Тень, притаившаяся в углу

Глава 1

Плохие вещи не случаются посреди дня. Особенно такого замечательного, пронизанного солнцем, с чисто вымытым небом и золотом всюду, куда бы ни упал взгляд. Машина бодро ехала по шоссе и нарезала лучи света открытыми окнами; желтые полосы скользили по русым волосам Вари, зажигали в них апельсиновые искорки. В салоне царила атмосфера безграничного счастья, но Варя ощущала себя безмятежной, умиротворенной и спокойной. Да, учеба уже началась, впереди их ждали тяжелые, муторные пары, дождь за окном и холодные кабинеты, но пока что никто не думал об этом. Только не сегодня! Варя убрала прядь волос с глаз и улыбнулась, проплывающим слева яблоням. Пальцы ее нашли между ключицами маленький кулон в форме капельки, погладили гладкие грани.

Все было хорошо.

— Ну так что, на пруд? – уточнил Дима, притормаживая у светофора.

— Конечно, мы же всегда там собирались, – отозвался грубоватый голос на пассажирском сидении. – Заедем в магазин в поселке, возьмем мяса и вперед!

— Я курицу буду, – вклинилось серебристое сопрано, – а свиней своих сами ешьте.

Сидящий рядом с водителем Костя выглядел каким-то встревоженным – наверное, все дело в Лике, дремавшей на заднем сидении. Варя знала, какой она могла быть капризной особой, и поэтому никогда не удивлялась их очередной ссоре. В конце концов, любовь Лики к качелям в детстве метафорически сыграла во взрослой жизни.

Поклонница куриного мяса – Настя – слегка пихнула Варю в бок и насмешливо скорчила мину:

— А ты как? Ты со мной?

— Я всегда с тобой, – улыбнулась Варя. – Курица так курица, кого положите мне в тарелку, того и буду есть.

— Тогда весь вечер я буду кормить тебя сама, – заявила Настя.

Они миновали дорожный узел со сложными развязками на городской площади. Когда Дима предложил всей дружной компании собраться на своеобразный «арбузник» в месте, где они выросли и провели все детство, его поддержали единогласно. Варя скучала по родному поселку, присоединенному к городу длинной пуповиной шоссе, и каждую возможность вернуться туда воспринимала как подарок судьбы. Там мама. Там укромные скверы, уютные дворики, хвойный лес и тишина. Там призраки детства.

Позади остался мост над речкой, и златогривые березы заслонили небо. Разглядывая осеннее шоссе, Варя погрузилась в воспоминания. И сладость, и горечь были в каждой поездке сюда, но сегодня было что-то еще – некое предчувствие щекотало нервы. «Я очень ждала эту поездку, так что неудивительно, – подумала она, щурясь на солнце. – Просто приятно взволнована, вот и все». Еще один мост, уже над железнодорожной линией; машина поднялась в горку, и с возвышенности им приветливо подмигнули бликами окна панельных домов. Друзья умолкли, смакуя момент, и каждый из них вспоминал то же, что и другой.

Да, Вере было хорошо здесь. Пожалуй, лучше, чем где бы то ни было.

За то время, что ее не было в поселке, перед серыми брежневками вырос разноцветный супермаркет. Вера разглядывала чёрно-белую плитку в торговом зале, напоминающую пол в Черном Вигваме из «Твин Пикс» и смутно припоминала, что когда-то на этом месте была автобусная остановка с киоском. Голубая, спокойная, манящая китайскими яркими игрушками за стеклом...

— Пить что-нибудь будешь?

Вера покачала головой. Она всё ещё пребывала где-то под поверхностью прошлого, бережно перебирала воспоминания, как коллекционные карточки, и мысленно возмущалась этому новому, аляповатому супермаркету с модной кофемашиной, пищащими кассами, яркими прилавками. «Как жаль, что нельзя заморозить место, – подумала она. – Все вокруг пытаются перекроить мир, который я люблю, во что-то лучшее и модное, как будто им мало того, что мы сами стареем и меняемся». В общем и целом, Вера всегда была меланхолична – даже в такие замечательные дни.

Машина, нагруженная провизией, тяжело поползла по дороге, то взбираясь в горку, то ныряя вниз. Многоквартирные дома сменились частниками, частники – старинными гаражами. Все вокруг заполняли собою высокие ели и стройные березы; их раскидистые кроны нависали над длинной, гладкой аллеей – излюбленным местом молодых семей и стариков. Золотые листья приятно рябили и ласкали взгляд, а кое-где уже обозначились первые прогалины, и в них лес дышал свободно прямиком в синее небо.

Красота...

— Опять ты лунатишь, – засмеялся Дима, бросив быстрый взгляд на подругу. – Вот кому ни капли не нужно, чтобы кайфануть. Научишь?

— Это стиль жизни такой, – безмятежно отозвалась Вера. – Такому не учат.

Замечание друга неприятно смущало. Конечно, она часто тонула в грёзах, и скорее это компания тащила ее за собой, чем она действительно нуждалась в них. Ведь они привыкли быть вместе каждый божий день, а уж здесь, в краю детства, теплые чувства возвращались сторицей. И всё-таки было что-то, что Веру тревожило. Наверное, ревность к месту и моменту. Ей вдруг захотелось побыть одной.

Лес шелестел где-то над головой. Пока парковалась машина и не прекращались задорные переклички, друзья даже не замечали этого, но стоило им замолчать, как окружающий мир сомкнулся вокруг. В воцарившейся тишине Вера наконец ощутила важность этой встречи и гордо оглядывалась на своих спутников: чувствуют ли они то же самое? Видят ли все так же, как она? Их растроганные и смущённые лица были ответом на все вопросы.

Осень в здешние леса входила крадучись, осторожно. Теплый ветер ещё пах травами и прудовой водой, но уже поигрывал бронзой и золотом густого подлеска. Вера любила и знала здесь каждое дерево даже на ощупь – из-за слабого зрения мир видеть было легче кончиками пальцев. Даже перейдя на контактные линзы, она продолжала скользить руками по высоким стеблям травы или чешуйкам коры, словно глаза могли подвести ее, а ощущения – нет. У маленького старого моста Вера осторожно коснулась железных перил моста через узкий водоспуск – ладони приятно обожгло холодом.

— Остановимся на мысу, там сейчас никого, наверное, – предложил Дима, перехватывая сумку повыше. – И солнце почти весь день, да, девочки?

— Уж сейчас-то самое время для загара, – лениво парировала Лика. – Да я джинсовку ни за что не сниму, особенно у воды. Ты разве не чувствуешь холод?

«Я чувствую, – подумала Вера, – правда, почему-то не из-за воды». По коже поползли неприятные мурашки, небо потемнело на мгновение, будто солнце закрыла тень хищной птицы. Сосредоточься, Вера. Друзья шумно обсуждали меню на вечер и спорили, но она пропускала все мимо ушей, стараясь понять, что изменилось. Миновав первый пруд, они поднялись на пригорок – ко второму, более красивому и большому. На фоне серебрящейся воды выделялась ржавая табличка:

«ПИТЬЕВАЯ ВОДА! КУПАТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО!»

— Интересно, когда это работало? – поинтересовался Костя. – Вроде бы здесь даже мой дед купался, а табличка немногим его младше.

— Такие вещи пишутся для сознательных людей, а дед твой любил покурить под плакатом о пожарной безопасности, – хихикнула Настя. – Здесь все купаются, и всегда купались. И собаки, и дети, и взрослые, и на лодках, и вплавь...

Вера смотрела на мелкие прудовые волны и представляла, какие приятные и шелковистые они на ощупь. Все вокруг было обласкано ее взглядом: полосатые от солнца сосны и бархатистый ельник, шепчущий высокий лес и глинистый скат к воде. «Вот бы здесь навсегда остаться, – подумала Вера, ныряя в прохладные тени. – Вот бы...» Глазами она нашла старый домик с треугольной крышей – водоочистные сооружения, вроде бы. Где-то чуть выше, невидимая из-за деревьев, гнездилась покинутая сторожка. Вера вздрогнула, вспомнив сгнившую крышу и мутные, как бельма, окна. Лес угрожающе качнулся над головой, и снова пахнуло холодом, от воды потянуло болотом.

— Все в порядке?

Участливый голос разорвал ткань воспоминаний. Вера сморщилась, мучительно выскользнула из потускневшего прошлого, как из паутины; сосновые иглы под ногами провалились в голубые квадраты резиновой плитки на полу. Пол в больничном кабинете, запах нашатыря едкий и хищный.

— Не помню дальше, – быстро сказала Вера.

— Совсем ничего? – поинтересовался врач, делая пометки в больничной карте. – Что ж, ничего страшного. Москва не сразу строилась, и мы тоже торопиться не будем. Рецепт, – он бегло взглянул на смятую бумажку, покивал и вернул ее Вере, – остаётся прежним. Пока ничего менять не станем. Жду вас через неделю, то бишь, в четверг. По записи, разумеется.

— Спасибо...

Кровавые корочки запеклись вокруг ногтей, от сорванных заусенцев пальцы саднило. Вера спрятала руки в карманы и, попрощавшись, покинула кабинет. В психиатрической клинике пахло чистящими средствами и людьми. Вера вольна была уйти, но никогда не упускала возможность вернуться уже навсегда; шуточки в духе «уеду жить на Крылова, в сотый дом» постепенно теряли налет юмора и превращались в планы на понедельник. Улица Крылова, дом сто – адрес, знакомый каждому в городе Первых, прибежище двинутых и потерянных.

Но пока еще не кромешный дурдом, а всего лишь лимб – чистенький диспансер в черте города, в вытертом внешне доме цвета сырого мяса. Вера шла под окнами и рассеянно думала о том, каково это – быть нормальным, но жить этажом выше над дуркой. На первом этаже ее дома была всего лишь пивная, и это когда-то казалось намного хуже, но с недавних пор тонкие материи стали интересовать Веру больше, чем когда-либо. Все-таки, горестный человек хуже, чем хмельной.

Что же случилось в тот день? Пруд, запах гнили и водорослей. Вода опустилась тогда ниже, и они смогли обойти сторожку со стороны побережья. Конечно, всегда можно было подобраться по грунтовой дороге, вполне себе исхоженной местными, но именно так они никогда не делали. И внутрь они тоже никогда не заглядывали. До того раза…

Вера встряхнулась и надвинула шапку на глаза. Октябрьский ветер холодными пальцами огладил лицо и попытался влезть под куртку, но мурашки побежали не из-за него. Месяц уже прошел с их «арбузника» и больше недели с ее собственного дня рождения. Вера выслушала поздравления от родителей по телефону и вернулась к торту с целой кучей разноцветных свечей. Яркий, как с открытки, именинный пирог стоял посреди пустого кухонного стола, а на стене позади танцевали смутные образы. И хоть Вера умом понимала, что это игра света и тени, сердце тогда екнуло – казалось, это друзья все-таки пришли на ее праздник.

Когда она задула свечи, призраки исчезли.

Автомобиль пронзительно завыл в бок перебегавшей дорогу Вере, и на секунду ей показалось, что за спиной выросли крылья. Страх всколыхнул муть со дна памяти, мелькнуло что-то смутное, как тень большой рыбы. «Похоже на чей-то крик, – подумала она, старательно игнорируя возмущенные взгляды людей на тротуаре. – Как будто…» Догадка исчезла, так и не пойманная. Настоящее снова застыло в осенних, заплаканных декорациях – десертно-персиковые сталинки и грязь на обочине, раскисшие бурые листья с окурками вперемешку. А угловой, увенчанный потрескавшейся лепниной дом, чьи помпезные витрины первого этажа занял вульгарный пивной магазин, – ее, Веры, жилище. «Родовое гнездо», пугающее когда-то до чертиков: до тошноты узкий коридор с антресолью, плиточный пол на кухне, обои на потолке – из-за этого казалось, что они, бесконечные, не комнаты, а настоящие коконы. И даже крошечный балкон, утопающий в густой листве тополя, был против Веры – из-за кривого пола не покидало ощущение, что она вот-вот свалится вниз, в объятия зеленых теней.

Она скучала по квартире родителей, из окон которой виднелись частные домики, лес и тополиная аллея. А главное – не было ощущения, что та типовая панелька многослойная. Но здесь… Даже если навести уют в старомодной квартирке с чехословацкой мебелью, за непробиваемой шкурой кирпичных стен все равно царил вечный мрак перекрытий и заброшенного дымохода. Возвращаясь домой, можно было почувствовать, как невидимый квартирант сворачивает кольца, расползаясь по темным углам. Вот и теперь Вера услышала чье-то дыхание. Коридор мучительно втягивал воздух из окна в кухне, прогонял его по затхлой бетонной трахее и выплевывал в лицо. Что-то жило вместе с ней, и дом это почуял, принюхиваясь к хозяйке. Новый квартирант скользил в темноте застенка, подстраивался к такту шагов, и иногда Вере даже казалось, что на границе видимости конвульсивно содрогается что-то серое, слизистое…

Чайник грохнулся об плиту, зашипели газовые конфорки. Вера села за вытертый светло-зеленый стол и уставилась в окно, на качающиеся стволы деревьев. Ни кровинки в лице осени, все бледное и серое, предобморочный пейзаж, а в нем – рыжие и розовые сталинки. Не те богатые дворы с распашными дверьми и дорогим паркетом, а самые простые, общажного типа, но надежные. Толстые стены, тишина, высокие потолки и большие окна, в сочетании с вечно затопленными подвалами, маленькими комнатами и запутанной планировкой. «Лучше такое, чем никакого», – всегда всем говорила Вера. Когда-то она почти любила это жилище, но теперь в нем казалось так тесно, что становилось трудно дышать.

Хотя, вообще-то, теперь ей везде было тесно.

Вера потянулась за чашкой с большими синими цветами, но гладкий фарфор мазнул по пальцам и выскользнул. Стеклянный звон расшевелил угли памяти, озарение ошеломило Веру так сильно, что она так и застыла на корточках, потянувшись к осколкам. Стекляшки, подвески, разбитые зеркала и какие-то ограненные сложные бусины болтались на тонких грязных нитях там и здесь…

— Это что за фигня?

Она обернулась на голос Димы и снова увидела заброшенную сторожку. Почившая чашка была где-то в будущем, а Вера попала в прошлое и теперь с опасливым интересом разглядывала открывшуюся им инсталляцию в старом лесном домике. Одинокий хозяин украсил свое обиталище многочисленными блестящими вещичками, словно большая сорока, и в ярком солнечном свете все здесь сверкало, переливалось. Компания завороженно двигалась по сторожке, осматривая убранство и осторожно прикасаясь к кулонам и колечкам, камушкам. Именно радужный блеск из окна домика привлек их с уютного мыса, но увиденному объяснения найти не смог никто.

— Может, тут у лесника кукушка отлетела? – предположил Костя, отодвигая от лица горсть блестящих украшений. – Как вообще так вышло, что мы ни разу не замечали?..

— Потому что ставни были закрыты, – тихо сказала Вера.

Все обернулись к ней, и она указала на окно, за которым виднелись гладь пруда и стройные сосны.

— Сторожка заброшена, – продолжила она, – окна всегда были закрыты. И дверь заперта – я помню, потому что я как-то дернула ее из любопытства, давным-давно. Но тогда еще тут кто-то жил…

— Я помню, – подхватила серьезная Настя. – Тут сидела на привязи собака, вон там, за колючей проволокой. – Она указала пальцем куда-то в стену домика, имея в виду двор перед ним. – Но кроме нее я никогда никого не видела. А потом и собаки не стало.

— Вообще-то говорят, что лесник пропал, – таинственным шепотом сказал Дима, не отрывая взгляда от окна. – Исчез, как не бывало.

Костя шумно фыркнул, отчего Настя позади вздрогнула и что-то выронила. Лёгкий стук и катящийся звук смутно отразились в памяти Веры.

— Да ушел и все, – возмутился он. – Нагоняешь жути… Люди увольняются, уходят, переезжают. Был лесником и перестал. Может, он проснулся однажды и решил: лес надоел, поеду-ка я в Екатеринбург, устроюсь бариста? Борода уже наверняка была, татуировки мог бы и…

— Ребя-ят, – протянула Лика.

Вера оглянулась. Девушка испуганно жалась к косяку входной двери и была до того бледной, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. Извечной самовлюбленной мины на лице как не бывало – сейчас черты были отточены ужасом, в глазах поблескивали слезы. Друзья растерянно переглянулись…

Истошный вопль. Вера вздрогнула, качнулась и растопыренной ладонью вошла в битый фарфор. Острая боль затмила высокий крик, но с нею пришло понимание – это не Лика, это чайник. Свистит и захлебывается позабытый чайник, и кипяток уже плещет наружу.

«Вовсе не кровь»

Ладонь болела все сильнее. Вера выпрямилась и подставила руку под ледяную струю; запахло ржавчиной, не то от раны, не то от крана. Раздраженно выключив газ свободной рукой, она вздохнула и прикрыла глаза, ощущая, как резь уходит все дальше, под промороженную кожу. Края раны расходились под водой, как губы белесой рыбы, и неожиданно для себя Вера разрыдалась. Подвывая, она склонилась к раковине, пока скудный поток смывал в трубы соль – слезы и кровь, яд, выходящий с ними, и горькие воспоминания.

Что-то произошло, но узнать, что именно, она пока не могла – дверь в прошлое снова закрылась.

***

Учеба появлялась в жизни Веры все реже, в перерывы между больничными. Одногруппники смотрели на бледную и худую девушку как на чужую, отчего-то сторонились и избегали разговоров. Люди чувствуют тех, кто несчастен, и стараются держаться подальше. Как будто уныние заразно, и они боятся стать первой жертвой. Это не сильно тревожило Веру, но все-таки сгущало и без того мрачные краски; пустые места Димы, Кости, Насти и Лики казались надгробиями в ярко освещенной аудитории.

— Ну, ты… ты как? – вяло поинтересовался как-то однокурсник Павел, случайно столкнувшись с ней у кофейного аппарата.

— Нормально, – рассеянно ответила Вера. Она смотрела на кнопки и думала о Лике, которая любила самый сладкий моккачино – с двойной порцией сахара. Она могла бы когда-нибудь умереть от этого, если бы не исчезла раньше.

— А как… ну… – Павел умирал от смущения.

Струя химического порошкового чая текла издевательски медленно в стаканчик, и пока вилась эта ниточка, их вынужденный диалог не кончался. Вера мысленно перебирала все вопросы, которые ей уже задавали, но она не дала ответов. Как они исчезли? Почему ты не исчезла? Что случилось? Почему вы вообще пошли туда? Как вы решили…

Уф.

— Хорошо, что с тобой все в порядке, – внезапно сказал Павел.

Вера уставилась на него, и однокурсник стушевался. Он пробормотал что-то на прощание, взял наполнившийся стаканчик и ретировался. В пустом фойе Вера еще переваривала его слова, пыталась найти какой-то иной смысл. «Хорошо, в порядке» – точно не то, что можно сказать о ее жизни теперь. Все вокруг напоминало огромное пепелище, в котором как-то приходилось существовать, приспосабливаться, казаться благодушной и открытой, но на самом деле хотелось лишь умереть. Лечь в самом центре выжженной земли, закрыть глаза и стать частью пейзажа. Вера смяла свой стаканчик – пить кофе резко перехотелось, а ведь впереди еще две пары…

Она вернулась в аудиторию, села, избегая чужих взглядов, проверила телефон. Плечи тянуло, как будто кто-то взгромоздился на спину. «Лечь бы сейчас в постель и провалиться до самых выходных, – подумала Вера тоскливо. – Чтобы ничего вокруг, только пуховое одеяло». В аудитории было холодно, за окнами повисли свинцовые тучи; рыжий пустырь быстро темнел под моросящим дождем – достойные декорации к унылым будням.

Вера едва дотерпела до конца занятий. В проржавевшем насквозь автобусе, конечно же, мест не оказалось, и теперь приходилось трястись до самого дома. Окружающие люди издавали миазмы: запахи гнилого лука и приторных духов мешались с вонью от грязной одежды, порченных зубов и немытой головы; отвратительный смрад раздавался отовсюду, и даже очаровательные на вид девушки пахли так, словно восстали из мертвых. Вера старалась сконцентрироваться на узком кусочке дороги в окне напротив, но ее мутило все сильней и сильней. Чужие руки, скользящие в поисках поручней, задевали талию, бедра и грудь, как слепые черви. Снаружи плавно проплывал аккуратный газон территории трубного завода – провокационно зеленый в разгар осени. Вера зажмурилась.

Вспомнилось вдруг, как они все вместе катались на автобусе после школы. Садились на заднее, самое длинное сидение и шумно болтали, считали машины, хихикали над какими-то своими шутками. Костя уже тогда зачарованно смотрел на Лику, а она то ли делала вид, что не замечала, то ли действительно не ловила на себе влюбленный взгляд. Вера смущенно пыталась завести разговоры с Димой, и он отвечал на попытки, правда, каждый раз как-то неуклюже и неудачно. Жаль, ничего у них так и не вышло, робкие попытки сблизиться увяли без должных стараний, но ближе, чем он, у Веры все равно никого не было. Из всех друзей Дима был самым чутким, и сейчас тоже наверняка бы заметил, что с подругой что-то не так. Она судорожно вздохнула, тронула мужчину спереди за плечо:

— Пропустите, пожалуйста.

Автобус тронулся и грузно покатил дальше, мешая колесами грязь. В воздухе витали сладкие запахи выпечки: в чудном районе, где жила теперь Вера, больше всего было аптек, кофеен и булочных. Идущие в парк неподалеку люди с упоением прихватывали себе пирожок или порцию латте, а уж фармацевты были приравнены к лику святых большим количеством местных пенсионеров – и оттого множились в районе разноцветные крестики с неоновой подсветкой, модные стеклянные двери кафе и маленькие хлебные магазинчики. Вера вдохнула волшебный аромат яблочной слойки, но не соблазнилась. Есть не хотелось совсем ни капли, разве что горячего чаю выпить.

Поднимаясь по лестнице в подъезде, она замедлилась на третьем этаже. Щелкнула соседская дверь, в образовавшейся темной щели блеснул запавший стариковский глаз.

— Здравствуйте, Людмила Алексеевна, – пробормотала Вера.

Самая старая жительница подъезда медленно моргнула, как ящерица, и кивнула:

— Здравствуй, Асечка. Как ты поживаешь?

«Все еще думает, что я – это прабабушка», – подумала Вера. Она в самом деле была чем-то похожа на нее, но не настолько, чтобы спутать, однако, деменция сглаживает все детали, и даже если Людмила Алексеевна осознавала, что перед ней не старая знакомая, для нее это было уже не столь важно.

— Хорошо, спасибо. А вы?

— Да кости что-то ноют. Старость, – прошамкала старуха. – И погода дурная. Ты что ли похудела как-то, а? Не заболела?

— Ну, как сказать…

Вторая половина лица соседки пряталась в тени, и этот вытаращенный глаз в обрамлении полупрозрачных складок кожи казался Вере каким-то странным. Словно он был моложе, чем все остальное тело женщины, даже чем второй глаз. Ее слегка передернуло.

— Я пойду, наверное.

— Хорошо, хорошо. Леночке привет передай.

Дверь захлопнулась быстрее, чем того требовала ситуация, будто завод у игрушки кончился и она вернулась в свою шкатулку. Метафора Вере не понравилась, ей стало дурно; фантазия услужливо обрисовала бесформенное тело Людмилы Александровны, нанизанное на тугую пружину. И каждый раз, как кто-то шел по лестнице, механизм оживал, выбрасывал вперед пустую куклу, чтобы она приоткрыла дверь и завела разговор ни о чем, а потом снова во мрак, выжидать следующего собеседника. Вера поборола желание подойти и постучать в дверь соседки – потаенным чутьем понимала, что если та снова выглянет и спросит все то же самое, что и минуту назад, то она сойдет с ума.

Дома Вера сразу же включила повсюду свет. В желтом освещении все казалось уютным, обжитым, даже старая меблировка и хлам; чайник зафырчал, забурлил на плите. Вера предусмотрительно аккуратно сняла чашку с сушки (раненая рука еще напоминала о себе) и бросила на дно пакетик с чаем. Все будто бы становилось на свои места, главное – не смотреть в темно-зеленое, матовое от жира окошко над раковиной. Вера ненавидела эти сквозные оконца из ванной в кухню, из туалета в ванную, загадочные и необъяснимые, слишком высокие для человеческого роста. В детстве ей всегда казалось, что оттуда вот-вот появится злобная рожа, и это неприятное ощущение осталось до сих пор. Каждый раз, как она задерживала взгляд на окошке, внутри росло тягостное напряжение – не догадка, а уверенное знание, что кто-то стоит по ту сторону.

— Вот сейчас-то зачем, – пробурчала Вера, злясь на саму себя. – Еще не хватало фантазировать на такие темы.

Она уселась за стол с чаем и прикрыла глаза. За окнами быстро сгущались сумерки, а в теплой кухне становилось уютнее. Вера подняла чашку, чтобы сделать глоток, но застыла. Свет в зале отчего-то не горел, хотя она отчетливо помнила, как включала его первым после прихожей. Скрепя сердце она дошла до комнаты в конце коридора, щелкнула выключателем – никакой реакции. Тяжело дыша от волнения, Вера попыталась снова, дергая черную кнопочку то вверх, то вниз, но люстра никак не загоралась. «Бред какой-то, – подумала она. – Видимо, завтра еще и электрика придется вызывать». Нахмурившись, Вера повернулась, чтобы идти обратно, когда вдруг свет погас и в прихожей. Глубокий мрак окутал ее на полпути к безопасной кухне, и в ту же самую ужасную секунду она поняла: кто-то стоит прямо за спиной. От ощущения чужого присутствия засвербило во всем теле, похолодели и размякли руки и ноги. Вера мучительно сглотнула и обернулась.

Дверь, ведущая в гостиную, всегда была распахнута до упора – так, что касалась стены в коридоре, – и почти никогда не запиралась. Так же она стояла и сейчас, вот только теперь за ней отчетливо виднелся чей-то силуэт. Узкая нечеловеческая длань сжимала ребро двери длинными пальцами, а над ними поблескивал хищный глаз. Тень кокетливо выглядывала из-за двери, как ребенок, играющий в прятки – найдет или нет? Догадается? Ну ничего, подожду еще. Вера оцепенела, глядя прямо в вертикальный зрачок, как у кошки.

Нужно всего лишь включить свет. Вот только выключатель позади страшного гостя, единственный на весь коридор, и Вера лучше бы умерла на месте, чем сделала шаг в его сторону. Рывком она схватила телефон и включила фонарик; морок померк, потерял очертания и превратился в неловко висящую куртку на крючке за дверью. Металлический язычок замка замерцал в ярком свете, а Вера почувствовала тошноту.

Свет, тень. Вечные их игры.

Она повернулась спиной к коридору, превратившемуся снова в темный колодец, и вернулась на кухню. Глоток горячего чая, привкус шершавого фарфора и удушливый пар успокоили нервы, но Вера все-таки прикрыла дверь, отсекая мрак; теперь он плескался в стеклянных вставках, но не смел проникнуть в ее убежище.

— Неужели ты темноты боишься? По тебе и не скажешь.

— Я не темноты боюсь, – прошептала Вера в прошлое, – а того, что в ней может меня ожидать. Стоячие воды, вечные тени, заброшенные дома – тот, кто вечно прячется, доверия не вызывает.

Воображаемый Дима улыбнулся ей с противоположного конца стола, подпер рукой голову. Они смотрели друг на друга с тоской, сквозь слои не то времени, не то обстоятельств, ведь настоящего Димы здесь не было – Вера это отчетливо понимала. И все-таки ей не давало покоя…

— Что же случилось?

— О чем ты?

— Где ты, Дим? Где же вы все?

В кухне никого не было. Вера судорожно вздохнула, допила чай одним глотком, сполоснула кружку. За окнами сгустилась ночь, и за кружевными занавесками вспыхнул холодный белый свет – на стадионе неподалеку включили прожекторы, настолько мощные, что их лучи служили Вере чем-то вроде ночника. Она ненароком выглянула в окно, чего обычно никогда не делала – всего-то хотела понять, разошелся ли дождь на улице или нет. Косо освещенный двор напоминал панораму из картона и бумаги: позади всего и всех утопали во мраке соседские дома, чуть впереди – изуродованные кронированием тополя с кривыми ветвями. Качели и горки на плошадке без детей выглядели как скелеты огромных животных. Вера нахмурилась, стараясь понять, что за конструкция стоит ближе всех, прямо на пешеходной дорожке, разбивающей двор пополам; сначала ей почудилась человеческая тень, но было в ней что-то неправильное, словно она принадлежала пьянице или калеке. Сгорбленная фигура не шевелилась, и все-таки ощущение чужого взгляда медленно охватило Веру, и она отшатнулась, задернув занавеску. «Алкоголик какой-то, – нервно подумала девушка. – Здесь такие часто встречаются, есть где пригреться».

Вера включила свет в спальне, присела на край кровати. Сердце влажно бухало в груди, его стук напоминал шаги – в пустой квартире неуютный, лишний звук. С недавних пор одиночество стало постоянным спутником Веры, как и глубокое уныние: что-то давило со всех сторон, как будто кто-то сжимал ее в удушающих объятиях. Она легла, но сон никак не шел; и все же, несмотря на смутный страх, реальность отступила, обнажилось кряжистое дно кошмара.

Кто-то стоял на пороге заброшенной сторожки. Длинные руки тянулись к Вере, пока та пыталась отползти дальше, оскальзываясь на полу. Пальцы были мокрыми, и тревожный запах заполнял собой все. Соль, ржавчина. Заброшенный подвал, гниющие листья и вечная лужа в углу двора. Запах запертых комнат, в которых гнездится смерть, заскорузлых матрасов, больничных коек. Вера не сводила взгляда с кого-то высокого, и тот таращился в ответ одним-единственным глазом, горящим, как факел – с вертикальным зрачком…

«Расскажи им всем, – зазвучало в голове – не голос, а скрежет. – Я хочу, чтобы ты рассказала…»

Далекий крик и звук чего-то ломающегося, рвущегося, стекающего на дощатый пол захватил Веру безумным вихрем, жирный запах мясной лавки вытеснил все остальное. Она не могла кричать от нахлынувшей слабости, только видела, как поблескивает что-то в протянутой к ней страшной руке – не то бусинка, не то кулон.

— А потом я проснулась.

Часы на стене тикали слишком громко. Вера отвела от них взгляд и посмотрела на врача. Сложно было сказать, о чем он думал, фиксируя симптомы и диагноз на бумаге, – лицо оставалось спокойным и пустым. Как много безумцев проходит через него ежедневно?

— Я оставлю направление в стационар, – произнес врач, закрывая медицинскую карточку. – Наблюдается значительное ухудшение, вам следует быть под медицинским присмотром.

— Я не хочу ложиться в психушку, – жалобно прошептала Вера. – Я не сумасшедшая.

— Вера Сергеевна, никто не сумасшедший, – холодно парировал врач. Теперь он выглядел слегка раздраженным, как родитель, объясняющий чаду важность чистки зубов. – Нужно пройти курс лечения, который вам необходим. Судя по вашим рассказам, кошмары участились, появились суицидальные мысли, в таком состоянии опасно быть в одиночестве.

«Расскажи им!»

Вера вздрогнула. Кошмары действительно стали красочнее, но она испытывала мучительную зависимость от этих ночных испытаний: каждый раз завеса приоткрывала новые подробности случившегося, пробелы постепенно заполнялись жуткими подробностями, но о них Вера не могла сказать никому. Ни о сладком запахе мяса, ни о багровой капле, лениво ползущей по оконному стеклу, ни о крике Лики, забившейся в углу. Лика была последней, а Вера смотрела, как уродливая громадная тень наползает на нее.

«Расскажи!»

Ни за что.

— Я отказываюсь от госпитализации, – твердо сказала Вера. – Я имею право отказаться, ведь так?

Она не могла прятаться среди больничных стен, только не сейчас. Что-то происходило, рвалось у нее изнутри, важная догадка о произошедшем – оставалось только осмыслить ее и понять. В кабинете повисло тяжелое молчание, пока врач распечатывал отказ и выискивал иконки на рабочем столе. «В следующий раз, наверное, я поеду прямиком в больницу, – тоскливо подумала Вера. – Как только зайду к нему, так сразу нажмет на тревожную кнопочку. Есть у него такая, интересно?» Она оставила синюю загогулину на бумаге – символ своего несогласия и желания бороться, – и на секунду изумилась виду собственных рук. Кожа на них истончилась, кости просвечивали, как через лед, коричневые корочки запеклись вокруг ногтей – руки несчастного человека, сраженного тяжелой депрессией. Диагноза такого, конечно, Вере не поставили, слишком много всего было намешано в ее страдающей голове, и все-таки тоска была сильней чего бы то ни было.

Да, тоска. Она раздавила Веру с того самого дня, все началось внезапно, хотя оно и неудивительно. Пережить страшную гибель своих друзей одномоментно, стать свидетелем чего-то столь ужасного и остаться в живых… Она помотала головой, поблагодарила врача и вышла прочь.

В городе П дождило. Осеннее тяжелое небо спустилось к самым крышам, и теперь Вере было тесно даже под ним. Домой идти не хотелось, и ноги сами привели ее к парку. Среди мокрых сосен не было ни души, только она сама и редкие прогуливающиеся пенсионеры; они иногда останавливались, чтобы приподнять листья кустарников тростью – наверное, искали запоздалые грибы. Вера выдохнула облачко пара. Когда-то здесь было шумно и людно, теперь такое нечасто встретишь; большие, старомодные аттракционы убрали, не было больше ни горок, ни «Вихря», лишь большое колесо обозрения – да и то почти всегда стояло недвижимым. Вера тоскливо вспомнила времена, когда они компанией приезжали сюда, чтобы отстоять очередь и полетать, поездить, посмеяться, и потом неделю еще обсуждать все это.

— Весело было, да?

Настя подошла со спины и остановилась, разглядывая пустую площадку, засыпанную гравием. Изо рта у нее при каждом слове сочилось что-то темное, и Вера отвернулась, чтобы не смущать подругу.

— Меня всегда тошнило после этих аттракционов. А теперь, может быть, пронесло бы, тошнить-то больше нечем.

— Насть, что с вами случилось?

Она снова обернулась к подруге. Светлые глаза Насти подсвечивались призрачным огнем изнутри, волосы слиплись и сбились в колтун. Такая же, как тогда, в тот день, когда нечто с чудовищной силой почти развалило ее пополам одним ударом когтистой руки – и оттого Настя была теперь скособоченной, будто сломанная кукла. Веру замутило от запаха ее изуродованного тела, и она вдохнула поглубже, надеясь, что свежий воздух вытеснит трупный смрад. Подруга помолчала, собирая слова со дна мертвой глотки.

— С нами случилось лихо.

В памяти появилась нечеловеческая морда с большим и холодным, как у змеи, глазом. Вера устало потерла лицо, огляделась – никого, только испуганная старуха, поспешно улепетывающая с облюбованной скамейки. Дождь усилился, и девушка все же признала про себя необходимость вернуться домой. Ей нужно было кое-что проверить, пускай догадка была абсурдной.

В молчаливой квартире Вера устроилась поудобнее на диване и застыла, глядя на поисковую строку в телефоне. Пальцы неуверенно набрали одно слово:

«Лихо».

Множество поговорок, картинок разной степени нелепости, обложек книг. Вера пропустила ненужные строчки, сосредоточилась на странице с, как ей показалось, более подробным описанием. Славянская мифология, старинные сказки. «Беда, зло, нечет». Связь с лишениями, физическими и моральными. Вера сморщилась, разглядывая уродливую иллюстрацию – автор постарался на славу, прорисовывая струпья и пупыри, как у болотной жабы, но все это было далеко от правды. Представляя себе самое страшное, каждый видит свое, но столкнувшись с ужасом понимает, что такое бы точно никогда не придумал. «Не буди лихо, пока оно тихо». В тот день они побеспокоили нечто, дремлющее в стенах покинутой сторожки, и были наказаны, но сильнее всего, отчего-то, Вера.

«Страшный великан или старуха, огр, чудовище – Лихо описывали всегда по-разному, но во всех сказках и легендах глаз у него был лишь один, отсюда и имя. А иногда, напротив, оно прикидывалось красной девицей или добрым молодцем, чтобы заманивать жертв, но тогда очень боялось зеркал, ведь в них все равно истинная суть отражалась».

Вера вздохнула, перелистнула откровенно лубочное вступление и задержалась лишь тогда, как наткнулась на сухие термины, похожие на слова ее лечащего врача. «Патологическое невезение, злой рок, уныние, умножающаяся скорбь. Недовольство своей судьбой портит качество жизни». Она остановилась, переваривая прочитанное. Все так, каждый прожитый день с того инцидента стал мукой для Веры, каждая прошедшая минута все больше вколачивает ее в землю. «В сказках Лихо всегда пожирает плоть или ловит пленника, чтобы впоследствии съесть, а тот сбегает. Не всегда человек попадает к чудовищу в одиночку – в других версиях Лихо сжирает всех попутчиков главного героя у него на глазах, а его самого отпускает, чтобы овладеть им потом и медленно высосать без остатка».

Гулкий стук упавшего телефона привел Веру в себя. Она вытерла вспотевшие ладони о колени и сжалась в комочек, стараясь согреться. Воспоминания накатывали волнами, медленно: вот темные доски пола, по которым медленно расплывается кровь, вот Лика с потускневшими от ужаса глазами. Лихо поднимает ее в воздух, держа за шею, и смотрит на Веру без единой эмоции. Видишь, красна девица? Так умирают дети, забредшие на чужой двор. Лика падает на пол, но голова ее покоится в руках Лиха, и алое струится вниз, падает жирными каплями на стеклянные бусины, подвески, граненые хрустальные сосульки со старинных люстр. Свет в сторожке становится багряным, закатным.

«Расскажи им, – шепчет Лихо в самую душу. – Ты будешь мучиться болью неведения, пока я буду пить тебя. А как только выпью досуха – вспомнишь. Эта бусина будет твоей, она ждет тебя здесь. Как будешь готова – возвращайся, красавица, и забери то, что принадлежит тебе».

Вера закричала, забилась в судорогах. Холодная от пота рука пошарила по шее, нырнула за ворот. Девушка вскочила, отодвинула тяжелую створку шкафа и поискала в шкатулке свой кулончик с фальшивым камнем – тот самый, что был на ней в тот день. Прозрачная капелька с серебряной окантовкой, подарок Димы и Кости, но, она точно знала, идея принадлежала лишь Диме. Может быть, потерялся? Последние недели Вера была так глубоко погружена в себя и свои страдания, что даже забывала расчесать волосы, не то, что проверять украшения. Она без особой надежды проверила ящики с бельем и заглянула в сумку, но ничего не нашла.

«Твоя бусина у меня. Забери».

Полный абсурд. На ватных, негнущихся ногах девушка прошла в ванную, умылась ледяной водой, взглянула в отражение. В зеркале не было ничего, кроме Веры, да и ее самой там уже практически не осталось. Лихо нарочно отпустило ее, чтобы умножить страдания, выдержать, как вино, и после смаковать глоток за глотком сладкую боль. Вера судорожно выдохнула, снова представив чудовищную морду и огромный, как у крокодила, рот Лиха, полный человеческих зубов – все разного размера, от совсем крошечных и белых до длинных, желтоватых, полупрозрачных. Она нехотя вернулась к дивану, дочитала статью, задумалась. «Лихо отбирает счастье и радость, оставляет одно лишь горе и скорбь. Убить его невозможно, но можно спастись, пожертвовав своей частью». Вера вздрогнула. В сказке кузнец отрубил себе руку, чтобы сбежать – неужто придется и ей?..

В стену за спиной раздалось три стука. Похоронные, тяжелые удары, словно набат, взбудоражили Веру; она нервно припомнила, что там жили спокойные люди средних лет, и подобные шутки вовсе не в их духе. «Это оно доводит меня, - подумала Вера. – Будет доводить, пока не умру. А потом…»

А потом острые квадратные зубы.

***

Решение было принято внезапно и бесповоротно. Вера не взяла с собой ничего, кроме смартфона и ключей от квартиры – всё-таки некоторые вещи должны быть рядом всегда, да и на ключнице у нее висел маленький скрытый нож для посылок. Когда идёшь на встречу со смертью, при себе лучше держать даже такую мелочь.

Автобусы в городе П передвигались нехотя, так что ехала к месту Вера в переполненной жестяной коробке, грохочущей и подпрыгивающей на каждой кочке. Люди вокруг были угрюмы и непривычно молчаливы, что не могло не радовать – слушать чужие беседы или чью-то музыку из хрипящих наушников сейчас было невыносимо. Вера ни на кого не смотрела, только в окно, и, должно быть, с виду была абсолютно спокойна, но внутри у нее все жгло и вертелось. Город, ощеренный заводскими трубами и искривлённый заборами предприятий, выдыхающий смог, размокший и грязный, – идеальное место для того, чтобы встретить какую-нибудь дрянь. Вере всегда казалось, что древние твари живут на дне химических отвалов с рыжей жижей, в глубине темных, шумных цехов, не знающих ремонта лет сто... Но Лихо одноглазое облюбовало здешний лес, и жило бы спокойно себе, заманивая редких путников, пока горства студентов не решила его потревожить. И вот теперь Вере нужно было понять, что ей делать, когда в сумраке перед ней снова загорится большой хищный глаз.

Она проверила в кармане кнопку ножа, он с лёгким щелчком выдвинулся туда и обратно. Работает. Чтобы зарезать длины не хватило бы, но хоть оцарапать... «Все равно убить его нельзя, – подумала Вера, провожая взглядом круглое, похожее на таблетку, здание – местную достопримечательность,культурный центр, «Шайбу». – Может, оно мной овладело, когда забрала кулон. Безделушка, конечно, но ведь связана с моим другом. Эх, Дима...»

В горле защекотало. Вера проморгалась и сдержала слезы, но женщина напротив подозрительно на нее посмотрела – заметила, наверное, заблестевшие глаза.

А автобус все отматывал назад пространство, приближался к пункту назначения.

В любимый поселок Вера въезжала теперь в одиночку, но чувствовала внутри, как все остальные обрадовались ее возвращению. Исчезнувшие, искалеченные друзья протягивали руки сквозь лес и панельные дома, на зов не откликнуться было невозможно. Она замедлилась, рассматривая здания, дома, деревья. «Сколько здесь всего было, – подумала Вера. – И уже не будет». Чернота внутри сгущалась, хотелось лечь посреди дороги и врасти в землю, не идти на верную смерть, не принимать важных решений. Вот знакомый лес, темные сосны щекочут небо, на месте снесенных гаражных комплексов качается сухостой и молодой рябинник. Старухи с бутылями родниковой воды присели отдохнуть на скамейке и неодобрительно проводили взглядами бледную, качающуюся девушку в темной одежде.

Знать бы им, что она к Лиху идёт!

Октябрьский лес стоял в траурном одеянии, скорбно вытягивался к небу. Вера прошла по жилистой земле, испещренной старыми корнями; решимость таяла с каждым шагом, но рождалось что-то ещё – утраченный в унылых буднях интерес к будущему. Ждёт ли чудовище в сторожке или бродит где-то в чаще? Была ли другая добыча у нее с того самого дня?

Найдет ли она кулон, который Лихо сорвала с ее, Веры, шеи и прибрала себе?

Сторожка выросла среди деревьев светлым пятномс зелёной крышей. Ставни в этот раз были плотно захлопнуты, так что за окнами ничего не видать. Веру затрясло от страха, ноги едва не подкосились. Слабея от страха, она схватилась за ручку и толкнула дверь; необитаемое жилище пахнуло на нее смрадом погреба, замерцали подвески – все было так же, как и в прошлый раз, за исключением полумрака. Вера включила фонарь на телефоне, повела рукой, освещая путь, и стекляшки засияли радугами тут и там. Белый луч преломился и блеснул в овальном глазу, зрачок чудовища сузился. Лихо уже ждало ее в темноте, скорчившись в углу сторожки и почти упершись головой в потолок; бесстрастный взгляд пронизал Веру, и она, ахнув, чуть не выронила свой телефон.

— У меня, никак, гости, – прошептало Лихо, но губы его не двинулись – голос все так же звучал в голове, будто говорили стены вокруг, стеклянные бусины, замерший лес. – Давно я человечьего мяса не едало...

— Я пришла забрать то, что ты у меня украло, – дрожа ответила Вера.

Она старалась не смотреть в гипнотическое око монстра и отчаянно лишь искала взглядом свой кулон – один среди сотни одинаковых вещиц. В темноте это казалось нереальным: сияющие украшения затмевали друг друга, разобрать что-то в этой визуальной какофонии Вера не могла. Телефон в трясущейся руке сбивал луч света с одного угла на другой, пока не остановился ровно между Лихом и девушкой – оттуда приветственно мигнула граненая капелька. Сердце Веры екнуло.

— А что мне взамен будет? – просипело Лихо. Оно словно почуяло надежду своей пленницы и чуть сдвинулось, приближаясь к кулону. Вера едва не застонала.

— Что ты хочешь? – голос Веры упал до шелеста. – Что мне отдать, чтобы ты меня оставило в покое, наконец?

В стеклянной глубине кулона ей показалось лицо Димы, улыбка Лики, посланная Косте, летнее солнце над поляной и она сама, счастливая. Видение было до того яркое, что нечто теплое шевельнулось у Веры в груди, тугой комок страданий дрогнул и начал разворачиваться. «Там, в кулоне, все хорошее, что у меня в жизни было, – ошарашенно подумала она. – Оно забрало у меня не безделушку, а радость и смысл жизни. Интересно, с кулоном вернётся все это ко мне обратно?»

— Один кузнец ноги от меня унес, но оставил руку, – выдохнуло Лихо, приближаясь к Вере. Половицы под лапами заскрипели. – Попался в мою ловушку, хотел украсть золотой топорик. Вы, люди, очень любите блестящее, хватаете не глядя – подружка твоя тоже забрать отсюда пыталась кое-что, только убежать не успела. Мне нет разницы, десять вас или лишь один – наказаны все будут. И ты наказана, красавица, ты мой лакомый кусок, вижу я твоими глазами. Мне нет выгоды тебя отпускать.

Под тяжестью зловещего взгляда Вера опустилась на пол, но рукой начала шарить по доскам позади. Маленького новичка с ключей было недостаточно, но раз есть стекло, должны быть и осколки – их она тоже видела ещё в прошлый раз. Лапы Лиха явно не были приспособлены к нежной работе вроде узелков, и некоторые безделушки оказались разбитыми. Вера вспомнила, как Настя порезалась об одну из них, пытаясь достать колечко, упавшее в зазор между половицами. «Блин, ребята, это ведь камушек! – раздался как наяву голос Насти в затхлом пространстве сторожки. – Я себе заберу, делайте что хотите»...

«Ты не колечко украла тогда, Настя, ты жизнь сама у себя украла».

— Ужинать будем, – утробно проворчало Лихо, впервые открыв свою пасть.

От запаха гнили Вера едва не потеряла сознание. Пальцы наконец нащупали гладкую поверхность осколка – кажется, это было зеркало, – сжали поудобнее, оцарапав кожу. Игнорируя острую боль, Вера напряглась, прикидывая, куда лучше ударить, ведь попытка была лишь одна. Один шанс спастись, вырвать у судьбы хотя бы ещё один день, прежде чем чудище явится забрать долг.

Лихо стремительно склонилось к ней, а Вера прыгнула ему навстречу. Сверкнул зеркальный росчерк, по-птичьи завопило чудовище, метнувшись обратно в темный угол. На пол градом хлынули крупные капли дурной крови – своим отчаянным ударом Вера лишила Лихо единственного глаза. Вне себя от страха, девушка обогнула беснующуюся тварь, сорвала с ниточки свой кулон и бросилась наутёк, оскальзываясь на мокрых камнях.

— От меня не уйдешь! – завопило Лихо, вываливаясь из сторожки. Оно слепо повело окровавленной головой, принюхалось и заревело, поняв, что жертва улепетывает со всех ног.

Жуткий вой сотряс лес, стряхнул дождинки с хвои. Вера бежала сквозь скользкий сырой подлесок и чувствовала, как возвращается к ней все, что было утрачено: сила в ногах, отталкивающихся от земли, в руках, раскидывающих туда и сюда колючие еловые лапы. В глазах, вобравших в себя все краски глубокой осени и разглядевших заново каждую малейшую паутинку и чешуйку коры. Глубокое воодушевление захватило Веру, она бы рассмеялась, если б не горящие легкие. У нее получилось, она вырвала шанс у смерти и забрала то, что было украдено. Горечь обиды на легкомысленную подругу, из-за которой случилась вся эта мрачная сказка, почти улетучилась – осталась лишь скорбь. «Я больше никогда их не увижу, но хотя бы буду помнить, ведь не умру», – думала Вера, влетая на большую поляну. Совсем скоро кончится уральская осень, бурую землю укроет снег, и она вернётся сюда с лыжами – не боясь Лиха, потому что одержала победу.

Пускай гниёт там, в своей сторожке.

***

Над городом П тихо пролетали хлопья снега. Белизна укрывала примолкшие скверы, таяла в рыжеватых лужах, сгущалась в грязную кашу в промышленных зонах. Хмурые горожане сетовали друг другу на раннюю зиму, вновь позабыв, что год назад она пришла в тот же срок.

Субботнее утро Вера провела с мамой. На родной и знакомой с детства кухне она смотрела в окно, любовалась зубчатой линией крыш коттеджей и далёкого леса. Поначалу ей было страшно возвращаться туда, ведь за каждым деревом мерещилась жуткая морда Лиха, но сейчас, спустя год, тревоги почти улеглись. Конечно, это предчувствие беды теперь навсегда останется с Верой, она все ещё ждала, что чудище придет возвращать долг, но теперь жизнь начинала налаживаться. В долгие, пустые прежде дни вернулась учеба, забота о своем здоровье и даже робкие попытки преобразить свое старое жилище, и, заполняя часы даже самыми незначительными делами, Вера становилась немножко счастливее. «Я ещё недавно мучилась тем, что нужно встать и почистить зубы, а теперь составляю список на день, – удивлялась она. – Всё-таки жизнь после скорби ощущается совершенно новой, как чистый лист. Надеюсь, больше таких листов у меня не будет».

— Все хорошо, Веруся? – спросила мама, возвращаясь в кухню. – Выглядишь грустной.

Она улыбнулась.

— Нет, просто задумалась.

— Чем, не поделишься?

— Да так...

Мама села рядом за стол, помолчала мгновение. Дребезжала ложечка, размешивающая сахар в чае. Наконец она подняла глаза на дочь и вздохнула:

— Скучаешь?

Вера вздрогнула. К ней до сих пор не вернулись все подробности той встречи компании с Лихом, но она и не хотела. В ночных кошмарах изредка всплывали смутные детали, но стоило лишь на них заострить внимание, попытаться вглядеться, как Вера просыпалась в холодном поту. Небольшая плата за спокойную жизнь без Лиха за плечом, и всё-таки...

Всё-таки она осталась последней, а они все погибли. Остался ли кто-то из них жив хотя бы на один вдох – неизвестно, быть может, Лихо утащило их в свои тайные погреба, спрятала, заготовила на черный день. Бывают ли такие у чудища, живущего так близко к людям? Слышало ли оно летом радостные крики детей, купающихся на пруду? А разговоры праздно шатающихся прохожих? Вера представила, как жадно вглядывается Лихо из своего окна в полюбившуюся жертву, представляет, как заманит в сторожку и вцепится в сладкое мясо зубами.

— Скучаю, конечно, – медленно сказала Вера. – Мы были вместе всегда, а теперь я одна. И даже не знаю, увижу ли их когда-нибудь снова.

— Может, ещё найдутся, – обнадеживающе сказала мама.

Представились вдруг полуистлевшие, растерзанные призраки, улыбающиеся тусклыми зубами из тени ее квартиры. Веру вновь передёрнуло.

— Погода прекрасная, прогуляться не хочешь?

Мама покачала головой.

— Сходи, подыши воздухом. А я пока приготовлю нам что-нибудь на ужин, хорошо?

Вера оделась потеплее, выскользнула из дома под снегопад и поймала языком несколько белых хлопьев. На улице не было никого, и даже редко проезжающие машины не нарушали всемирный покой, воцарившийся с началом зимы. Да, пускай в начале ноября – все равно долгожданной. Вера прошлась по спящему поселку, заглянула во двор бабушки – дом, стоявший на самой окраине, напротив леса. Странное безмолвие знакомых мест начинало действовать ей на нервы. Вера задумчиво присела на ржавые качели, покачалась, глядя в чашу напротив. Даже эта площадка хранила воспоминания: под тем самым деревом Дима впервые сделал ей подарок, маленького нелепого тролля из пластика, с длинными розовыми волосами торчком. А этой качелью Костя разбил себе голову – упал, пытаясь раскрутить «солнышко», а потом они все вместе зажимали ему страшную рану на голове, и кровь сочилась сквозь пальцы...

Вера замерла. Кто-то стоял в лесу, за два-три дерева от нее. Мрачная, согбенная фигура куталась в сумрак, внимательно наблюдая за Верой, но, стоило ей приблизиться, как стало ясно – глаз у чужака не было.

Вернее, одного глаза. Единственного.

Тишина стала оглушительной. Вера смотрела на чудовищную морду и с внезапным спокойствием понимала: этого момента она ждала целый год, с той минуты, как сбежала прочь от Лиха. Теперь оно вернулось ещё злее и голоднее, чем прежде, и ждало, что же Вера могла предложить взамен на украденный глаз. Ни слова не прозвучало, ни мысленно, ни вслух.

И когда Лихо подняло лапу, Вера не сдвинулась с места. Холодная, странно мягкая кожа прильнула к ее собственной, и когда большая ладонь накрыла левый глаз, в нем воцарилась вечная тьма. Вырви его, подумала Вера сквозь туман боли и ужаса. Вырви его и брось. Лучше лишиться части тела, чем всему ему вечно гнить в Аду – так завещали святые. Но Вера не была ни святой, ни верующей, и потому боялась.

Ее собственный глаз посмотрел на нее из глазницы Лиха,потом распух, заполняя собой пустоту, выцвел и вытянулся, как расплывающийся в сковороде желток. В миг, когда чудище отстранилось, Вера рухнула на колени, видя теперь лишь полмира, да и то смутно – сознание заволокла пелена, и в спасительном обмороке она уже не заметила, как Лихо удалилось в чащу. Снег все так же бессмысленно падал и падал сверху на бледное лицо Веры, засыпая и грязную траву, и качели в пятнах ржи, и темный провал пустой, словно выскобленной начисто, глазницы.

Долг был уплачен. По крайней мере, на первое время.