво, но каждое слово врезалось в память Алексея, как раскалённый металл.

- Главврач Кравцов - сумасшедший. По какой-то причине он съехал с катушек и решил, что может всех лечить от тяжелых травм. Тогда он придумал лекарство. Таблетки, которые возвращают мёртвых.

- Галлюцинации?

— Не просто галлюцинации, — говорил мужчина. — Он считает, что это другая реальность. Что люди, которые видят умерших, не больные. Они просто видят то, что скрыто от других. И он решил, что его долг — помочь всем желающим увидеть…

— Чтобы никто не страдал, — добавил старший горько. — Чтобы каждый мог увидеть того, кого потерял.

Алексей слушал, и холодок бежал по спине. Он вспомнил свои видения — отца, стоящего в углу, с усмешкой на губах. Вспомнил Катю, которая смотрела в пустоту и говорила с матерью. Вспомнил, как она убеждала его, что Саша жив.

— А вы? — спросил он. — Почему вы здесь?

— А мы бракованные, — усмехнулся молодой. — Его лекарство на нас не действует. Пьём — не видим. Пьём больше — только дрыхнем весь день и всё. Никаких призраков. Кравцов бесится, потому что мы — доказательство, что его теория — фигня. Вот и держит здесь, пока не придумает, как нас сломать.

— А остальные?

Мужчины переглянулись.

— Кого он смог «вылечить» - тех выпускают в деревню.

— Полушкино?

— Оно самое. Весь посёлок — это они. Пациенты, прошедшие курс. Тамара Львовна, старуха, что с сыном разговаривает — бывшая пациентка. Муж её, Сергей Сергеевич, тоже. Софья — тоже отсюда. Участковый…

— Карпов? — переспросил Алексей.

— Ага. Он вообще первым сюда приехал, ещё до всего. У него жена погибла, не смог спасти. Кравцов его быстро подсадил на таблетки. Теперь Карпов с «женой» живёт. Разговаривает с ней, советуется. И типа за порядком следит, а на самом деле несуществующие дела раскрывает.

Алексей вспомнил пустые глаза Карпова, его равнодушие, его злость, когда речь заходила о санитарах. Вспомнил, как тот отмахивался от вопросов о пропавших.

— А область? Начальство? Они же должны проверять?

— А Кравцов хитрый. Он больницу эту как экспериментальный центр оформил. Для пациентов с неизлечимыми формами горя и ПТСР. Уникальная методика, экспериментальное лечение. Область гранты даёт, деньги идут. А отчёты Кравцов сам пишет — красиво, гладко. Пару раз приехали с проверками, он взятку дал и все довольны.

— А связь? Вышка?

— Взорвали. Ночью. Санитары, скорее всего, Кравцов приказал. А всем сказали — молния ударила, чинить не едут. Теперь связь только через грузовик, который раз в месяц приходит. Медикаменты, топливо. И этот грузовик — единственная ниточка к миру. Которую Кравцов и Карпов полностью контролируют.

Алексей закрыл глаза. В голове не укладывалось. Целая деревня, целый мир, построенный на иллюзии. Люди, которые добровольно выбрали безумие, чтобы не чувствовать боли. И те, кто, как он, пытались сохранить рассудок — и оказались в ловушке.

— Твоя Катя, — сказал старший. — Если она пила его таблетки — значит, она ему нужна. Такие, как она, — его успех, его гордость. Он их не прячет, он их лелеет. Выпускает в деревню, даёт жить своей иллюзией.

— Но она не хотела, — выдохнул Алексей. — Она сопротивлялась.

— Тогда её могли запереть. Наверху, в отделении для буйных.

Алексей рванулся от решётки.

— Я найду её, — сказал он. — Я вытащу. А потом и вам помогу.

Мужчины смотрели на него с усталой, безнадёжной усмешкой.

— Себя спасай, парень, — сказал старший. — И её. Ты пока еще столько помнишь… удивительно.

Вдали послышался шум. Шаги? Алексей замер, прислушиваясь.

— Уходи, — быстро сказал молодой. — Время вышло.

Алексей метнулся к лестнице, но на секунду задержался, обернулся.

— Я вернусь, — пообещал он. — За вами. За всеми.

Они не ответили. Только смотрели сквозь решётку, как он исчезает в темноте лестницы.

Алексей бежал наверх, сжимая в кулаке ключи, и в голове его билась одна мысль: Катя. Она где-то здесь. В этой больнице. В этом аду, где мёртвые правят бал, а живые сходят с ума от тоски по ним.

Он вытащит её. Чего бы это ни стоило. Главное чтобы не подвела память.

Глава 10

Скоро Алексея вывели во двор на прогулку.

Серое небо нависало низко, давило. Воздух был сырым и холодным. Сначала Алексей бродил по узкой бетонной дорожке. Потом он сидел на скамейке и смотрел вверх – куда-то на окна третьего этажа.

И вдруг…

В окне с решёткой мелькнула фигура. Женская, худая, в больничной пижаме.

Алексей замер, вцепившись взглядом.

Она стояла, чуть склонив голову. То, как падали спутанные волосы на плечи. То, как она смотрела в пустоту — невидяще, отстранённо….

Сердце забилось где-то в горле.

Но следом, как кислота, обожгла мысль — липкая, чужая, но такая знакомая. Голос Кравцова, вкрученный в мозг за эти недели: «Её не существует. Ты её выдумал. Это твоя боль, принявшая облик женщины».

Алексей зажмурился, мотнул головой. Нет. Нет, это не так. Он помнит. Он помнит её смех, её руки на гитаре, её голос… Или не помнит? Может, это тоже галлюцинация? Может, всё, что он считает настоящим, — просто узор на больничном кафеле, по которому он водит пальцем?

Он открыл глаза и снова посмотрел на окно.

Она стояла там же. Реальная. Живая. Слишком чёткая, слишком настоящая для галлюцинации.

— Катя, — прошептал он одними губами, и имя это обожгло горло. — Ты есть. Ты есть, я знаю.

И в тот же миг чья-то рука словно оттащила её от окна. Форточка захлопнулась. Стекло опустело, только решётка чернела на фоне серой стены.

Алексей стоял, не в силах двинуться с места, пока санитар не окликнул его:

— Эй, слышь! Прогулка кончилась. Пошли.

Он послушно пошёл к двери, но в голове уже крутился план. Надо поговорить с медсестрой Светланой. С той самой, что помогла ему с ключами.

…

Она зашла в его палату под вечер, когда санитары менялись и коридор на несколько минут пустел.

— Я видел её, — быстро зашептал Алексей, хватая её за руку. — На третьем этаже. Катерину. Это она?

Медсестра оглянулась на дверь.

— Да, кажется, там есть пациентка по имени Катерина. Кравцов сам курирует её лечение. Лично каждый день проверяет. Она для него… особый случай.

— Почему?

— Не знаю. Может, потому что сопротивляется дольше других. Может, потому что он видит в ней что-то… Не знаю. Но её палата под постоянным наблюдением. Туда просто так не войти.

— Мне нужно её вытащить, — сказал Алексей. — Помоги.

Света посмотрела на него долгим взглядом. Потом тихо, почти неслышно, сказала:

— Я и так тебе помогаю. Уже две недели.

Алексей замер, не понимая.

— Препараты, которые тебе кололи, — объяснила она, косясь на дверь. — Я половину заменяла на физраствор. А таблетки, которые давала, — через одну - витамины. Обычные витамины. Ты поэтому не забыл её.

У Алексея перехватило дыхание.

— Ты всё это время...

— Я знаю, что ты не больной. — перебила она. — Ты появился здесь, и я сразу поняла: этот не такой, как все. А Кравцов... он просто сумасшедший, который построил тут свой личный ад. Я хочу выбраться отсюда. И помочь тебе — возможно мой единственный шанс.

Алексей смотрел на неё и чувствовал, как к горлу подступает ком.

— Спасибо, — выдохнул он. — За всё. Я не забуду. Но как выбраться? Как мне вытащить Катю?

Медсестра нахмурилась.

— Это трудно. Охрана, камеры, санитары. И даже если вы её вытащите — куда бежать? В деревне все свои, все донесут.

— А если… грузовик, — сказал Алексей. — Тот, что иногда приходит. Когда он будет?

— Через пять дней. Но он под охраной, его проверяют. Спрятаться там нельзя.

— Я придумаю что-нибудь. Только помоги мне попасть к ней.

Медсестра смотрела на него долго, тяжело. В глазах её была борьба — страх и желание помочь, надежда и безнадёжность.

— Я подумаю, — сказала она, наконец. — Но ничего не обещаю. Это очень опасно.

И вышла, оставив Алексея одного.

…

Ночью он не спал.

Лежал на койке, глядя в потолок, и думал. Пять дней. Пять дней, чтобы придумать, как вытащить Катю с третьего этажа, как обойти охрану, как не попасться на камеры, как пробраться к грузовику, как спрятаться так, чтобы не нашли, как выбраться из этого ада, где сумасшедшие всё решают.

Мысли путались, натыкались друг на друга, рассыпались.

И вдруг в углу комнаты зашевелилась тьма.

— Здравствуй, сынок.

Алексей закрыл глаза, открыл. Отец стоял в углу — такой же, как всегда: красное лицо, руки, тяжело висящие вдоль тела. Только сейчас в его взгляде не было злости. Было что-то другое. Боль?

— Ты опять, — вздохнул Алексей. — Уходи.

— Не могу, — отец шагнул ближе. — Я хочу… я должен сказать тебе.

— Что сказать? Что ты убил мать? Я знаю. Я видел.

— Я… не хотел, — голос отца дрогнул. Впервые в жизни Алексей слышал, чтобы его голос дрожал. — Я никогда этого не хотел. Я просто… не справился. Злость эта… она во мне была, я сошёл с ума. Я не мог её контролировать. А в тот вечер… я напился… будь я проклят. Она сказала что-то, я толкнул… я не думал, что так получится.

— Ты сделал это, — сказал Алексей. — Теперь это с тобой навсегда.

— Я знаю, — отец опустил голову. — И нет мне прощения. Я это понял… там, после смерти. Я всё вижу. Всё, что ты пережил из-за меня. Всю боль, весь ужас. И я мучаюсь, сынок. Постоянно мучаюсь. Поверь. И самое страшное – я не вижу больше её. Я не могу… не могу встать перед ней на колени и…

Алексей смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает знакомая ярость. Та самая, что всегда поднималась при мысли об отце.

— Ты мучаешься? — переспросил он. — А я? Я двадцать три года боялся стать тобой. Боялся, что сейчас психану и натворю таких дел, что потом будет не исправить. Я много лет глотал таблетки, чтобы не сорваться, чтобы не убить кого-нибудь как ты. А ты припёрся сейчас сюда, чтобы я тебя пожалел?

— Не надо меня жалеть, — отец поднял голову. В глазах его стояли слёзы. Настоящие, живые слёзы. — Я пришёл просить прощения. Твоего. Понимаю, что поздно. Понимаю, что не заслужил. Но не могу больше молчать. Прости меня, сынок. За всё прости.

Алексей молчал. Смотрел на это призрачное лицо, на эти слёзы, на эту боль, и не знал, что сказать.

— Ты не настоящий, — сказал он, наконец. — Это таблетки. Кравцов.

— Может, и таблетки, — кивнул отец. — А может, и нет. Может, я правда здесь. Может, душам мёртвых тоже нужно прощение.

Алексей закрыл глаза. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла — на мгновение вернула в реальность.

— Уходи, — сказал он тихо. — Я не могу сейчас… . Мне нужно думать о Кате.

— Я не уйду, — ответил отец. — Но я помолчу. Просто буду здесь. Если захочешь поговорить — я рядом.

Алексей открыл глаза. Отец стоял в углу, прислонившись к стене, и молча смотрел на него. В этом взгляде не было угрозы, не было злости. Только боль и ожидание.

Алексей отвернулся к стене, натянул одеяло до подбородка. Надо думать о Кате. О побеге. О грузовике. О пяти днях.

Но мысли путались, ускользали, разбивались о тихое присутствие в углу.

Отец молчал. Только смотрел. Ждал.

И Алексей вдруг понял, что впервые за двадцать три года не боится этого взгляда.

………

Отдельная палата на третьем этаже отличалась от других. Здесь было почти уютно — занавески с узорами на окнах, нормальная кровать, даже цветы на подоконнике. Но решётки на окнах и запертая дверь напоминали, что это всё ещё тюрьма. Просто с человеческим лицом.

Катерину изредка выводили в коридор на прогулку и тогда она могла выглянуть в окно и посмотреть на тех, кто гуляет внизу. А сейчас она сидела на кровати, обхватив колени руками. Лицо её было бледным, осунувшимся, но в глазах уже не было той пустоты, что в первые дни. Лекарства делали своё дело, но где-то глубоко внутри ещё теплилась искра — та, что не давала ей окончательно провалиться в сладкий мир иллюзий.

Дверь открылась. Вошёл Кравцов.

Он был в белоснежном халате, свежевыбрит, аккуратен. Только глаза выдавали — в них горел тот лихорадочный огонь, который бывает у людей, слишком долго живущих в своём мире.

— Привет, радость моя, — сказал он мягко, присаживаясь на стул напротив. — Как ты себя чувствуешь сегодня?

Она молчала. Даже не повернула головы. Смотрела в стену, в одну точку, и не отвечала.

— Я знаю, ты злишься, — продолжал он. — Думаешь, я держу тебя здесь насильно. Но пойми — это для твоего же блага. Для нашего блага. Мы же семья. Мы должны быть вместе. Ты, я и Саша.

Саша.

Имя ударило в сердце, и перед глазами Катерины поплыло. Стены палаты растворились, уступив место другому утру. Такому ясному, такому живому, будто это было вчера.

Солнце било в окна их добротного дома в коттеджном посёлке. Саша в школьной форме, такой смешной, такой взрослый, поправлял рюкзак на плечах.

— Мам, я готов!

— Куда ты без завтрака? Забыл? — она смеялась, протягивая ему бутерброды в пластиковом контейнере. — На, сунь в рюкзак.

— Папа сказал, мы в кафе заедем, — Саша морщил нос. — Он обещал круассан.

— Ну смотри, — она поцеловала его в макушку. — Старайся там в школе, чтоб без замечаний и без двоек.

— Ма-ам, — тянул он, смеясь. — Какие двойки, у меня сегодня физра, музыка и рисование. Я там такое нарисую…!

Виктор стоял в дверях, ключи от машины в руках. Торопился, смотрел на часы.

— Витя, не гони, — сказала она. — У вас полно времени.

— Всё под контролем, — он поцеловал её на ходу. — Вечером будем пирожные покупать.

Саша помахал рукой, и они вышли. Дверь захлопнулась.

Она смотрела в окно, как они садились в машину, как машина выезжала со двора. Солнце играло на капоте.

Она махнула рукой, хотя они уже не видели.

А потом прошло время. Сколько? Час? Два?

Она составляла тарелки после посудомойки, потом поливала цветы, смотрела телевизор с чашкой кофе. Сегодня она не работала – у нее был выходной. Обычный приятный день.

И вдруг сердце остановилось. Буквально на секунду. А потом заколотилось как бешеное, выпрыгивая из груди. Стало трудно дышать.

Она схватилась за грудь, пытаясь отдышаться. Сердце заныло. Прошла минута, другая — отпустило. Но на душе остался холодок. Липкий, противный.

Она взяла телефон. Набрала Виктора.

Гудок. Ещё один. Ещё.

— Абонент временно недоступен...

Сбросила. Набрала Сашин номер.

Тишина.

Снова Виктор. Снова «недоступен».

— Да что ж такое, — бормотала она, нажимая вызов снова и снова.

Ничего. Может не слышат… Может аккумулятор… В голове теснились мысли. Но она отгоняла их. Ничего-ничего….

А потом — звонок в дверь. Самый страшный звонок в её жизни.

Она открыла. На пороге стоял высокий мужчина в форме. Полицейский. Лицо серьёзное, даже какое-то каменное, бледное. За ним ещё один.

— Катерина Сергеевна?

— Да.

— Случилось… несчастье.

Она смотрела на него и не понимала. Слова доходили, но смысл ускользал.

— Что? — спросила она, и голос прозвучал глухо, будто из другой комнаты.

— Мне очень жаль… Ваш муж, Виктор Кравцов, не справился с управлением. Машина вылетела с дороге… в угол здания. Ваш сын... Они сейчас в больнице на Лермонтова…

Дальше она не слышала. Бросилась к двери, в чём была — в домашнем платье, в тапках. Лестница, улица, такси.

— В больницу на Лермонтова! — крикнула она. — Быстро!

Больница. Белые стены, белые халаты, белый свет. Всё белое.

Она бежала по коридору, её никто не останавливал. Нашла нужную дверь. Открыла.

Виктор лежал на кушетке. Живой. Целый. Руки перебинтованы, лицо белое как мел.

— Где Саша? — спросила она.

Он поднял на неё глаза. В них была такая боль, что она сразу всё поняла.

— Катя... — сказал он. — Он попросился на переднее сиденье… Прости... я не справился... он не пристёгнут был... я не успел...

Она не слышала дальше. Ноги подкосились, она осела на пол. Кто-то подхватил, усадил на стул. Крики, беготня, уколы.

А она сидела и смотрела в одну точку. Там, в этой точке, Саша махал ей рукой, садясь в машину. Солнце играло на капоте.

— Катя! Катя, ты слышишь меня?

………

Голос Кравцова вырвал её из прошлого. Она сидела в той же палате, на той же койке. Он стоял перед ней, смотрел встревоженно.

— Эй? Что с тобой? Я тебя зову, зову...

Катерина смотрела на него долгим взглядом. На этого человека, которого когда-то любила. Который убил их сына.

— Я вспоминала, — сказала она тихо. — Тот день. Как всё было на самом деле.

Кравцов побледнел.

— Катя, не начинай...

— Если бы ты не посадил его на переднее сиденье… — продолжала она, не сводя с него глаз.

— Хватит! — Кравцов вскочил, заметался по палате. — Ты не представляешь, что я чувствовал! Я жить не хотел после этого! Но я не могу ничего изменить! Не могу!

— Я знаю, — сказала она спокойно. — Не можешь. Поэтому ты придумал другой мир. Где он жив. Где ты не виноват.

— Он жив! — Кравцов остановился, посмотрел на неё безумными глазами. — Я вижу его каждый день! Он приходит ко мне! Мы разговариваем! Он сказал, что простил меня!

— Это не он, Витя, — Катерина покачала головой. — Это твоя боль. Твоя вина. Твоё безумие.

— Не смей так говорить! — он подскочил, схватил её за плечи. — Ты просто не понимаешь! Ты не хочешь понимать! Если бы ты согласилась, если бы ты вернулась — мы бы были счастливы! Все трое!

Катерина посмотрела на его руки, сжимающие её плечи. Потом медленно перевела взгляд на его лицо.

— Отпусти, — сказала она тихо, но так, что он вздрогнул и убрал руки.

— Катя...

— Я не вернусь к тебе, Витя, — сказала она. — Никогда. Я лучше буду жить с болью, чем с твоими иллюзиями.

Кравцов метался по палате, как зверь в клетке. Лицо его потемнело, руки тряслись.

— Это он, да? — выкрикнул он, останавливаясь напротив Катерины. — Этот твой долбанный Алексей! Это он во всём виноват! Влез в твою голову, разрушил всё, что я годами строил!

Катерина молчала, глядя на него усталыми глазами.

— Если бы не он, — продолжал Кравцов, вцепившись пальцами в спинку стула, — ты бы уже давно была счастлива! Мы бы жили здесь, в Полушкино, все вместе. Ты, я и Саша. Каждый день. Каждую минуту.

— Ты правда так думаешь? — тихо спросила Катерина.

— Я знаю это! — он ударил кулаком по спинке. — Ты была уже почти готова. Ты принимала пилюли, ты видела его, ты улыбалась. А потом этот... этот гитарист появился и всё испортил!

Катерина покачала головой.

— Я уехала из Полушкино до встречи с Алексеем, Витя. Сама. Ты забыл?

Кравцов замер.

— Я уехала, потому что хотела жить в реальности, — продолжала она. — Потому что поняла: твои пилюли — это не лекарство. Это яд. Сладкий, но яд.

— Это не яд! — Кравцов снова заметался. — Это дверь в другой мир! Где Саша жив!

— Саша мёртв, — твёрдо сказала Катерина. — И чем быстрее ты это примешь, тем легче станет.

— Легче? — Кравцов расхохотался — истерично и страшно. — Ты думаешь, мне может стать легче? Ты думаешь, я могу жить с мыслью, что убил собственного сына?

Он рухнул на стул, закрыл лицо руками. Плечи его тряслись.

— Я каждую ночь просыпался, — заговорил он глухо, сквозь пальцы. — Каждую ночь слышал этот скрежет, этот удар... И вижу его лицо. Такое спокойное, будто спит. Только глаза открыты.

Катерина смотрела на него, и жалость поднималась в ней, смешиваясь с болью.

— Я знаю, Витя. Я тоже это вижу. Каждую ночь.

Он поднял на неё мокрые глаза.

— Тогда почему ты не хочешь избавиться от этого? Почему не хочешь видеть его живым? Я же могу это сделать! Я могу вернуть его тебе!

— Не можешь, — тихо сказала Катерина. — Никто не может.

— Могу! — он вскочил, схватил её за руки. — Ты просто не дала мне шанса! Ты уехала, бросила меня, а потом нашла этого... А я всё это время ждал тебя! Знал, что ты вернёшься!

Катерина высвободила руки.

— Я вернулась, потому что тоска свела меня с ума, — сказала она. — Потому что стала видеть Сашу во сне. Наяву. В каждом мальчишке на улице. Я не могла больше жить в городе, среди людей, среди нормальной жизни. Я сломалась, Витя. Ты этого добивался?

— Я добивался, чтобы ты была счастлива!

— Чтобы я была счастлива так, как ты это понимаешь! В твоём мире, с твоими правилами, с твоими галлюцинациями!

— Это не галлюцинации!

— Это они! — Катерина встала, отступила к стене. — Я принимала их, когда вернулась. Снова начала пить пилюли, которые случайно нашла в старой сумке. И Саша пришёл. Сначала редко, потом чаще. И я была... я была почти счастлива. Почти.

Кравцов смотрел на неё с надеждой.

— Но потом я поняла, — продолжала она. — Что это не он. Что это только тень. Моя боль, принявшая его облик. И мне стало ещё страшнее.

— Потому что он испортил всё! — снова взорвался Кравцов. — Этот Алексей твой! Он влез в твою голову со своей реальностью, со своей поганой правдой и всё испоганил!

— Я пошла на гитару, потому что хотела заполнить пустоту, — тихо сказала Катерина. — Хотела занять руки, голову, чтобы перестать видеть его в каждом углу. И там встретила Алексея.

— И всё разрушила! — Кравцов снова заметался. — Всё, что я строил!

— Я ничего не разрушала, Витя. Я просто начала жить. По-настоящему. С болью, с памятью, с тоской — но жить.

Кравцов остановился. Долго смотрел на неё. Потом лицо его изменилось — гнев ушёл, осталась только пустота. И что-то ещё. Страшное.

— Ты не хочешь возвращаться ко мне, — сказал он тихо, почти спокойно. — Я понял.

Катерина молчала, глядя на него с тревогой.

— Что ж, — Кравцов поправил халат, одёрнул рукава. — Тогда у меня остаётся только один вариант.

— Какой?

Он подошёл ближе. В глазах его горел тот самый огонь — безумный, ровный, страшный.

— Мы отправимся к Саше, — сказал он просто. — Все вместе. Ты, я и он. Навсегда.

Катерина отшатнулась, ударилась спиной о стену.

— Витя, нет...

Кравцов улыбнулся. Странной, блаженной улыбкой. — Туда, где он жив. Где мы снова семья. Я просто помогу нам туда попасть.

— Ты сходишь с ума, — прошептала Катерина.

— Я давно сошёл, — кивнул Кравцов. — В тот день, когда машина перевернулась. Но теперь я хотя бы знаю, что делать. Я подготовлю тебя. Не бойся, это будет не больно. Мы просто уснём — и проснёмся там. С ним.

Он развернулся и пошёл к двери.

— Витя! — крикнула Катерина. — Не надо! Пожалуйста!

Он остановился, обернулся. Посмотрел на неё долгим, любящим взглядом.

— Я люблю тебя, Катя, — сказал он. — И Сашу люблю. Мы будем вместе. Обещаю.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Катерина сползла по стене на пол, закрыла лицо руками. Плечи её тряслись от беззвучных рыданий.

Глава 11

Ночью Алексей лежал на койке и смотрел в потолок. Мысли лихорадочно метались в голове, натыкались друг на друга, рассыпались и снова собирались в рваный, безумный узор.

Катя где-то там, наверху, одна. С Кравцовым, который окончательно съехал с катушек.

Надо её вытащить. Надо бежать!

Но как??

Он перебирал в голове варианты. Третий этаж — охрана, камеры, санитары. Даже если каким-то чудом пробраться к ней — как потом пройти с ней вниз, мимо дежурных постов, мимо санитаров?

А потом — выезд из больницы. Ворота, охрана… . А когда выйдешь за территорию — куда бежать? В деревню, где все жители — пациенты Кравцова, которые донесут при первой же возможности? В лес?

Безнадёга наваливалась тяжёлым одеялом, душила, не давала дышать.

Но сдаваться он не собирался.

…

Утром его повели в туалет. Сопровождала медсестра Света — та самая, с грустными глазами, что помогла ему с ключами от цокольного этажа.

Коридор был пуст. Санитары курили на лестнице, дежурная ушла на обход. Алексей шёл медленно, считая шаги, и вдруг остановился.

— Света, — шепнул он, не глядя на неё.

Она вздрогнула.

— Чего тебе?

— Помоги ещё раз. Пожалуйста. Катя наверху, — быстро заговорил Алексей, косясь на лестницу, откуда доносились голоса санитаров. — Её муж, Кравцов, он ломает ей психику. Ещё немного и будет поздно. Я и сам уже с трудом соображаю, что происходит. Помоги мне вытащить её!

— Как? — Света оглянулась по сторонам и зашептала. — Третий этаж, охрана, камеры...

— Надо подумать. И ещё… потом нам надо уйти. Может есть какой-то выход с территории?

Света задумалась. Потом быстро, пока санитары не вернулись, зашептала:

— Завтра продолжим, хорошо? Завтра…

Алексей кивнул.

Во время следующей встречи она рассказала.

— На первом этаже, в конце коридора, есть пожарная дверь. Она не охраняется. Я могу её открыть, никто не узнает. За ней — коридор к старому корпусу. Он заброшен, туда никто не ходит. А в конце территории, за деревьями, в бетонном заборе есть старая ржавая дверь. Её ещё в 80-х поставили, закрыли, но ржавчина её разъела – она еле висит. Вроде бы, если сильно дёрнуть, можно отогнуть.

— Вроде бы? — переспросил Алексей.

— Я не проверяла, — Света испуганно оглянулась. — Мне один пациент рассказывал, который пытался бежать. Его поймали, но дверь и правда есть. За деревьями. Я видела её.

Алексей сглотнул. Других вариантов всё равно не было.

- Если выберешься… - Света вздохнула, - Точнее, КОГДА выберешься, найди, пожалуйста, одного человека и расскажи, что здесь происходит. Это мой брат. Я скажу его адрес – тебе придётся запомнить.

- Обязательно.

Они быстро обсудили детали, наблюдая за санитарами, после чего Света отвела его обратно в палату. Он лёг на кушетку с колотящимся сердцем и стал ждать.

…

Следующий день тянулся бесконечно.

Алексей сидел в палате, смотрел в стену и раз за разом прокручивал в голове план побега. Подняться на третий этаж. Найти Катю. Спустить её вниз, к пожарной двери. Выбежать через старый корпус. Отогнуть ржавую дверь в заборе. И в лес.

А дальше? Дальше - по ситуации. Главное — выбраться с территории клиники. А там — лес, дорога…. Грузовик, который приходит раз в месяц, говорили. Трасса в двадцати километрах. Значит, можно дойти. Или спрятаться, переждать, а потом идти, как устаканится… .

Мда уж. Слишком много «если». Слишком много риска. Но выбора не было.

Днем за ним пришла Света.

— Прогулка, — сказала она громко, для дежурной.

Они вышли во двор. Алексей медленно брёл по дорожке, делая вид, что дышит воздухом, а сам косил глазом на здание, на окна, на забор.

Света шла рядом, делая вид, что смотрит в сторону.

— Видишь тот маленький корпус? — кивнула она на длинное серое здание справа, почти скрытое деревьями. — Старый. Там сейчас никого. За ним — забор. И та дверь железная.

— А пожарный выход?

— В торце первого этажа. Я его открою сегодня вечером, а утром закрою.

— Понял.

— Только помни... — Света оглянулась, понизила голос. — Если не успеете — я ничего не знаю. Меня не впутывать. Иначе мне конец.

— Конечно, — кивнул Алексей. — Спасибо.

Она посмотрела на него грустными глазами.

— Уверен, что хочешь так рисковать?

— Должен, — ответил он. — Иначе всё было зря.

Света вздохнула.

— Иди. Скоро вечер. Готовься.

Алексей пошёл к двери, но на пороге обернулся, посмотрел на окна третьего этажа.

Где-то там, за решёткой, ждала Катя. Живая. Настоящая. Единственная.

Алексей стоял в коридоре, делая вид, что ждёт, пока Света заполнит какие-то бумаги. Санитары курили на лестнице.

— Света, — тихо позвал он, не поворачивая головы. — Есть ещё одна проблема.

Она вопросительно подняла глаза от журнала.

— Катя может не узнать меня, — сказал Алексей, и голос его дрогнул. — Если они пичкают её своими таблетками, если она уже там... Она может не захотеть идти со мной. Может вообще не понять, кто я такой.

Света замерла, потом быстро оглянулась на дверь.

— Есть одна штука, — зашептала она, придвигаясь ближе. — Антидот. Он и тебе нужен. Кравцов держит его в отдельном кабинете, в сейфе. Я знаю код.

— Достанешь?

— Попробую. Но это опасно. Если узнают...

— Если не достанешь, всё остальное не имеет смысла, — перебил Алексей. — Я не потащу её силой, если она будет в отключке. Или если примет меня за врага и начнёт кричать… .

Света вздохнула, кивнула.

— Хорошо. Я принесу. Сегодня ночью.

— И ещё, — Алексей шагнул ближе. — Как мне попасть наверх? Третий этаж, охрана, камеры...

— Пересменка, — быстро сказала Света. — В два часа ночи. Охрана меняется, посты пустеют минут на пять. Лестница в торце здания, та, что ведёт в старый корпус, не закрыта. По ней можно подняться до третьего. Только тихо.

— А дверь на этаже?

— Там кодовый замок. Код 2412. Запомни.

— Спасибо. Если мы выберемся...

— Если выберетесь, найди моего брата, адрес помнишь?

Алексей кивнул.

- Расскажи ему всё. Он поможет меня вытащить отсюда и вскрыть всю эту гниль. А вы живите. Чтобы не зря… .

Она отвернулась к журналу, давая понять, что разговор окончен.

…

Третий этаж.

Катерина лежала на кушетке, глядя в потолок. Слёзы струйками текли по вискам, затекали в уши, но она не вытирала их — руки были слабыми, ватными, не слушались.

Дверь открылась. Вошёл Кравцов, а за ним двое санитаров — огромные, молчаливые, с пустыми глазами.

— Привяжите её, — коротко приказал Кравцов.

Катерина дёрнулась, попыталась сесть, но санитары уже навалились, прижали к кушетке, затянули ремни на запястьях и лодыжках.

— Витя, не надо, — прошептала она. — Пожалуйста...

Кравцов подошёл ближе. В руках у него был шприц — большой, с какой-то жидкостью внутри.

— Мне очень жаль, Катя, — сказал он тихо, почти ласково. — Правда, жаль. Но ты не оставила мне выбора. Я долго ждал, пока ты сама согласишься, по доброй воле. Но больше не могу.

— Что это?? Зачем?? — Она дёрнулась, но ремни держали крепко.

— Специальный раствор, — Кравцов грустно улыбнулся. — Концентрированный. Только для тебя. Благодаря ему ты перестанешь мучиться, перестанешь сомневаться. А ещё увидишь его чётко и ясно. Как наяву.

— Не надо! — Забилась Катерина. — Я не хочу! Я...

Игла вошла в вену. Холодок побежал по руке, поднялся к плечу, к груди, к голове.

— Тсс, тише…, — Кравцов погладил её по щеке. — Сейчас всё пройдёт. Сейчас станет хорошо.

Санитары отошли, переглянулись.

— Идите, — бросил им Кравцов. — Я сам.

Дверь закрылась. Они остались вдвоём.

Катерина лежала неподвижно, глядя в потолок. Лицо её разглаживалось, напряжение уходило, сменяясь ровной, пустой гладью. Глаза стали спокойными. Безучастными.

Кравцов смотрел на неё, ждал.

— Ну как ты? — спросил он тихо.

Она медленно повернула голову, посмотрела на него. Во взгляде не было ни страха, ни боли, ни любви. Только тихая, пустая покорность.

— Как я…, — сказала она ровно. Голос звучал глухо, будто издалека.

Кравцов улыбнулся, отстегнул ремни.

— Вставай, — сказал он. — Посмотри.

Она села, послушно, как кукла. Оглядела палату — белые стены, решётка на окне, дверь. Всё безразлично, всё ровно.

— Скоро всё закончится, — сказал Кравцов, беря её за руку. — Мы отправимся к Саше. Все вместе. Навсегда. Хорошо?

Он перевёл взгляд на дверной проём.

Там стоял Саша.

Такой, каким он запомнил его в последний раз — в школьной форме, с рюкзаком за плечами. Только теперь он улыбался. Спокойно, светло, будто ждал их. Настоящий? Ненастоящий? Она уже не понимала. И не хотела понимать.

Уголки её губ дрогнули, приподнялись в слабой, робкой улыбке.

— Сынок, — прошептала она.

— Он ждёт нас, — голос Кравцов дрожал от радостного возбуждения. — Понимаешь теперь?? Там прекрасно! Там мы будем вместе! Всегда.

Катерина кивнула. Медленно, как в полусне.

По щекам её потекли слёзы. Тихие, беззвучные.

— Мы скоро придём, сынок, — сказал Кравцов, глядя на дверь. — Скоро.

Саша кивнул и исчез. Видел ли он то же, что видела Катя? Ей было неизвестно.

Кравцов обнял Катерину за плечи. Она не сопротивлялась. Сидела, глядя в пустой дверной проём, и улыбалась сквозь слёзы.

Поздний вечер тянулся бесконечно. Алексей лежал на койке, и считал минуты. Сердце колотилось где-то в горле, мысли путались, натыкались друг на друга.

Дверь скрипнула. Вошла Света.

Она была бледнее обычного, руки её дрожали, но в глазах горела решимость. Быстро оглянувшись на коридор, она прикрыла дверь и шагнула к кровати.

— Держи, — прошептала она, сунув ему в руку два маленьких шприца в упаковке. — Антидот. Один тебе, один ей. Внутримышечно, лучше в бедро.

Алексей взял шприцы, как величайшую драгоценность.

— Третий этаж, палата номер три, — быстро заговорила Света. — Угловая, в конце коридора. Сейчас будет пересменка — минут пять, не больше. На посту дежурной, на стенде, висит ключ от её палаты. Палата номер три. Запомнил? Возьмёшь ключ, откроешь, зайдёшь. Если Катя будет не в себе — вколешь антидот. Дальше сами. Пожарная дверь открыта, я проверила. Старый корпус, забор, та ржавая дверь... — она запнулась. – Потом… я не знаю.

— Спасибо, — выдохнул Алексей. — Если выберемся...

— Выбирайтесь, — перебила она. — Я буду ждать.

И вышла, бесшумно закрыв за собой дверь.

Алексей посмотрел на шприцы. Потом, не медля ни секунды, закатал штанину, нашёл вену на бедре и ввёл иглу. Холодок разлился по телу, поднялся к груди, к голове.

И вдруг стало тихо.

Он поднял глаза. В углу, где подолгу стоял отец, было пусто. Только стена. Только тени от лампы дежурного освещения.

Алексей обернулся к окну. В последние дни, там, за стеклом, он иногда видел лицо матери — бледное, страдающее, смотрящее на него с той самой болью, что осталась в детстве. Сейчас там было только ночное небо и редкие звёзды.

— Ушли, — прошептал он. — Неужели ушли?

Он глубоко вздохнул, чувствуя, как в груди разливается странная лёгкость. Призраки исчезли. Осталась только цель.

Алексей сунул второй шприц в карман больничных штанов, бесшумно отворил дверь и скользнул в коридор.

…

В палате горел приглушённый свет. Катерина лежала на кушетке, бледная, с мокрыми от слёз щеками, но на губах её застыла странная, отрешённая улыбка.

Рядом с ней сидел Кравцов с лихорадочным блеском в глазах.

На тумбочке рядом с кушеткой на белой салфетке лежали два шприца с желтоватой жидкостью. Готовые.

— Всё будет быстро, моя хорошая, — тихо говорил Кравцов, гладя Катерину по руке. — Мы просто уснём. Прямо здесь, в этой палате. А проснёмся уже там. С ним. И всё закончится.

Катерина кивнула. Покорно, безвольно. Глаза её смотрели куда-то мимо Кравцова, в угол палаты.

Катя перевела взгляд туда.

На стуле, в углу, сидел мальчик. Лет семи, светловолосый, с огромными серыми глазами. Он смотрел на Катерину и улыбался.

Саша.

— Он ждёт нас, — продолжал Кравцов. — Ты видишь его? Он уже здесь. С нами. Осталось только сделать последний шаг.

Катерина снова кивнула. Улыбка её стала шире, но слёзы всё текли по щекам.

Кравцов потянулся к шприцам.

— Сначала я введу тебе, — сказал он. — А потом себе.

Он взял шприц, поднёс его к свету, проверяя дозу.

— Не больно, Катя. Обещаю. Ты даже не почувствуешь.

Катерина смотрела на шприц, и в глазах её не было страха. Только покорность. Только ожидание.

Алексей бежал по лестнице на третий этаж, перепрыгивая через ступеньки. Сердце колотилось где-то в горле, в руке был зажат шприц с антидотом для Кати.

Площадка третьего этажа. Дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещён». Он набрал код, толкнул её, приоткрыл щель и замер.

За дверью, за столом дежурной, сидела полная женщина в халате. Живая. Настоящая. Та, которая должна была уйти на пересменку ещё пять минут назад и почему-то не ушла. Алексей прижался к стене, стараясь дышать беззвучно. Сквозь щель он видел, как женщина поправляет причёску, смотрит на часы, листает какой-то журнал.

— Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Время утекало. Почему она здесь? А если другая придет сразу и не будет той спасительной паузы, которая так нужна ему!

Женщина вдруг поднялась, подошла к двери третьей палаты, постучала.

— Виктор Андреевич, — позвала она негромко. — Вам что-нибудь нужно? Я уже смену сдаю.

Из-за двери донёсся голос Кравцова:

— Нет, спасибо. Идите.

— Хорошо, — кивнула дежурная, вернулась к столу, закрыла журнал, поправила халат и направилась к выходу.

Алексей не слышал этого. Он вжался в стену за дверью, затаив дыхание. Женщина прошла мимо, даже не взглянув в его сторону, и скрылась на лестнице. Не заметила.

Он подождал несколько секунд и рванул в коридор.

Стол дежурной. Стенд с ключами. Пусто. Там, где должен был висеть ключ от третьей палаты, зияла долбанная пустота! Только ржавый гвоздь торчал из деревянной доски. Алексей заметался взглядом. На столе — стопка бумаг, чашка с недопитым чаем, какие-то бланки. Ключа нет.

— Дерьмо!

Он рванул к третьей палате. Дверь была закрыта. Он дёрнул ручку — заперто.

Алексей отступил на шаг, разбежался и ударил плечом в дверь. С хрустом, с треском дверь распахнулась, и он влетел внутрь.

Катерина лежала на кушетке. Лицо бледное, глаза закрыты, рукав закатан до локтя. Она не двигалась. Рядом, на стуле, сидел Кравцов. В руке он сжимал шприц. На тумбочке лежал второй — с жёлтой жидкостью.

Увидев Алексея, Кравцов вздрогнул, но почти сразу взял себя в руки. Лицо его исказилось — не страх, не удивление, а глухая, тяжёлая злоба.

— Ты, — вздохнул он. — Опять ты.

Алексей бросился к нему. Кравцов, не выпуская шприца, рванулся в сторону, одновременно нажимая кнопку вызова на стене.

Алексей схватил его за халат, дёрнул на себя. Кравцов покачнулся, взмахнул рукой со шприцем, целясь в лицо, но Алексей перехватил запястье, вывернул.

Шприц вылетел, описал в воздухе дугу и закатился под кушетку.

— Сука! — заорал Кравцов, пытаясь вырваться. — Ты всё испортил! Всё!

Он был сильнее, чем казался. Рванулся, ударил коленом в живот. Алексей охнул, но не отпустил. Они сцепились, покатились по полу, сшибая стулья, задевая тумбочку.

Где-то в коридоре уже грохотали тяжёлые шаги. Всё ближе.

Алексей оказался сверху, прижал Кравцова к полу, занёс кулак.

— Что ты ей вколол?! — закричал он. — Что?!

Кравцов смотрел на него снизу, и в глазах его горела ненависть.

Шаги ворвались в палату.

Алексей не успел даже обернуться. Страшный удар по голове обрушил на него темноту. Пол ушёл из-под ног, свет погас, звуки исчезли.

Последнее, что он увидел, — бледное лицо Кати, неподвижное, неживое.

А потом — ничего.

Глава 12

Сознание возвращалось ударами — тяжёлыми, грубыми, хлёсткими. Кто-то бил его по щеке, вытаскивая из темноты, не давая провалиться обратно.

— Эй, — донёсся голос откуда-то издалека. — Очухивайся давай, паскуда.

Алексей открыл глаза. Всё плыло, расплывалось, двоилось. Потом картинка собралась в фокус.

Он лежал на полу. На боку. Во рту — солёная кровь, голова гудела, как колокол. Руки были выкручены назад и связаны чем-то тугим, пластиковым, врезающимся в запястья. Стяжки – так режут только они.

Первое, что он увидел — ноги. Тяжёлые ботинки, штанины спецовки. Два санитара смотрели на него сверху вниз с ленивым презрением.

— Поднимите его, — раздался спокойный голос Кравцова.

Санитары подхватили Алексея под мышки, грубо дёрнули вверх, прислонили к стене. Голова мотнулась, перед глазами снова поплыло.

Потом Алексей увидел Катю.

Она лежала всё там же, на той же кушетке. Бледная, неподвижная, с закрытыми глазами. Рука безвольно свесилась вниз, пальцы касались пола.

Алексей дёрнулся к ней всем телом. Санитары рванули его назад, припечатали к стене, звезданув затылком.

— Сидеть, — рявкнул один.

— Катя! — крикнул Алексей со всей мочи. — Слышишь меня?!

И вдруг она шевельнулась. Сначала дрогнули пальцы на руке. Потом веки затрепетали, приподнялись. Медленно, с трудом, она открыла глаза.

Алексей стиснул зубы и на секунду зажмурился.

— Жива, господи….

Больше всего он боялся, что шприц Кравцова уже сделал своё дело, что она не очнётся никогда. Но она была жива.

Катя медленно, с трудом приподнялась на кушетке, села, покачиваясь. Взгляд её блуждал по палате, ни на чём не останавливаясь. Пустой, отсутствующий, стеклянный. Она смотрела на Алексея, на санитаров, на Кравцова — и будто не видела никого. Будто была уже не здесь.

— Катя, — позвал Алексей тихо, сквозь слёзы. — Ты меня слышишь?

Она не ответила. Только повела головой, как кукла, и уставилась в стену.

— Что ты ей вколол? — Алексей перевёл взгляд на Кравцова. — Что ты с ней сделал?

Кравцов стоял у окна, наблюдая за происходящим с холодным интересом. В руке он вертел шприц — тот самый, с антидотом, который Алексей принёс для Кати. Лицо его было странным — отрешённым, спокойным, будто всё происходящее его уже не касалось.

— Лучше ты мне скажи, — ответил Кравцов тихо, рассматривая шприц на свет. — Откуда у тебя это?

— Украл, — бухнул Алексей первое, что пришло в голову. — Пробрался в твой кабинет, нашёл, взял.

Кравцов усмехнулся — беззлобно, даже как-то иронично.

— Врёшь, — сказал он легко. — Код от сейфа знаю только я и пара медсестёр. Но ты не хочешь говорить кто именно, я понимаю. Да мне всё равно, если честно.

Он перевёл взгляд на Катю. Та сидела неподвижно, глядя в пустоту.

- Всё уже решено.

— Что решено? — Алексей рванулся снова. — Что ты хочешь?

Кравцов не ответил. Он смотрел куда-то в угол палаты, и лицо его вдруг осветилось странной улыбкой.

Алексей проследил за его взглядом, но ничего там не увидел.

Но видел Кравцов - там в углу, на стуле, сидел Саша и болтал ногой – давняя привычка. Светловолосый мальчик в школьной форме, с огромными серыми глазами. Он смотрел на Кравцова и улыбался.

— Саша здесь, — тихо сказал Кравцов. — Он ждёт. Уже давно ждёт.

Алексей перевёл взгляд на Катю. Та смотрела в тот же угол, и на губах её тоже появилась слабая, призрачная улыбка.

— Катя, — быстро заговорил Алексей. — Там никого нет! Это твой мозг, это препараты… .

— Не слушай его, — мягко сказал Кравцов, обращаясь к Кате. — Он не понимает. Он не видит. А мы видим. Мы с тобой.

Он шагнул к ней, протянул руку. Катя послушно взяла её, поднялась с кушетки. Ноги её подкашивались, но Кравцов поддержал, придержал за талию.

— Мы скоро, сынок, — сказал он, глядя в угол. — Ещё немного.

— Кравцов, — закричал Алексей, дёргаясь. — Оставь её!

Санитары навалились, прижали к стене, но он продолжал рваться, кричать, захлёбываться словами.

— Катя! Катя, посмотри на меня! Там никого нет! Это галлюцинация! Катя!

Она медленно повернула голову. Посмотрела на него пустыми, стеклянными глазами. И вдруг в них мелькнуло что-то — искра, тень, отблеск того, что было раньше.

— Ты…, — прошептала она одними губами.

— Да! — закричал он. — Да, это я!

Но искра погасла. Глаза снова стали пустыми, безразличными. Она отвернулась к Кравцову. Тот посмотрел на Алексея с той же отрешённой улыбкой.

— Заткнись уже, — сказал он тихо. — Мы идём к Саше.

— Санитары! — вдруг крикнул Алексей. — Вы что, стоите? Вы не видите? Он больной! Он спятил!! Он сейчас убьёт её и себя! Вы за это ответите!

Санитары переглянулись. В их глазах мелькнуло что-то — может, сомнение, может, страх. Но Кравцов лишь усмехнулся и повёл Катю к двери. Она шла послушно, как сомнамбула, не сопротивляясь и не оглядываясь.

— Катя! — закричал Алексей в последний раз. — Стой! Я люблю тебя!

Она замерла на пороге. На мгновение — всего на одно мгновение — плечи её дрогнули. Алексей рухнул на пол, прижатый санитарами.

— Приди в себя! — снова закричал он. — Это я! Алексей! Посмотри на меня!

Она стояла у двери, поддерживаемая Кравцовым, и смотрела на него пустыми, стеклянными глазами. В них не было узнавания. Только та самая пустота, которую он видел у Тамары Львовны, у Софьи…. Кравцов легонько подталкивал её к выходу, но она вдруг стала понемногу сопротивляться.

— Вспомни, мы приехали сюда вместе! — кричал Алексей, захлёбываясь словами. — В Полушкино. Твоя тётя Тамара Львовна, Сергей Сергеевич… Мы искали Сашу, помнишь? Очнись!

Она моргнула. Губы её чуть шевельнулись, но звука не было.

— Кравцов! Зачем ты мучаешь её?! — прохрипел Алексей, зажатый санитарами.

Тот остановился, обернулся. Лицо его было спокойным, отрешённым, но в глазах горел тот самый огонь.

— Странный вопрос. Я хочу быть со своей семьёй, — ответил он тихо. — С женой. С сыном. Вместе. Навсегда.

— Она не твоя семья! — выкрикнул Алексей. — Уже давно не твоя!

Кравцов побледнел, сжал кулаки. На мгновение показалось, что он сейчас бросится на Алексея, но он сдержался. Только желваки заходили на скулах.

— Закрой свой поганый рот, — прошипел он. — Не смей говорить о Саше.

— Он мёртв, — не отступал Алексей. - И ты не сможешь вернуть его никакими таблетками. И Катя выбрала жить с этой болью, а не с твоими иллюзиями. Признай это!

Кравцов стоял, тяжело дыша. Руки его тряслись. Катя замерла рядом, глядя то на него, то на Алексея, и в глазах её медленно, мучительно просыпалось что-то знакомое.

Кравцов вдруг глубоко вздохнул. Оглянулся на санитаров.

— Оставьте нас, — сказал он тихо.

Санитары переглянулись, но спорить не стали. Вышли, прикрыв за собой дверь.

В палате стало тихо. Только дыхание Алексея, шумное, рваное, и тихие всхлипы Кати, которая всё смотрела на него, пытаясь понять, кто он.

Кравцов долго молчал. Смотрел на них обоих — на Алексея, связанного, избитого, но не сломленного, и на Катю, стоящую между двумя мирами. И вдруг лицо его изменилось. Куда-то ушла злоба, осталась только усталость. Глубокая, бесконечная усталость.

— Значит, ты считаешь, что это ты теперь её семья? — спросил он холодно.

Алексей молчал, тяжело дыша.

— Но она тебя не узнает, — сообщил Кравцов горько. — Ты ей не нужен. Посмотри на неё.

Катя стояла, прижавшись спиной к стене, и в глазах её боролись пустота и что-то ещё. Что-то живое, пробивающееся сквозь химический туман.

— Катя, — позвал Алексей снова. — Катя, вспомни. Пожалуйста. Это твой Лёша. Мы встретились в Доме культуры, ты пришла на урок гитары. У тебя была новая гитара, замок заедал, помнишь?

Катя смотрела. Молчала. Но что-то менялось в её лице — медленно, мучительно, как будто она продиралась сквозь густой туман.

— В пятницу! — вдруг выкрикнул Алексей. — У тебя урок по гитаре! Ты должна быть в пятницу! Вспомни, Катя! Ты должна прийти на урок!

Катя вздрогнула. Глаза её расширились, наполнились слезами. Губы задрожали.

— Пятница, — прошептала она. — Урок… гитара…

— Да! — закричал Алексей. — Да, Катя! Ты помнишь!

Слёзы потекли по её щекам.

Кравцов наблюдал за этим молча. Лицо его было непроницаемым, но в глазах что-то менялось.

— Пора заканчивать с этим, — сказал он внезапно. Затем взял с тумбочки шприц с жёлтой жидкостью — тот самый, который предназначался для Кати. Шагнул к Алексею.

— Она не помнит тебя. Её слёзы ничего не значат. Поэтому ты отправишься в свой путь. А мы с ней — в свой.

Алексей в ужасе замер, глядя на иглу. Кравцов наклонился, занося шприц над его шеей.

И вдруг Катя закричала.

— Нет!

Кравцов замер, обернулся.

Катя стояла, прижав руки к груди, и плакала. Глаза её были ясными, живыми, полными ужаса.

— Не надо, — повторяла она, мотая головой. — Не надо….

Она шагнула к нему, упала на колени, обхватила его голову руками. Кравцов отпрянул и сжал челюсти до хруста.

— Вспомнила, — бормотал Алексей, утыкаясь лицом в её плечо. — Вспомнила… .

Кравцов стоял над ними, сжимая шприц. Долго смотрел. Потом медленно вздохнул — и убрал шприц в карман.

— Чёрт, — сказал он тихо. — Чёрт… что за поганый день. Что ж…

Он подошёл к двери, приоткрыл её.

— Идите к себе в каморку, — бросил он санитарам, которые маячили в коридоре. — Я сам. Если что — позову.

Те переглянулись, но послушно удалились.

Кравцов закрыл дверь, повернулся к ним. Подошёл к Алексею, достал из кармана скальпель. Лезвие полоснуло по пластиковым стяжкам, врезавшимся в запястья. Алексей с облегчением пошевелил онемевшими пальцами.

Затем Кравцов взял шприц с антидотом и ввёл иглу Кате в плечо. Она вздрогнула, но не отстранилась. Только смотрела на него, не отрываясь.

Через минуту лицо её прояснилось. Туман ушёл, осталась только усталость и боль, но живые, настоящие глаза.

Алексей молча наблюдал.

Кравцов сел на пол, прислонившись спиной к стене. Достал из кармана тот самый шприц с жёлтой жидкостью. Посмотрел на него долгим, задумчивым взглядом.

— Я ведь правда хотел как лучше, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. — Для всех.

Алексей сделал шаг.

— Не надо…

— Витя! — вскрикнула Катя.

Но тот быстро ввёл иглу себе в вену. Нажал на поршень до конца.

Он посмотрел на них. Лицо его было спокойным и ясным. На губах играла лёгкая, почти счастливая улыбка.

Потом голова его откинулась назад, и глаза закрылись.

В палате стало тихо.

Катя бросилась к Алексею. Слёзы текли по её щекам — слёзы жалости, облегчения, боли.

— Он мертв, — прошептала она с ужасом.

Алексей прислушался к звукам снаружи. Тишина.

Они стояли, обнявшись, глядя на человека, который хотел убить их — и в последний момент отпустил. За окном серело.

Где-то в коридоре послышались шаги. Но Алексей и Катя уже не боялись. Самое страшное осталось позади.

— Пошли. Надо уходить, — тихо сказал Алексей.

Он поднялся, потянул её за руку. Катя пошатывалась, но ноги держали. Они шагнули к двери, но на пороге Катя обернулась, посмотрела на Кравцова в последний раз. На его лице было умиротворение.

Алексей рванул дверь, увлекая Катю за собой.

В конце коридора стояли те двое. Один — здоровый, с тяжелой челюстью, второй — пониже, но коренастый. Увидев беглецов, они синхронно дернулись, развернулись к ним навстречу.

Алексей обернулся к Кате. Та тревожно смотрела на санитаров.

- Идем спокойно, – сказал Алексей. Катя кивнула.

Коренастый шагнул вперед.

— Куда намылились?

Алексей остановился. Он пару секунд смотрел в их глаза. И вдруг понял: они не нападают. Они ждут. Их взгляды скользили по нему, по Кате — и упирались в дверь палаты у него за спиной. В дверь, за которой молчал Кравцов.

Коренастый замер на полпути.

— А чо там? — спросил он у Алексея хрипло. — Где главный?

Здоровый позади переступил с ноги на ногу, и в его глазах Алексей увидел то же самое: страх. Не перед ним, не перед Катей. Перед тем, что ждет их, если они сделают неверный шаг. Если хозяин выйдет и увидит... И он почувствовал как внутри включилось спокойствие – такое, которое бывает в ситуациях, когда только спокойствие может спасти.

Алексей не поворачиваясь, взял Катю за руку.

— Сказал не входить, — сказал он, глядя прямо в глаза коренастому. — Закрылся.

Это было правдой. Почти.

Коренастый облизнул губы. Оглянулся на здорового. Тот растерянно пожал плечами.

— А вы... — начал коренастый, но не закончил.

- А мы к себе, - твёрдо сказал Алексей и шагнул вперед. Медленно, но уверенно, увлекая Катю за собой. Они прошли мимо санитара вплотную. Алексей чувствовал запах его пота и услышал тяжелое дыхание.

Санитары не шевельнулись. Только проводили их долгим взглядом.

………

А Кравцов лежал на полу, и лицо его было спокойным и счастливым.

Потому что он видел.

Он сидел в машине. За рулём. Солнце светило в лобовое стекло, играло зайчиками на приборной панели. Рядом, на пассажирском сиденье, пристёгнутый, сидел Саша.

— Пап, ты увидишь…! Ты обалдеешь…! — щебетал он, болтая ногами. — У меня такие идеи! Я такое нарисую! Про нашу летнюю поездку с мамой в горы! Помнишь, когда мы змею видели ядовитую на тропе?

— Конечно, помню, сынок, — ответил Кравцов, и голос его дрожал от счастья.

— Ага! — Саша засмеялся. — А после рисования пойдём за пирожными медовым? Ты обещал!

— Обязательно, — Кравцов потрепал его по светлой макушке. — Самыми вкусными пирожными. Какие захочешь.

— Ура! — Саша захлопал в ладоши. — А мама?

Кравцов обернулся. На заднем сиденье сидела Катя. Молодая, счастливая, та, какой она была до всего этого кошмара. Она улыбнулась ему.

— Мы все вместе, Витя, — сказала она мягко. — Всегда вместе.

Кравцов кивнул.

Машина ехала по трассе, и впереди было серое низкое небо. Но это было неважно для Кравцова, ведь теперь они были вместе.

В тот момент он пока не знал, что это путешествие теперь будет вечным. Оно никогда не закончится и никуда не приведёт.

………

Алексей и Катя бежали по коридору, и он думал о том, что Кравцов, наверное, сейчас там, где хотел быть. С тем, кого потерял. Может быть, это и есть счастье? Или только его тень? Он не знал. И не хотел знать.

Впереди была жизнь. Настоящая. С болью, с памятью, с потерей — но настоящая.

Пожарная дверь. Лестница. Старый корпус. Ржавая калитка в заборе, которая поддалась с третьего удара плечом.

И лес.

Глава 13

Они бежали, не разбирая дороги. Лес кончился внезапно — деревья расступились, и впереди показались очертания околицы. Полушкино встречало их всё той же тишиной, плотной, въевшейся в воздух, но теперь в этой тишине не было угрозы. Только пустота и безразличие.

Калитка дома родителей Катерины висела на одной петле, как и прежде. Они влетели во двор, и Алексей с разбегу толкнул дверь — та оказалась не заперта. Внутри пахло сыростью и заброшенностью, но сейчас это было неважно.

— Быстро, — выпалил он, хватая сумку, которую они так и не успели распаковать. — Документы, деньги, всё, что найдешь… .

Катерина стояла посреди комнаты, глядя на стены, на старую мебель, на пыльный подоконник. Лицо её было бледным, руки дрожали.

— Катя! — окликнул он. — Слышишь меня? Надо идти.

Она вздрогнула, перевела на него взгляд, и в этом взгляде было столько всего — боль, усталость, облегчение, страх. Но она кивнула, заставила себя двигаться. Схватила какую-то одежду, запихнула в сумку, потом заметалась, не зная, что ещё взять.

Алексей подошёл, взял её за плечи.

Она посмотрела на него, и слёзы снова хлынули из глаз. Он прижал её к себе, чувствуя, как дрожит её тело, как бьётся сердце.

— Всё хорошо, — шептал он, гладя её по спине. — Мы уходим. Мы вместе. Всё хорошо.

Она отстранилась, вытерла слёзы рукавом и кивнула.

— Я готова.

Они вышли из дома, даже не закрыв дверь. Машина стояла там же, где они её оставили — старенькая иномарка, покрытая пылью, с мокрыми от утренней росы стёклами. Алексей рванул дверцу, завел двигатель — мотор послушно заурчал, будто только и ждал этого момента.

Машина выехала со двора, покатила по главной улице.

Из калиток, из-за заборов, из тёмных окон на них смотрели люди. Старухи в платках, мужики с пустыми глазами, женщины, прижимающие к груди детей. Они не кричали, не бежали следом, не пытались остановить. Они просто стояли и смотрели. Тяжёлыми, неподвижными взглядами провожали машину, будто провожали не людей — тени.

— Не смотри на них, — тихо сказал Алексей, сжимая руль так, что костяшки побелели. — Гляди вперед.

Машина проехала мимо дома Тамары Львовны. Белые наличники, занавески, цветок на подоконнике. Всё было на своих местах, но дом казался мёртвым. Пустым. Окна не отражали света, дверь была плотно закрыта, и ни одной тени не мелькнуло за стёклами.

Катя обернулась, вцепившись взглядом в этот дом, где они провели всего одну ночь, которая тянулась бесконечно. Где тётушка разговаривала с пустотой, а её муж смотрел остановившимися глазами.

— Простите нас, — прошептала она одними губами.

Машина набрала скорость. Деревня оставалась позади, растворялась в серой дымке, сжималась до размеров игрушечного макета, а потом и вовсе исчезла за поворотом.

Дорога убегала вперёд. Проселочные ухабы сменились серой лентой асфальта, обсаженные с двух сторон усталым лесом. Алексей вел машину молча, вцепившись в руль. Катя сидела, прижавшись к стеклу, и смотрела, как мелькают за окном деревья, редкие столбы, случайные указатели.

Сколько они так ехали? Час? Два? Время текло плавно и безудержно как эта дорога.

Скоро Алексей начал сдаваться. Накопленная чудовищная усталость давала знать. Он почувствовал, что веки тяжелеют, а руки начинают мелко подрагивать на руле. Рядом Катя уже спала — провалилась в сон внезапно, будто рухнула в чёрную яму, и теперь дыхание её было ровным, почти спокойным.

Он увидел указатель: «Гостиница «Рассвет» — 500 м». Свернул, не раздумывая.

Машина остановилась перед невысоким деревянным зданием с яркой облупившейся вывеской и пустой парковкой. Алексей заглушил двигатель. Тишина, наступившая после гудения мотора, была оглушительной.

Он тронул Катю за плечо.

— Кать, приехали.

Она открыла глаза, долго смотрела на него, не понимая, где находится. Потом память вернулась — и вместе с ней усталость, тяжёлая, как бетонная плита на груди.

— Мы где? — спросила она сонно.

— Это гостиница. Надо поспать. По-настоящему.

Она кивнула. Они вышли из машины. Ноги не слушались, каждый шаг давался с трудом.

Внутри пахло деревом и чистыми простынями, пожилая женщина за стойкой молча «отксерила» паспорт, протянула ключ и назвала номер.

Комната оказалась маленькой, но чистой. Две кровати, застеленные белоснежным бельём, окно, выходящее в поле, старый телевизор в углу.

Алексей закрыл дверь, повернулся к Кате.

Они стояли друг напротив друга, и вдруг оба поняли: кошмар закончился. Они живы. Они вместе.

Катя шагнула к нему первая. Обхватила руками, прижалась всем телом, уткнулась лицом в грудь. И заплакала — тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали.

— Всё-всё…, — шептал он, гладя её по волосам. — Мы здесь. Мы вместе. Всё закончилось.

Потом они опустились на кровать. Усталость накрыла их с головой, смешалась с облегчением, с болью, с нежностью. Они не говорили — слова были не нужны. Они просто были рядом, чувствуя тепло друг друга, дыхание, сердцебиение.

А за окном темнело. Опускался августовский вечер – свежий, тихий - такой, будто ничего и не было. Будто не было этой проклятой деревни, этой больницы, этих призраков. Только лес, только дорога, только двое, заснувшие в объятиях друг друга.

Ночь тянулась бесконечно.

Катерина лежала на узкой кровати, глядя в потолок. Рядом, свернувшись калачиком, спал Алексей — дыхание его было ровным, глубоким, лицо во сне разгладилось, ушло то напряжение, что не отпускало его все эти дни. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, почти забытое. Любовь. Благодарность. Страх потерять.

Но сейчас было что-то ещё.

Что-то в комнате изменилось. Катерина почувствовала это раньше, чем увидела — тот самый холодок, знакомый до боли, до дрожи в пальцах. Она медленно повернула голову.

В дверном проёме стоял Саша.

Такой, каким она запомнила его в последний раз — светлые волосы, серые глаза, та самая улыбка, от которой у неё всегда замирало сердце. Только сейчас он не улыбался. Смотрел на неё серьёзно, внимательно, будто ждал чего-то.

Катерина замерла. Боялась дышать. Боялась, что он исчезнет, если она сделает хоть одно резкое движение.

— Сашенька… — прошептала она одними губами.

Он не ответил. Только смотрел.

И вдруг она поняла: он здесь не просто так. Он зовёт.

Она осторожно поднялась, стараясь не разбудить Алексея. Накинула куртку прямо на ночную рубашку, сунула босые ноги в кроссовки. Оглянулась на Алексея — он спал, не шевелясь.

— Я скоро, — прошептала она.

Саша ждал у двери. Когда она подошла, он развернулся и пошёл вперёд, бесшумно, как тень. Она двинулась следом.

Ночь обняла её прохладой. Августовский воздух пах травой и речной сыростью. Луна спряталась за облаками, но Саша шёл уверенно, будто видел дорогу почти в полной темноте.

Они миновали стоянку, пустую дорогу, поднялись на холм за гостиницей. Здесь трава была высокой, мягкой, и Катерина ступала по ней, не чувствуя холода. Только смотрела на маленькую фигурку впереди и боялась моргнуть.

На вершине холма Саша остановился. Обернулся.

И улыбнулся.

Той самой улыбкой, которую она помнила, которую носила в себе все эти годы, как самую драгоценную вещь на свете.

Катерина рухнула на колени прямо в траву. Слёзы хлынули из глаз, горячие, солёные, освобождающие.

— Сашенька… сыночек… — зашептала она, протягивая к нему руки. — Прости меня… Прости, что не уберегла… Прости, что не была рядом…

Он подошёл ближе. Совсем близко. Стоял в шаге от неё, и она могла разглядеть каждую чёрточку его лица — ту же ямочку на подбородке, что у отца, те же длинные ресницы, что у неё самой. Только глаза были другими. Не детскими. Спокойными, мудрыми, понимающими всё.

— Я виновата перед тобой, — говорила она, захлёбываясь слезами. — Я столько раз хотела уйти… туда, к тебе. Думала, если не будет меня, не будет этой боли. Думала, что смогу быть с тобой. И ненавидела себя за то, что живу, что дышу, что смеюсь иногда… И папу твоего ненавидела. Так ненавидела, что чуть с ума не сошла.

Саша молчал. Слушал.

— А потом… потом я встретила Лёшу. И стало легче. И так стыдно было от этого, так страшно… Как я могу быть счастливой, если тебя нет? Как я могу любить кого-то, если моё сердце навсегда с тобой?

Она замолчала, вытирая слёзы дрожащими руками. Подняла на него глаза.

— Прости меня, сынок.

Саша шагнул к ней. Опустился на колени в траву — и она почувствовала его прикосновение. Лёгкое, почти невесомое, но такое настоящее, что у неё перехватило дыхание.

— Мамочка, — сказал он тихо. Голос его звучал ровно, спокойно, совсем не по-детски. — Ты ни в чём не виновата.

Катерина замерла.

— Ты - лучшая мама на свете, — продолжал он. — Ты дала мне столько любви, сколько мне надо было и даже больше. И мне там хорошо. Там очень светло, мама. Спокойно и радостно. Там нет боли, нет страха.

Катерина всхлипнула.

— А ты… ты не один?

— Я не один, — Саша покачал головой. — Здесь всегда кто-то рядом. Мы ждём. Всех, кого любим.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Но тебе ещё рано, мама.

— Кому? — выдохнула она.

— Ему, — Саша кивнул в сторону гостиницы, где спал Алексей. — И тем, кто будет потом. Я буду ждать тебя, мама. Обещаю. Сколько понадобится. А ты живи. Ладно?

Катерина смотрела на него и чувствовала, как внутри тает тот ледяной ком, что сидел в груди все эти годы. Тает, растворяется, уходит.

— Ты - моя самая сильная любовь, — сказала она.

— Я знаю, — Саша улыбнулся. — Я всегда это знал.

Он встал, сделал шаг назад. Фигура его начала светлеть, становиться прозрачной, растворяться в предрассветном тумане.

Сердце Катерины сжалось.

И всё исчезло.

Катерина сидела на холме, обхватив колени руками, и смотрела, как небо на востоке начинает розоветь. Слёзы всё текли по щекам, но это были другие слёзы.

………

Утром Алексей проснулся от тишины.

Она была другой, чем в Полушкино, — не плотной, не давящей. Он полежал с минуту, глядя в потолок, собирая разбегающиеся мысли. Потом повернул голову.

Рядом было пусто.

Простыня на соседней кровати смята, но холодна на ощупь. Подушка не хранила следа тепла.

Алексей сел так резко, что в голове потемнело.

— Катя? — позвал он тихо, будто боясь спугнуть тишину.

Никто не ответил.

Он вскочил, заметался по комнате. Ванная — пусто. Коридор — пусто. Окно выходило на пустую стоянку, где одиноко стояла их машина, покрытая утренней росой.

Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, заглушая мысли. Те же липкий страх, что преследовал его все эти дни, снова поднялся изнутри, сжал грудь ледяными пальцами.

— Катя!

Он выбежал в коридор, босиком, в одной майке и тренировочных штанах. Пробежал мимо стойки администраторши, которая проводила его сонным взглядом, вылетел на улицу.

Утро встречало его прохладой и тишиной. Солнце только поднялось, заливало стоянку, деревья, дорогу бледным золотистым светом. Ни души.

— Катя! — закричал он, оглядываясь.

Тишина.

Он обежал гостиницу с одной стороны, с другой. Заглянул за угол, в кусты, на стоянку. Никого.

И вдруг увидел.

На холме за гостиницей, там, где трава поднималась к небу, сидела маленькая фигурка. Женская. Знакомая до боли.

Алексей рванул вверх по склону, не чувствуя ног, не чувствуя, как острая трава режет ступни. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, но он не останавливался.

Она сидела на вершине и смотрела на горизонт. Лицо её было спокойным, глаза — мокрыми от слёз, но в них не было боли. Только свет. Только тишина.

Он подбежал.

Она повернула голову, увидела его, и улыбнулась. Той самой улыбкой, которую он полюбил в ней с первой встречи, — светлой, тёплой, живой.

Он схватил её в объятия, прижал к себе.

— Ты где была? — зашептал он, уткнувшись лицом в её волосы. — Я обыскался… я боялся… .

— Тише, тише, — она гладила его по спине. — Я здесь. Я никуда не ушла.

Он заглянул в её лицо. Всматривался, искал следы той пустоты, что была в палате Кравцова. Но не находил.

— Что случилось? — спросил он хрипло. — Зачем ты ушла?

Катерина помолчала, глядя ему в глаза. Потом перевела взгляд на горизонт, туда, где небо встречалось с землёй.

— Я говорила с Сашей, — сказала она тихо. — И с мамой.

Алексей замер.

— Они приходили ко мне. Ночью.

Он сжал её руку так, что костяшки побелели.

— Мама сказала, что позаботится о нём. Что ему там хорошо. А Саша… Саша сказал, что будет ждать, сколько нужно.

Она перевела дыхание. В глазах её была ясность и покой.

Алексей смотрел на неё и чувствовал, как тот липкий страх, что душил его всё утро, отступает, уходит. Остаётся только она. Только её лицо, её глаза, её голос.

— Ты плачешь, — сказал он тихо, проводя пальцем по её щеке, стирая слезу.

Он обнял её снова. Они стояли на холме, прижавшись друг к другу, и смотрели, как солнце поднимается над горизонтом, заливая светом поля, леса, дорогу, убегающую вдаль.

Где-то там, далеко, осталась деревня. Остались призраки, боль, безумие. Здесь, на этом холме, был только свет. Только они. Только начало чего-то нового.

— Пошли, — сказала она, наконец, с улыбкой. — Нас ждёт жизнь.

Он взял её руку, поднялся следом. Они пошли вниз, к гостинице, к машине, к дороге, которая вела их прочь.

Глава 14

Время текло почти незаметно, но неумолимо унося с собой боль, страх, воспоминания. Залечивая раны, стирая шрамы, оставляя только то, что действительно важно.

У Алексея и Катерины родились двое. Сначала девочка, с Катиными светлыми волосами и его серьёзными глазами. Потом мальчик, шумный, непоседливый, с той самой улыбкой, от которой у Кати каждый раз замирало сердце — потому что такой улыбкой улыбался тот, другой мальчик, чьё имя они произносили только шёпотом, но помнили всегда.

Они жили в небольшом городе, в обычной квартире с большими окнами. Алексей всё так же учил играть на гитаре — теперь не в пыльном Доме культуры, а в частной музыкальной студии, которую открыл вместе с приятелем. Катя работала в школе — учила малышей читать и писать, и каждый раз, входя в класс, ловила себя на мысли, что где-то там, за небесами, за той гранью, куда нет дороги живым, за ней наблюдают серые глаза.

Иногда они уезжали на дачу. Не в Полушкино — туда дорога была заказана навсегда, — а в другое место, купленное у дальней родни Кати, где стоял небольшой деревянный дом, пахло земляникой и соснами, и не было ни одного призрака.

Только тишина. Только покой. Только они.

………

В тот день светило солнце. Дети возились в песочнице, Катя хлопотала на кухне, и запах свежих пирожков плыл по всему дому. Алексей сидел на веранде, перебирал струны старой гитары, той самой, что когда-то выбрала его в музыкальном магазине, и думал о том, как странно устроена жизнь.

Потом пошёл в дом переодеться. Старая куртка, которую он когда-то носил ещё до встречи с Катей, висела в шкафу — выбросить рука не поднимался, всё казалось, пригодится на рыбалке или в лесу.

Он сунул руку в карман и нащупал что-то твёрдое. Пальцы сомкнулись на маленьком пузырьке из тёмного стекла.

Алексей замер. Вытащил, поднёс к свету. Внутри, на самом дне, белела одна-единственная пилюля. Кравцов. Больница. Тот самый антидот? Нет, тот был в шприце. А это… это была другая. Та, что вызывала видения. Та, что открывала дверь в мир, где мёртвые возвращаются.

Он смотрел на неё долго. Вспоминал отца, стоящего в углу палаты. Вспоминал его молчаливый взгляд, его тяжёлое присутствие, от которого всегда холодело внутри.

Вспоминал, как боялся стать им.

— Лёш! — донёсся с кухни голос Кати. — Чай будешь с пирожками?

— Потом! — крикнул он в ответ. — Я в комнате позанимаюсь.

Он прошёл в маленькую комнату, которую они называли «музыкальной». Здесь стояли гитары, синтезатор, старый диван и письменный стол. Здесь он иногда работал, когда брал домой учеников.

Закрыл дверь. Присел на диван. Посмотрел на пузырёк в руке.

— Зачем ты мне? — спросил он у пустоты. — Что я там не видел?

Пустота молчала.

Но он знал зачем. Знал, что есть вещи, которые нельзя додумать, нельзя пережить в одиночестве. Которые нужно проговорить. Даже если тот, с кем говоришь, — только тень. Только память. Только боль, принявшая облик того, кого нет.

Он открыл пузырёк, положил пилюлю на ладонь. Помедлил секунду. И проглотил. Горько. Сразу защипало под языком.

Алексей откинулся на спинку дивана, взял гитару. Пальцы сами легли на струны, поплыл первый аккорд — тихий, печальный, звенящий в тишине комнаты.

Он закрыл глаза.

Минута. Пять. Пятнадцать.

Ничего не происходило. Только музыка текла, заполняя комнату, унося куда-то далеко, в те времена, когда он был маленьким, когда мама ещё улыбалась, а гитара была цела и ждала своего часа.

А потом воздух в комнате сгустился.

Алексей открыл глаза. Отец стоял в углу. Прислонившись к стене, сложив руки на груди. Всё тот же тяжёлый взгляд, те же налитые кровью глаза, те же морщины у рта.

Но что-то было другим.

Он не усмехался. Не смотрел с вызовом. Он просто стоял и ждал.

Алексей не прогонял его. Не отводил взгляда. Пальцы его продолжали перебирать струны, музыка текла, соединяя их в этом странном, невозможном разговоре.

— Привет, — сказал он тихо.

Отец молчал. Только смотрел.

— Ты всё приходил ко мне, — продолжал Алексей. — В палате, в деревне, в кошмарах. Я думал, ты хочешь меня сломать. Хочешь, чтобы я стал таким же.

Отец шагнул ближе. Один шаг. Второй.

— А теперь я думаю… может, ты просто хотел, чтобы я тебя услышал? Чтобы ты сам смог… сказать?

Отец остановился. Лицо его дрогнуло.

— Ты знаешь, сколько я тебя ненавидел? — голос Алексея дрогнул, но он заставил себя продолжать. — Сколько лет боялся, что во мне то же самое? Что я психану, сорвусь, изобью кого-нибудь… или еще хуже… . Я таблетки глотал годами, чтобы не стать тобой.

Отец молчал. Только смотрел, и в глазах его что-то менялось — тяжесть уходила, оставалась только боль.

— Я один был, — сказал Алексей, и пальцы на струнах дрогнули, музыка прервалась. — После того, как ты убил маму. Совсем один. Никто не обнял, не сказал, что всё будет хорошо. Только стены. Только кровь на руках. И страх. Вечный страх, что я такой же. И я один навсегда.

Он замолчал. Сглотнул ком в горле.

— Я не хочу таким быть.

И вдруг отец шагнул к нему. Опустился на колени прямо на пол, перед диваном, и Алексей увидел то, чего не видел никогда в жизни.

Слёзы.

Они текли по щекам отца, по глубоким морщинам, падали на пол, исчезали, не долетая. Отец плакал — беззвучно, страшно, всей своей тяжёлой, искалеченной душой.

— Прости… — вздохнул он. Голос его был хриплым, чужим, будто он не говорил годами. — Прости меня, сынок… Прости…

Алексей замер.

— Я не хотел… — отец мотал головой, и слёзы всё текли. — Я никогда не хотел… Я просто… не справился. Злость эта… она во мне была, я не мог её остановить. А в тот вечер… я напился, будь я проклят… Она сказала что-то, я толкнул… я не думал…

Он поднял на Алексея глаза — красные, мокрые, полные такой боли, что у Алексея перехватило дыхание.

— Я постоянно мучаюсь, — продолжал отец. — Вижу всё, что ты пережил из-за меня. Весь ужас, всё одиночество.

Алексей смотрел на него и чувствовал, как внутри тает тот ледяной ком, что сидел там двадцать три года. Тает, растворяется, уходит.

— Я знаю, что не заслужил, — отец опустил голову. — Но не могу молчать. Прости меня, Алёша. За всё прости. За мать, за детство твоё сломанное, за страх… За всё.

Тишина повисла в комнате. Только часы тикали где-то за стеной, да ветер шелестел листвой за окном.

Алексей смотрел на отца. На этого человека, которого ненавидел всю жизнь. Которого боялся. Который отнял у него самое дорогое, что было.

И вдруг понял: он устал ненавидеть. Устал бояться. Устал носить это в себе.

— Встань, пожалуйста, — сказал он тихо.

Отец поднял голову.

— Прошу тебя, — повторил Алексей.

Он протянул руку. Отец смотрел на неё, не веря.

— Я прощаю, — сказал Алексей. И голос его не дрогнул.

Отец взял его руку, поднялся. Они стояли друг напротив друга — живые и мёртвый, отец и сын, боль и прощение.

— Прощаю, — повторил Алексей. — Иди с миром.

Отец смотрел на него, и лицо его светлело, разглаживалось, уходили морщины, уходила тяжесть, оставался только свет.

Он шагнул вперёд, обнял Алексея. Объятие было лёгким, почти невесомым, но тёплым — впервые за всё время тёплым.

— Я больше не приду, — сказал отец, отстраняясь. — Живи. Будь счастлив. Ты - не я.

И начал таять. Медленно, как утренний туман на солнце, растворяться в воздухе, исчезать, уходить туда, откуда нет возврата.

И исчез.

В комнате стало светло. Солнце пробилось сквозь занавески, залило всё тёплым золотым светом. Гитара лежала на диване, струны чуть подрагивали, будто только что отзвучал последний аккорд.

Алексей стоял посреди комнаты и чувствовал странную лёгкость. Будто с плеч свалилась гора, которую он тащил все эти годы. Будто внутри открылось окно, и в него ворвался свежий воздух.

Он глубоко вздохнул. Выдохнул.

И улыбнулся.

Дверь скрипнула. На пороге стояла Катя с мальчишкой на руках, за её юбку держалась девчушка.

— Лёш, ты чего тут закрылся? — спросила она, вглядываясь в его лицо. — Всё хорошо?

Он подошёл к ней, обнял, прижал к себе вместе с детьми. Поцеловал в макушку сначала её, потом дочку, потом сына.

— Да, — сказал он. — Теперь всё хорошо.

— Пойдём чай пить, — улыбнулась Катя. — Пирожки стынут.

— Пойдём.

Он взял её за руку, и они вышли из комнаты. Солнце светило в окна, дети смеялись, где-то на кухне закипал чайник.

Жизнь продолжалась. Настоящая.

………

Лето в тот год выдалось тёплое, почти ласковое. Дача утопала в зелени, яблони гнулись под тяжестью ещё зелёных плодов, и даже комары к вечеру кусались как-то лениво, без прежней злости.

Они виделись несколько раз за эти годы. Сначала — когда давали показания, когда закрывали больницу, когда медсестру Свету награждали за помощь. Кравцова, конечно, ничем не наградили, но историю замяли — чтобы не шуметь, не выносить сор из избы. Потом — когда Карпов с Софьей съехались и позвали на новоселье в свою маленькую квартирку в райцентре. Тогда же и Света приходила, пили чай, сидели на кухне допоздна и всё вспоминали, вспоминали… А потом жизнь закрутила — работа, дети, заботы. И как-то само собой получилось, что несколько лет не виделись. Только редкие звонки, только поздравления по праздникам.

И вот теперь — наконец-то.

Алексей как раз возился с мангалом, когда за калиткой взвизгнули тормоза. Он поднял голову, прищурился от солнца.

Из старенькой машины, пыльной, видавшей виды, выбирались трое. Он узнал их не сразу — слишком не вязались эти лица с тем местом, где он видел их в последний раз.

Софья. Она похудела, посвежела, волосы были убраны в простой хвост, и на ней было лёгкое летнее платье, а не странный халат, в котором Алексей запомнил её в Полушкино. Она улыбалась — робко, немного виновато, но по-настоящему.

Рядом с ней, чуть позади, топтался Карпов. Сейчас он был в простой рубашке, без формы, без знаков отличия, и вид имел смущённый, даже немного растерянный. Рука его, опущенная вдоль тела, случайно коснулась Софьиной, и он отдёрнул её так быстро, что Алексей усмехнулся.

А третья… третья была Света. Медсестра с грустными глазами, та самая, что рисковала всем, чтобы помочь им бежать.

— Лёша! Гости приехали! — Катя выбежала из дома, вытирая руки о фартук. Увидела гостей и замерла на мгновение. Потом лицо её осветилось. — Соня!

Они обнялись — крепко, по-настоящему, как обнимаются люди, пережившие вместе такое, о чём никому не расскажешь.

— Проходите, проходите! — засуетилась Катя. — Мы вас заждались. Лёша, бросай свой мангал, иди помоги!

Карпов, кряхтя, вытащил из багажника коробку с пирожными и огромный арбуз. Поймал взгляд Алексея и виновато пожал плечами:

— Софья сказала, без гостинца нельзя. Я не спорю, я человек подневольный теперь.

Софья шутливо толкнула его в бок, и Карпов, впервые на памяти Алексея, улыбнулся. По-настоящему, без той кривой усмешки, что была у него раньше.

Софья посмотрела на Карпова, потом на Алексея.

- Он сам не свой был, пока эти таблетки не бросил. А теперь… сам видишь. Другой человек.

За столом разместились шумно, с толкотнёй, с пересаживаниями. Дети тут же влезли к гостям на колени, и Карпов, пыхтя, подбрасывал мальчишку, пока тот не зашёлся в восторженном визге.

Света сидела рядом с Алексеем. Долго молчала, теребила салфетку, а потом вдруг сказала тихо, чтобы никто не слышал:

— Спасибо тебе.

Он обернулся.

— За что?

— За то, что выбрались. За то, что всё рассказали моему брату и всё это начали....

— Это ты нас спасла, — ответил он серьёзно. — Если бы не ты…

— Если бы не ты, я бы так и осталась там, — перебила она. — Смотреть, как люди сходят с ума, и делать вид, что так и надо.

Алексей хотел ответить, но Катя уже звала всех к столу.

Пили чай с пирожками, ели арбуз, обсуждали новости. Карпов снова рассказывал, как больницу закрывали — натужно, с бумагами, с проверками из области.

— Две недели комиссия сидела, — говорил он, жуя пирожок. — Всех перетрясли, всех допросили. Кравцова… ну, ты знаешь. Без него всё быстро развалилось. Пациентов распределили по нормальным больницам. Тех, кого можно было вылечить, — лечат. А кто совсем… ну, те в спецучреждениях, под присмотром.

— А вы? — спросил Алексей, глядя на Карпова и Софью. — Как вы теперь?

Карпов замялся, покраснел даже, кажется, впервые в жизни.

— А мы… ну, вместе теперь. Я в районном отделении работаю, она при мне. Вроде как… привыкаем друг к другу.

Софья улыбнулась, положила руку ему на плечо.

— Он хороший, — сказала она просто. — Просто раньше… ну, сам понимаешь. Таблетки эти, Кравцов, темнота кругом. А теперь всё по-другому.

— Вылечились, — кивнула Катя. — Главное — захотели.

— А ты? — Софья посмотрела на неё внимательно. — Ты как?

Катя перевела взгляд на Алексея, на детей, возящихся в песочнице за окном.

— Я живу, — ответила она тихо. — По-настоящему.

Вечер тянулся медленно, по-дачному лениво. Солнце клонилось к закату, тени становились длиннее, и кто-то предложил выйти во двор, посидеть на лавочке, подышать воздухом.

Катя разливала по кружкам остывший чай. Карпов рассказывал какую-то историю про участковых, Софья смеялась, прижимаясь к его плечу. Дети носились вокруг с сачками за бабочками. Света помогала Кате, раскладывала на столе печенье, и лицо её было спокойным, почти счастливым.

Алексей сидел на крыльце, смотрел на эту мирную картину и чувствовал, как внутри разливается тепло. Странное, почти забытое чувство. Счастье. Настоящее, выстраданное, заслуженное.

Карпов рассказывал что-то смешное, Света смеялась, прикрывая рот ладонью. Катя передавала мужу кружку с чаем. Всё было так обычно, так правильно, так… живо.

И только Софья вдруг замерла.

На одно мгновение — короткое, почти неуловимое. Улыбка её дрогнула, взгляд скользнул куда-то в сторону, за спины остальных, к старой яблоне у забора.

Алексей проследил за её взглядом. Там, на границе света и тени, где закатное солнце уже не доставало до травы, никого не было. Только ветер шевелил листву, да длинные тени тянулись от стволов к дому.

— Сонь? — окликнул Карпов, заметив, что она не слушает. — Ты чего?

Она моргнула. Перевела взгляд на него, улыбнулась — чуть натянуто, чуть виновато.

— Ничего, — ответила тихо. — Всё хорошо.

И снова прижалась к его плечу.

Никто ничего не заметил. Катя разливала чай, Света что-то рассказывала про свою новую работу, дети визжали в малиннике. Только Алексей все понял. Он посмотрел на яблоню ещё раз. Там было пусто. Только тени, только ветер, только уходящий свет.

Но Софья видела. И будет видеть. Может быть, всегда.

— Всё в порядке? — тихо спросил он, поймав её взгляд.

Она кивнула. Чуть заметно.

— Да, — ответила она так же тихо. — Просто… напоминает иногда о себе. Но я справлюсь.

Алексей кивнул. Не стал спрашивать больше. Потому что знал: для некоторых – таких как Софья - тени не уходят. Им приходится научиться жить с ними. Как Софье.

Закат догорал за лесом. Тени становились всё длиннее, но в доме уже зажгли свет, и он тёплым жёлтым пятном звал к себе, обещая покой и уют.

Гости собирались уходить. Карпов грузил в машину коробку с оставшимися пирожными, Софья прощалась с Катей, шептала что-то на ухо, и та кивала, улыбаясь сквозь слёзы.

Света подошла к Алексею, протянула руку.

— Прощай, — сказала она. — Я, наверное, не приеду больше. Но я буду помнить.

— И я, — ответил он. — Спасибо тебе.

Она кивнула и пошла к машине.

Машина взревела мотором, чихнула, развернулась и укатила в темноту, оставив за собой только облачко пыли.

Алексей с Катей стояли у калитки, глядя вслед. Дети уже спали в доме. Тишина опускалась на землю, мягкая, уютная, своя.

— Она видела его, — тихо сказал Алексей. — Софья. Там, у яблони… .

Катя помолчала. Потом ответила:

— Я знаю. Но она выбрала остаться. Это главное.

— Ты тоже могла… — начал он зачем-то.

— Могла, — перебила она. — Но я выбрала тебя. И их, — она кивнула на окна, за которыми спали дети. — Призраки остаются призраками. А это — жизнь.

Он обнял её, прижал к себе.

— Пойдём, — сказала Катя. — Холодно становится.

— Да.

Они закрыли калитку и пошли в дом, где горел свет и спали дети. Тени остались снаружи. Там, в темноте, у яблони или у дороги — неважно. Главное — снаружи.

А внутри была жизнь.