Тёмные углы

Меня зовут Джо

Доброе утро. Сегодня важный день. Спустя три месяца, как я не выходил из дома, пил лекарства и боролся с бессонницей, я наконец-то пошёл на поправку. Мои мама и папа нашли не пыльную работёнку, как раз для меня.

Особо ничего делать не нужно, так я смогу посвятить себя своему делу — писательству и зарабатывать деньги. Работа проще некуда: сидеть, следить за камерами и главное — ни с кем не разговаривать.

— Доброе утро, пап.

— Доброе утро, Стивен, — сказал он, отвлекшись от газеты.

Из туалета вышла мама.

— Доброе утро, сын, — сказала она, поцеловав меня в лоб.

— Нам нужно поговорить. Мы думаем, тебе нужно бросить писательство.

— В смысле? Почему? — произнёс я, поперхнувшись кофе.

Мама посмотрела на отца и, отведя взгляд, произнесла:

— Твои книги прекрасны, но их не покупают…

— Ты можешь заняться чем-то более полезным, — холодно произнёс папа, поправляя очки.

— Ненавижу вас! — прокричал я, разбрызгивая кофе по столу.

— Не смей так с нами разговаривать! — прокричала мама.

Я промолчал, допил кофе, собравшись, вставил наушники в уши, включил песню «Be where you are» и пошёл на первый рабочий день.

Мои папа и мама — люди старой закалки. Если говорить грубо, то стабильность и финансовое благополучие у них на первом месте. Звучит, конечно, неплохо, но такая жизнь не для меня. Я хочу творить и созидать. Я понимаю, что деньги важны, но творчески себя реализовывать должен каждый.

Первая ночь прошла спокойно, я написал часть своего романа. Название ещё не придумал, думаю, назову его в конце. Проведя ночь в психлечебнице, где я должен следить за камерами, я понял, что боялся зря. Я легко справился с работой.

Во вторую ночь я редактировал часть своего текста и в конце начал читать его вслух шёпотом — так я могу лучше оценивать то, что написал.

— И он остался в одиночестве среди скользких стен! — произносил я с выражением.

Я закончил читать, провёл рукой по своему лицу и закрыл ноутбук.

— Ну и говно, — спокойно и с придыханием сказал я.

— А мне нравится! — произнёс голос из девятой палаты, в которой ещё вчера никого не было.

Я подпрыгнул от испуга и положил руку на грудь. Голос звучал знакомо, но я не мог вспомнить, где его слышал. Через десять секунд полной тишины он начал свой монолог.

— Когда я был маленьким, я мечтал стать художником. Родители говорили, что это пустая трата времени, поэтому я стал строителем. Я иногда всё же рисую. Здесь очень скучно и одиноко. Вот, прими это в знак дружбы.

Через решётку пролез листочек. Странно, подумал я. Заключённым запрещено иметь острые предметы, такие как карандаши и ручки. Да откуда они у него?

Мне было запрещено разговаривать с заключёнными, я предпочёл промолчать и посмотрел на рисунок.

Это был не просто рисунок. Это был мой портрет, очень яркий и детализированный. Как он смог так подробно меня разглядеть? У него талант, — подумал я.

— Красиво, да? — пробормотал он.

— Угу… — произнёс я.

Знаю, что мне нельзя этого делать, но портрет был действительно выдающимся, и не признать его было для меня кощунством.

— Почитай мне ещё, — попросил он.

Так и началась наша своеобразная дружба. Я ходил на работу, вскоре даже начал отвечать ему. Он был каким-то родным. Понимал меня с полуслова. Такое ощущение, что я знал его всю жизнь. Я рассказывал ему про свою семью, и вскоре он стал моим самым преданным читателем и, наверное, даже другом. Первым со времён института, которому я мог рассказывать абсолютно про всё.

Всё изменилось одним днём:

— Доброе утро… — сказал я, протирая глаза.

— Ты выглядишь уставшим. Ты пьёшь таблетки?

— Да, но от них только хуже, — ответил я папе, разглядывая синяки в экране телефона.

— Ладно, потерпи ещё немного. Запишу тебя к врачу.

— Спасибо, пап.

— Ладно, я на работу. Увидимся завтра.

— Пока, пап, — сказал я, махая ему рукой.

— Люблю тебя, сынок, — сказал он, открывая дверь.

— И я тебя…

Я пошёл на работу. Лечебница напоминала ад на земле: скользкие стены, холодные полы. Запах безысходности висел в воздухе, не давая мыслям проясниться. Мне уже ужасно наскучила эта работа — если бы не Джо, я бы не ходил сюда.

— Привет, Джо. Как сам? — спросил я, доставая из рюкзака два апельсина.

— Привет. Да, как всегда, а ты как?

— Вчера опять поссорился с мамой. Она вообще меня не понимает, — сказал я, прокидывая один из апельсинов ему в камеру.

— Они тебя не ценят, Стивен. Тебя и твой талант.

— Вот именно. Слушай, а почему ты сюда попал?

Я уже давно хотел задать этот вопрос, но осмелился только сейчас. Повисла тишина. Спустя минуту он вдруг начал говорить.

— Я не виноват, Стив. Меня хотели казнить, но признали невменяемым и посадили сюда. Они не смогли принять правду, думали, я вру. Они меня не понимали, так же как и тебя, — произнёс он с отчётливым отчаянием в голосе.

— Мне очень жаль.

— Стив, я знаю, это прозвучит безумно. Но… Выпусти меня. Мы поможем друг другу.

— Я не могу. Мне жаль, Джо.

— Эх, Стив. Я знаю, что ты не можешь.

Джо начал плакать. Я сидел и молча слушал. Боль внутри нарастала: единственный человек, кто меня понимает и ценит, сидит за решёткой, и я ничего не могу поделать.

Я сжал кулак, подошёл к камере, вытащил ключи из кармана и дрожащими руками потянулся к замочной скважине. Я чувствовал, что вот-вот выпущу что-то неведомое, что-то, чего не смогу контролировать.

Первый щелчок, второй… Дверь со скрипом открылась сама, и передо мной стоял Джо. Он молчал, тело его было расслаблено. Худощавый, высокий человек с широкой улыбкой до ушей стоял и смотрел исподлобья, прямо в мою душу. Моё тело охватила дрожь, я попятился назад — сердце стучало, дыхание сбивалось. Вдруг он стремительно побежал на меня. Я закрыл лицо руками и уже хотел закричать, но когда Джо оказался рядом со мной он меня… обнял.

Это выглядело противоестественно: два мужика в психлечебнице стоят и обнимаются. Со стороны — бред, но я почувствовал тепло внутри, будто кому-то действительно нужен.

Джо сказал, что нам надо уходить. Мы вышли через чёрный ход — удивительно, но никто не заметил. Он попросил спрятаться у меня дома, пока всё не уляжется. Времени думать не было. Это был единственный выход — назад дороги нет.

Мы пришли домой и тихо зашли на кухню. Я включил свет.

— Что будешь, Джо? Чай, кофе? — спросил я, открыв холодильник.

— Можно молока, — попросил он, отрывая заусенцы на пальцах.

Я налил ему стакан, и вошла мама.

— Стивен, что ты тут делаешь?

— Мама, я пришёл с другом.

— Каким другом? — сказала она с недоумением, посмотрев на меня.

В горле мамы оказался нож. Всё произошло быстро. Дом наполнился запахом свежей крови, которая текла изо рта и горла. Она захлёбывалась и кряхтела, пытаясь дотянуться до меня рукой.

— Стивен… — прохрипела она.

Джо прокрутил и вытащил нож, и она упала на пол.

— Зачем ты это сделал? — закричал я и подбежал к маме, пытаясь остановить кровь рукой.

— Ты этого хотел, — произнёс он, облизывая нож.

— Что ты имеешь в виду?

Он промолчал и сел обратно за стол.

— Уходи, уходи отсюда! — истерично закричал я, обнимая тело матери.

— Я не могу уйти, — сказал он, посмотрев на меня.

Моё тело бросило в холод, по спине пробежали мурашки. Я больше не мог сдерживаться и заплакал.

— Почему ты не можешь? — закричал я, брызгая слюной.

— Ты сегодня умрёшь, — торжественно произнёс он.

— В смысле? — спросил я, вытирая окровавленной рукой слёзы.

— Чтобы жил я, — холодно произнёс он.

После этого он залпом выпил целый стакан, разбил его об голову и пошёл в мою сторону. Я закрыл лицо руками — последнее, что увижу, это лицо безумца, который бьёт меня ножом прямо в брюхо. Он будет последним человеком, которому я когда-либо доверился.

Неделю спустя.

Камера, холод, таблетки и кровать — всё, что у меня есть. Вокруг пахнет серостью, одиночеством, безумием и кем-то забытым, стухшим под кроватью апельсином. Дни идут как годы. Я не понимаю, как и за что здесь оказался. Стук в дверь камеры. Заходит человек в очках.

Он смотрит на меня.

— Ну, как ты, Стивен? — спросил он с грустью в голосе.

Я помолчал, сплюнул на грязный пол, вытер остатки слюны своим рукавом, улыбнулся и ответил:

— Меня зовут Джо…

Навязчивая голова

В моём семейном доме с самого утра звучали щелчки клавиатуры.

— Не выходит, — пробормотал я и удалил черновик.

В комнату вошла мама и ласково сказала:

— Заканчивай, — подошла она и поцеловала меня в щеку. — Ужин готов.

— Я должен что-нибудь написать.

— Может, попробовать что-то новое? — взяла она мою руку и повела в зал.

Я сел за стол, и отец вручил мне большую красную коробку.

Развязав золотую ленту и открыв её, я увидел шар с липким волосяным покровом. Он неожиданно перевернулся и подмигнул мне замыленным глазом.

Откинув его на пол, я вскочил со стула. Это оказалась большая сморщенная голова. С хрипом она взмыла вверх и направилась в мою сторону.

Выбегая на улицу, я поскользнулся и упал в чёрную дыру, материализовавшуюся на земле. Оказавшись в свободном падении, я зажмурился и, открыв глаза, очутился на лавке, а на мою голову упала бутылка с пивом.

— Какой жанр ты не любишь? — спросил голос из пустоты.

— Эм, — оглянулся я. — Мистику.

Отпив из бутылки, я почувствовал вкус дешевого прокисшего пива, и меня стошнило в мусорку. Из неё вылетела голова, полностью покрытая тем, что ещё пару минут назад было во мне.

Завоняло белым липким салатом с крапинками мокрого чёрного хлеба.

Кинув бутылку в голову, я забежал в местный биотуалет. Голова летела за мной и не отставала. Я быстро закрыл дверь, и она ударилась о кабинку.

Через дырку в унитазе показалась моя квартира. Я, зажав нос, прыгнул внутрь и приземлился на своей кухне. Сев за стол, я навёл кофе и закурил сигарету.

Как только я успокоился и подумал, что всё кончилось, из кабинета послышались шорохи. Медленно открыв дверь, я подошёл к столу с компьютером.

На нём была открыта папка «Мусор». Закрыв её, она открылась вновь, и так раз десять. Я окончательно взбесился и выдернул шнур из удлинителя.

Монитор начал трястись и полетел в меня. Я пригнулся, и он разбил окно, из которого вылетела голова.

Кинув в неё стул, я закричал:

— Задолбала ты! — побежал я в сторону двери.

— Допиши, — шепнула она.

Захлопнув дверь и обернувшись, я вновь оказался в семейном доме. На ноутбуке была открыта корзина с черновиком рассказа, который я удалил.

Вошли родители вместе с головой в руках.

— Допиши, — говорили они хором. — Допиши.

Комната начала трястись, стены лопаться, а из щелей вылезать сотни голов, которые говорили одно и то же:

— Допиши, допиши.

Закрыв уши, я упал на колени. Звуки стали невыносимыми, а из ушей потекла чёрная густая жижа. Тело сковало, слёзы потекли сами собой. Ноги тряслись в конвульсии.

Открыв глаза, я очутился в кровати со своей девушкой. Отдышавшись и смахнув холодный пот, я обнял её.

— Что-то случилось?

— Кошмар, — улыбнулся я.

— А про что написать придумал?

— Нет идей, — прижался я поближе.

— А как же я?

Голова моей девушки развернулась на сто восемьдесят градусов и дыхнула мне в нос. Пахло зубным налётом и двухдневным перегаром.

Оттолкнув от себя голову, я упал на пол и попятился назад, быстро перебирая руками и ногами.

— Допиши, — заверещала она, приближаясь ко мне. — Допиши!

— Да не буду я писать мистику, — взял я мусорку, и накрыв голову, сел на неё.

— Допиши, допиши! — кричала она, толкая собой мусорку.

— Ладно, допишу, — закричал я, и наступила тишина.

— Довольна? — обратился я к ней.

В белом пустом пространстве остались только я и левитирующая в воздухе голова.

— Да, — спокойно произнесла она и спустилась на землю.

Коричневая кожа и волосы начали отслаиваться от черепа, а кости превращаться в пыль, пока голова полностью не обратилась в прах.

Из кучи пепла вверх медленно поднялась большая ярко-белая звезда. Потянувшись к ней рукой и коснувшись, я очнулся за своим столом перед компьютером.

Открыв папку с вордовским файлом, в котором было лишь название и пара предложений:

«Развязав золотую ленту и открыв её, я увидел шар с липким волосяным покровом. Он неожиданно перевернулся и подмигнул мне замыленным глазом. Откинув его на пол, я вскочил со стула. Это оказалась большая сморщенная голова. С хрипом она взмыла вверх и направилась в мою сторону».

Прочитав, я пододвинул клавиатуру и, хрустнув пальцами, принялся печатать. Через несколько минут черновик «Навязчивой головы» был написан.

Почему так холодно?

— Алло, — взял я трубку телефона.

— Здравствуйте, вас беспокоят из бухгалтерии.

— Я думал, что премия в конце месяца, — улыбнулся я и отпил из кружки кофе.

— Нет, — сделала паузу.

— Что-то случилось?

— К сожалению, нам придётся прекратить сотрудничество.

Взявшись за голову, я присел на табуретку и сжал телефон.

— Нам очень жаль, до свидания, — сбросили вызов.

Пару секунд я просидел, слушая протяжные гудки. Сжав зубы, я бросил телефон в стену и ушёл в свою комнату. Включив сериал и укрывшись теплым пледом, я лег в кровать. На клавиатуру упало три снежинки. Смахнув их рукой, я прошептал:

— Никуда сегодня не пойду.

В комнату зашла мама.

— Я нашла твой телефон, — облокотилась об дверь. — Всё хорошо?

— Меня уволили.

— Ничего страшного, — села она на край кровати.

— Я хотел съехать.

Мама, ничего не сказав, поцеловала меня в щёку и ушла. А я, закрыв глаза, уснул. Проснулся я уже вечером. Ноги свело от холода. Поднявшись с кровати и нацепив плед, я вышел в зал.

— Почему так холодно?

— Нормально вроде, — ответил отец, посмотрев на меня. — Батареи-то потрогай.

Подойдя к батарее, я приложил ладонь.

— Не обожгись! — крикнула с кухни мама.

Прикладывая ладонь разными сторонами, я смутился.

— Странно, — прошептал я.

— В смысле? — спросил отец, щёлкая пультом.

— Они ледяные.

— Заболел, наверное, — подошёл отец и потрогал мой лоб. — Поспи ещё.

Придя обратно в кровать, меня начало трясти, а из-за рта с каждым выдохом выходил пар. Провалявшись несколько часов, живот настойчиво урчал, и я, решив подкрепиться, вышел из комнаты.

С потолка шёл снег, падая на холодный линолеум. Пока я шёл до холодильника, под ногами громко хрустел снег, налипая на босые ноги.

— Бред какой-то! — сжимал я плед.

— Мама, папа, идите сюда!

— Не ори, мы спим!

Доковыляв до их кровати, я начал легонько толкать их руками.

— Вставайте!

Смахнул отец одеяло резким движением.

— Ничего странного не замечаете?

— Нет! — укрылся он обратно. — Иди спать.

Свернувшись калачиком на кровати, я растирал тело руками, пытаясь согреться. Я не смог поесть, и поэтому живот начало сводить. Горло пересохло, и я сглатывал густую, холодную слюну. Пальцы на ногах покраснели и онемели.

Проспав, по ощущению, не меньше суток, я проснулся от ветра, который дул мне в лицо.

— Вставай! — кричала мама. — К тебе пришли.

В мою комнату забежали друзья.

— Обнимашки! — кричали они.

Я встал с кровати и пошёл к ним.

— Фу! — зажала нос подруга. — Ты когда мылся в последний раз?

— И из-за рта запашок не очень!

Прислонив руку ко рту, я дыхнул. Пахло зубным налётом, скопившимся за несколько холодных ночей, а из подмышек устойчиво тянулся шлейф пота.

— Мне холодно! — пробормотал я и упал на пол.

Друзья тащили меня за руки и ноги в ванную, пока моё тело тряслось в конвульсии. Хруст снега совпал с сердечным ритмом, в ушах появился звон. Очухался я уже в ванной, из крана текла ледяная вода.

Собравшись с силами, я перебросил ноги через холодную фарфоровую стенку и, вытянув себя рукой, упал на пол.

— Холодно, — медленно проговорил я пересохшими губами.

Дверь открылась, и я опять провалился в сон. Очнулся я ночью на кровати, а рядом сидел отец.

— Тебя уволили.

С потолка падал снег.

— Это не конец жизни.

Из-под кровати начали расти шипы, проходя прямиком через моё тело.

— Найдёшь другую работу.

Впившись в мои руки и ноги, по ним стекала моя алая, густая кровь.

— Ещё успеешь съехать.

Попытавшись освободиться, моё тело сковало от невыносимой жгучей боли.

— Помогите! — закричал я.

Снег шёл всё сильнее, покрывая моё тело.

— Мы вызвали врача, — взял он меня за ногу, и сквозь его руку прошёл ледяной шип.

Ветер усилился, и кристаллы льда летели в спокойное лицо отца.

— Всё будет хорошо, — улыбнулся он, убрал руку и ушёл.

Снег покрыл ноги, затем руки и всё остальное, пока свободной не осталась лишь голова.

В комнату зашёл врач.

— Как ты себя чувствуешь?

Я молча смотрел в потолок.

— Понимаю, вам сейчас тяжело, — приспустил он очки.

— Доктор, — прошептал я. — Почему так холодно?

— Ты не один, — смахнул врач снег с волос. — Всем бывает холодно.

Зажигалка

Я проснулся в кромешной темноте, без малейшего намёка, где я. Голова раскалывалась, а всё, что я смог сказать, это:

— Ох, — взялся за макушку и провёл рукой по волоскам.

Рефлекторно достав пачку сигарет, я нащупал в кармане мятую бумажку. Засунув в рот сигарету и чиркнув зажигалкой, слабый огонёк осветил комнату. Первое, что мне удалось разглядеть, — огромную гору обгоревших трупов. Запах тлеющей плоти заполнил лёгкие, и меня стошнило на пол.

Вытерев остатки капель со рта, я вновь зажёг огонь и принялся читать записку.

— Это мой почерк! — пригляделся я внимательней. — Самое трудное — начать, так сделай первый шаг.

Внизу список: пепел, холод, пустота, дверь, лёд, один — идеально описывает это место.

«Это сон, кошмар», — подумал я, но оставаться с мертвецами не хотелось, хоть и не с настоящими. Потрогав ногу одного из них, я упал на пол и попятился назад.

— Она настоящая! — говорил я, пытаясь прийти в себя. — Это бред!

Покурив и выкинув бычок, я решил прислушаться к совету, и как только подошёл к горе, она раздвинулась, а вдалеке показалась дверь. Освещая проход, я шаг за шагом приближался к ней.

— Сейчас я проснусь, — взялся за дверную ручку.

Открыв и войдя внутрь, я увидел то же самое тёмное пространство и мужчину в центре, сидящего на ржавой лавке. Я подбежал к нему, чтобы заговорить, но он перебил меня.

— Сигареты не будет?

Оглянувшись назад, я хотел уйти, но дверь тут же провалилась вниз. Сев рядом с ним, я вздохнул и достал пачку. Осталось две штуки, но что же поделать. Дав ему сигарету, он вручил мне записку.

— Просили передать тебе, — улыбнулся он.

Развернув листок, я принялся читать.

— Щедрая рука никогда не оскудеет, — говорил шёпотом. — Что это? — спросил я у мужчины, но, подняв глаза, рядом никого не оказалось. На его месте лежало две сигареты.

Вернувшись к записке, я продолжил:

— Боль, пустота, алтарь, ржавчина, зуд, ловушка, болезнь, бездна, — произносил слова, почёсывая грудь. — Ничего не понимаю.

«Что происходит?» — спрашивал я сам у себя, протирая глаза пальцами.

Из-под пола, в десяти метрах от меня, выдвинулась очередная дверь.

— Ладно, и не в таких пожарах бывал, — встал я со скамейки и положил сигареты в пачку. — Выберусь.

Неожиданно комната наклонилась, и я упал, стукнувшись о дверной косяк. Меня поймал стул и пододвинул к столу с моим любимым блюдом. Курица пахла настолько приятно, что слюни текли мне на колени.

Отпив из бокала немного белого вина, я оторвал ногу от курицы и начал есть. Прожевав сочное мясо, я почувствовал что-то странное. Вытащив жирную записку изо рта и отряхнув от остатков пищи, я стал читать вслух.

— Всё — яд и всё — лекарство, разница в дозе, — произносил, держась за больное плечо.

Почувствовав странный сладкий аромат и гнилостный вкус во рту, я взглянул на еду. В курице ползали маленькие склизкие белые личинки, а вместо вина — мутная черно-красная жижа.

Прервав рвотные позывы, я закричал:

— Даже поесть нормально не дадут! — опрокинул я стол ногой.

Я кашлял и бил кулаком по груди, пытаясь прочистить лёгкие, а после закурил, чтобы перебить вкус гнили. Переведя дух, я продолжил читать.

«Гравитация, позыв, приманка, агония» — издевательское описание событий.

— Эй, это не смешно, — кричал я в пустоту. — Выпустите меня!

Вокруг меня возникла стена огня, а под ногами — дверь.

— Опять двадцать пять, — сказав, полетел я вниз.

Ударившись о землю, в голове раздался оглушительный звон. Придя в себя, я видел, как горит дом и вокруг бегают мои коллеги.

— Чего разлёгся? Одевай ПТС.

На теле материализовалась форма. Нацепив баллоны и включив маску, я вбежал в дом. Везде был дым, мешавший моему обзору. Передо мной появилась дверь.

— Помогите, пожалуйста! — кричал детский голос за ней.

— Открывайся, давай же! — бил я дверь плечом.

Дверка распахнулась, издав треск. Предо мной стояла маленькая, горевшая девочка. Потянувшись ко мне рукой, она рассыпалась в прах вместе с моей формой и остальными декорациями. Осталось только пустое пространство, и я, стоящий в центре.

— Я хотел её спасти, — упал я на колени. — Я пытался, — вытер слёзы рукавом. — Правда пытался.

С неба, рассекая волнами воздух, падала обгоревшая записка.

«Гнев — тупик, принятие и терпение — путь к спасению», — было написано в ней, а внизу — новый список: травма, ярость, искупление.

— Ну и чего ты? Вставай!

— Папа? — оглянулся я вокруг.

— У тебя есть всё: успех, признание, статус героя, а ты ноешь, — говорил голос из пустоты.

— Этого хотел ты, я — нет! — ударил кулаком о пол я.

Он возник у меня за спиной и положил руку на моё плечо.

— Ты справишься, сынок.

Вздрогнув, я резко обернулся и увидел детскую площадку. Я и папа тренировались, а дети играли в футбол.

— Па, можно поиграть с ними?

— Ещё два подхода, — смотрел он в телефон.

— Почему? — скрестил я руки на груди.

— Они тратят время впустую, — проворчал он. — Делай подход.

Пока маленький я подтягивался на турнике, отец посмотрел в мою сторону и подошёл.

— Читай, — протянул очередную записку.

«Добро всегда побеждает, ну, почти. Зависть-то уж точно», — было там, а внизу неаккуратно накарябанный список: неполноценность, оцепенение, яд, иллюзия, тлен, подражание, отсутствие.

— Должен быть выход.

Всё пропало, и вновь появилась дверь.

— Если буду идти, я найду его? — встал я. — Может быть.

Войдя, я оказался в клубе. Запах алкоголя и пота врезался в мой нос. Поднесли бокал с пивом.

— В этот раз без сюрпризов, — отпил я большой глоток.

Сознание помутнело, и заболела голова. Я оказался в туалете и дверь одной из кабинок открылась. В ней был я и девка.

— Припоминаю.

— Скажи правду, — сказала мне девка.

Плюнув на пол, я развернулся и увидел свою девушку.

— Ава?

И снова гора обгоревших трупов. Я сел на пол и заплакал.

— Это произошло случайно, — сказал я спокойно. — Прости меня, — закурил я. — Я был пьян, да, это не оправдание, — затянулся сделав паузу. — Прости.

Из черепа одного из мертвецов вылетела записка прямо мне в лицо.

— Оступиться может каждый, а признаться только честный, — проговорил я, стряхивая пепел. — Тоска, распад, чужак, вой, бред, надрез, амнезия.

Закрыв глаза, я прошептал:

— Господи, помоги мне.

Открыв их, я оказался в ярко-белом пространстве со стоящим посередине столом. На нём было всё, чем я гордился и любил: русско-английский и латинский словари. Помню, как в детстве я собирал свои слова и искал совпадения в них. На краю была фотография семьи: мама, папа, я — счастливая семья. Кубки и медали, грамоты и благодарности от семей.

По центру лежала записка, начинающаяся со списка:

«Страдание, иллюзорность, погибель, отчуждение, крах, предательство, неведение, покинутость» — эти послания уже не злят меня.

— Смирись и сделай, то что давно хотел, — прочитал я и достал зажигалку из кармана.

Вместо стола появилась моя гладко выглаженная форма. Посмотрев на зажигалку с гравюрой компаса на корпусе и звездой на крышке, я чиркнул колёсиком и поднёс к форме. Она вспыхнула, и огонь плавно, как одеяло, покрыл её. Пламя начало распространяться за её пределы и трансформироваться в ослепительный свет.

Я прищурился и прикрыл лицо, чувствуя, как вспышка медленно поглощает моё обессиленное, измученное тело.

Собака по имени Эдик

— Утро добрым не бывает, — потянулся я руками к солнцу и смахнул одеяло.

— Нужно выпить кофе.

Беру кружку, накладываю сахар — ровно три ложки, чайный пакетик и наливаю кипяток. Пока заваривается, можно почистить зубы: беру тюбик и щетку, выдавливаю пасту, чищу и сплёвываю на ковёр в гостиной.

— Чёрт, мой ковер! — вытер я ногой пасту. — Как я здесь оказался?

Нужно сходить в туалет. Растягиваю ширинку, достаю и мочусь на кровать.

— Стоп! — прервал я сам себя. — Ох, я сегодня сам не свой.

Нужно ехать на работу.

Приехал. Здороваюсь со своим коллегой.

— Здравствуй, эм, — замялся я. — Прости, я забыл, как тебя зовут.

— Ничего удивительного, — отпил он из кружки. — Эдик, — пожал он мне руку. — Зачем приехал?

— Работать! — широко улыбнулся я.

— Тебя уволили неделю назад, — поставил он кружку на стол. — Всех стариков уволили.

— Почему? — скрестил я руки.

— В компании сокращения.

— Иди в жопу! — поднял указательный палец вверх.

— Забыл? — вздохнул он. — Эдик.

— Точно. Иди в жопу, Эдик!

Идя до дома, я заблудился на улице.

— Грёбаный город, — пнул я камнем в мусорку.

— Гав, гав!

— О, привет, малыш, — присел я к подбежавшей собаке.

На ошейнике черным по белому было написано: «Собака по имени Альц».

— Да какой ты Альц, — почесал я затылок. — Ты же вылитый Эдик.

Собака, понюхав меня, смогла привести меня домой. Дверь в квартиру открыта. Видимо, я забыл закрыть её.

Зайдя домой, я снял пальто и положил бумажник на тумбочку с зеркалом. Собака забежала в коридор и начала лаять.

— Гав, гав!

— Не торопись, Эдик, — снимал я ботинок. — Сейчас поедим.

Он схватил зубами бумажник, и я побежал за ним, а он заполз под кровать вместе с ним. Пригнувшись и посмотрев там, никого не оказалось.

— Бред какой-то! — стукнул я кулаком по подушке. — Нужно поесть, — пошёл я на кухню. — С голодухи чушь мерещится.

Подогрев в микроволновке суп, я взял вилку и начал есть.

— Гав, гав! — послышался из спальни лай.

Зайдя в комнату, я увидел, как собака мочится на мой ноутбук.

— Проваливай! — кинул я тапок в Эдика. — Там же вся моя жизнь, — взялся я за голову от отчаяния.

Внезапно живот свело, и я побежал в туалет. Сняв штаны, я присел на стульчак.

— А как какать?

Эдик вылез из толчка и укусил меня за жопу.

— Гав! Гав! — доносился лай из слива.

Я испугался и упал, услышав шаги из прихожей.

— Я здесь!

— Папа? — открыла дверь моя дочь. — Что случилось?

— Эдик! — показал я пальцем на собаку у неё за спиной.

— Кто, — не успев договорить, Эдик схватил её за волосы и быстро утащил на улицу.

«Господи», — сказал я, сев на колени. Она вновь вбежала в квартиру и начала разносить мою гостиную. Я бежал за ней, пытаясь остановить, но всё было тщетно. Она рвала одеяла и обои, а затем приступила отгрызать здоровенные куски материи, бегая вокруг. Пространство превратилось в большую, бесконечную, темную комнату.

— Гав, гав! — лаял Эдик.

Остались только я и собака. Она подошла ко мне и плавно открывала свою огромную пасть, обнажив жёлтые зубы, по которым стекали густые, вонючие слюни. Заглотив меня целиком, она закрывала рот, а я наблюдал, как гаснет свет внутри у монстра.

Шарик

Кулак в лицо — первое, что я получил, зайдя в кабинет математики.

— Принес?

Рука потянулась в карман, и я нащупал пару мятых денежным купюр и странный резиновый предмет. Отдав деньги, мне в ответ прилетел удар ногой в живот. Я упал и прохрипел, прижав к нему колени, закрывая лицо локтями.

Он плюнул мне в ноги и, уходя, сказал:

— Завтра в то же время!

Вставая с холодного пола, я начал задыхаться. Дрожащими руками я открыл портфель и достав ингалятор, сделал глубокий вдох.

Я отпросился с уроков в медпункте и пришёл домой.

— Поговори с ним! — говорила мама. — Он постоянно приходит из школы с синяками, — повысила она голос.

Пока я поднимался по лестнице, она заметила меня и повесила трубку телефона.

— Привет, — смотрела она на меня. — Как дела?

— Нормально.

— Рано ты сегодня.

Убежав наверх, я крикнул маме:

— Плохо стало.

Когда я раздевался, из кармана выпал красный шар. Я поднял и положил его на стол, лег на кровать и доставая телефон, решил позвонить другу.

— Привет! — услышал я автоответчик. — Ты давно не писал, — почесал я ногу. — Я просто хочу поговорить, перезвони, как сможешь.

Телефон упал на грудь, и я уставился в потолок. Глубоко вдыхая, я зажмурился и выдохнул, услышав звук натягивающейся резины.

Открыв глаза, шарик очутился в моих губах. Еще немного надув его, я успокоился и уснул с ощущением тепла внутри.

Наступил вечер, я проснулся и увидел на полу валяющийся шарик. Пнув его, я почувствовал резкую боль в ступне. Поднять его не вышло, ведь он был весом как мешок с цементом.

Я взял его за хвост и растянул резину, чтобы выпустить воздух, но он не сдулся и на миллиметр.

— Черт, — стукнул по нему кулаком я.

Надев майку, штаны и шлепанцы, я нашел в гараже мешок и потащил его до мусорного контейнера.

Ценой своей спины я смог избавиться от него.

К дому подъехал папа.

— Здорово! — крикнул он, махая мне.

Я подбежал и обнял его.

— Не забыл? — глядел я на него с широко открытыми зенками.

Он молча взялся за голову и неловко улыбнулся.

— Ты обещал научить меня водить.

— Черт, — присел папа. — Может, завтра? — кашлянул он. — Был трудный день.

Убежав в комнату, я с силой закрыл дверь и ударил по ней, разодрав костяшки в кровь.

— Надоело.

Через приоткрытую форточку влетел шар и присосался к моей груди, втягивая воздух. Боль ушла, а вместе с ней силы. Я плюхнулся на кровать и, молча пялясь на вмятину в двери, уснул.

Утром, я увидел шарик, легонько покачивающийся предо мной. «Он стал больше», — подметил я. Обхватив его пальцами, я потянул, пытаясь оторвать. Почувствовав лёгкий зуд на стыке хвоста и груди, я схватил со стола ножницы. Резким движением я свёл лезвия, и они сломались пополам.

— Мама! — кричал я, спускаясь. — Помоги мне!

Она отвлеклась от компьютера и повернулась ко мне.

— Шарик, — показал я на него.

— Я не понимаю.

Сделав вдох, я развернулся и убежал. Шар стал размером с мою голову.

Прогуливаясь по тёмным закоулкам города, я услышал душераздирающий крик. Я тут же устремился к источнику звука. Там был урод, который утром отобрал у меня деньги, и пара его дружков.

Взяв камень с земли, я бросил его в спину выродка. Его друзья бросились за мной вслед. Я спрятался в тёмной подворотне и, сделав круг, вернулся. Хмырь остался с девушкой один. Схватив ещё один камень и прицелившись, меня ударили чем-то тяжёлым по голове.

— Самый умный, что ли? — спросил он.

— Поумнее тебя.

Он ударил меня по ключице, и его друзья принялись избивать меня. Шар надувался всё больше, резина натягивалась всё туже, он становился всё тяжелее, затрудняя мне дыхание. Они не останавливались, и через пять минут на моём теле не было живого места.

— Остановитесь! — кричала девушка. — Пожалуйста!

И вдруг раздался хлёсткий, оглушительный хлопок.

Всё было в крови, костяшки ныли от боли, хмыри лежали в синяках и ссадинах. В глазах девушки я видел не искреннюю благодарность, а неприкрытый, леденящий душу ужас.

Шарик взорвался.

Человек, который плачет

Я думал, что мир правильный. Идеальный. Безупречный. Вставал с кровати и с улыбкой на лице ехал на любимую работу вместе с любимой женой. Читал по вечерам идеальные книги, слушал идеальную музыку, смотрел идеальные фильмы.

Однажды мне приснился сон. Он был странным. Совсем неидеальным. Не таким, каким должны быть сны. В нём, в пустой, тёмной комнате, плакал человек. Никакого сюжета, экшена, развития. Просто он, кровать и слёзы, которые медленно стекали с распухших красных щёк.

Поначалу не придал ему особого значения. Подумаешь, сон. Вот только он начал приходить каждую ночь, и наутро у меня болела голова. «Стоит ли рассказывать кому-нибудь об этом?» — думал я, а потом махал рукой, прогоняя эту мысль. — «Нет. Меня не поймут, а может, вообще арестуют».

Забавно. Человек, который ловит неидеальных людей, вдруг сам стал неидеальным. Абсурд! Так бы и дальше скрывал это ото всех, если бы не один интересный случай.

Я расследовал дело. Режиссёр, который снимал идеальные фильмы, вдруг добавил в один из них сцену. Она была один в один как в моём сне. Мы его арестовали. Где он, понятия не имею. Знаю я только одно: он исчез. Испарился. Пропал без вести из нашей же камеры.

Случаи с плачущим человеком участились. Следующая под раздачу попала художница-авангардистка, которая написала нашумевшую в сети картину «Слёзы». И опять та же ситуация. Человек сидел и плакал. Та же самая одежда, кровать и непонятное выражение лица. Мы её поймали, но она пропала вслед за режиссёром. Вот так просто. За одну ночь, словно по щелчку пальцев.

Дальше ситуация развивалась немного иначе. Нам поручили задержать журналиста, который посмотрел фильм и картину. В сети вновь поднялась шумиха из-за его рецензий. Он восхвалял их. Вот только вдумайтесь в этот бред: он сказал, что это искусство, и восхищался. Говорил, что неидеальность — это идеальность. Говорил о какой-то трещине, которая появилась в его груди в момент, когда он созерцал эти шедевры. Глупость, да и только!

В этот раз я остался около участка, чтобы выяснить, как пропадают заключённые. Поймаю преступника с поличным. Это станет точкой в расследовании и порядок будет восстановлен.

И вот в полумраке ночи светились фонари. Я сидел в машине. Вдруг какая-то тень мелькнула у чёрного хода. Мои глаза следили за каждым её движением. Она достала ключ и открыла вход. Откуда она его взяла? Да какая разница. Я подкрался к двери.

Силуэт выбежал вместе с журналистом. Я поднял пистолет и крикнул:

— Стоять!

Они замерли.

— Руки за голову.

Они подчинились.

— На колени.

Они присели.

Достал телефон, включил фонарик и обошёл их со стороны. Пистолет выпал из рук. В свете фонаря было отчётливо видно лицо моей жены.

— Дорогой, я всё объясню.

Не обращая внимания на её слова, я ответил:

— Уходи.

Правильно поступил или нет? Не знаю. Запутался. Теперь сижу дома и читаю рукопись, которую нашёл у неё в ящике. Она рассказывала мне, как мечтает стать писательницей, но я не думал, что она хочет сломать идеальность.

Это черновик. Она назвала его так: «Человек, который плачет». Я читаю его, и он неидеальный. С ошибками, с зачёркнутыми строчками и пометками. Неидеальность — это идеальность. Трещина в груди открылась, и из моих глаз хлынули слёзы. Это лучшее, что я читал за свою жизнь, потому что это неидеально. Здесь есть всё: завязка, развитие, затишье и кульминация. И это всё работает из-за человека, который просто плачет. Он показывает боль, а не прячет. Ровно так же, как и я.