Театр смерти

Глава 1

Яркие, разноцветные вспышки фейерверков, мерцания бриллиантовых звезд, приглушённый свет фонарных огней озаряли вековечно мрачные, торжествующе над тишиной, в обычные дни запустевшие и дремотные, улицы города, наполняя пробудившихся от спячки дня, рыщущих шумными переулками в поисках мимолётной, беззаботной самозабвенности, утомлённых будничной рутиной местных жителей, разодетых в изысканные карнавальные наряды, праздничной атмосферой тлеющего веселья. Кроваво-красная луна, беспечно нависающая над раскалённым городом, повсеместно укутанным пепельной пеленой густого тумана, виртуозно исполняла жгучее танго в парах со свинцовыми, объёмистыми тучами, схожими с романтическими, широкоплечими, причудливыми, бесформенными кавалерами на один вечер, подвластными изменчивой судьбе и попутным ветрам, что медленно, едва зримо навсегда уплывали от нее после каждого сумрачного танца в неизвестность по разветвленному ночному небу, не обмолвившись при этом ни единым трогательным, прощальным словом, обстоятельно уступая место следующему непостоянному воздыхателю. В воздухе веяло ночной прохладой и осенней свежестью, перенасыщенной кислородом и опьяняющей влагой минувшего проливного дождя. Для всех, кроме господина Эмилиано Ван Карбоне, он сидел в старом, полупустом баре на Нью-Роуз Стрит и с чудотворным безразличием вдыхал плотные клубы никотиново-табачных испарений, что исходили от толстощекого немолодого мужчины в джинсовой потертой куртке, приткнувшегося в метре правее от него, и стелились над головой гробовым шлейфом.

Он ненавидел свое имя, даже подумывал сменить его на нечто иное, более элегантное, утонченное и созвучное в слогах, но затем, разрываясь между Вергилием, Хикриком и Вибертом, и вовсе смирился. Не самые расторопные его друзья обычно обращались к нему, произнося имя сокращенно, простодушно называя его Эмилем, хотя это и было в корне неверно, но он умаялся им это каждый раз талдычить, и со временем перестал замечать. С языка предков имя его переводилось, как поклоняющийся богу или солнцу, точно он не знал наверняка, ибо в подробную этимологию никогда не хотел вникать. Но был уверен лишь в одном — ни солнцу, ни богу он никогда не поклонялся, и вообще считал преклонение перед чем-либо признаком излишнего фанатизма.

Унывающий от удручённого расположения духа Эмилиано сидел напротив барной стойки, ближе к входной двери и венецианскому окну с металлической решеткой на внешней стороне остекления, и плавно, размеренно, стараясь усладиться вкусом, поглощал крепкий виски с тонкой долькой лимона на ободке и двумя кубиками льда на дне гранёного стакана. На сцене играл подозрительно знакомую мелодию один талантливый, но уже на закате своих лет музыкант. По холодному бокалу медленно прокатилась капля конденсата, оставив за собой узенькую, гладкую, прозрачную дорожку, такую же скользкую, как та по которой неторопливо и неохотно двигалась его судьба, очевидно не верную, но без обратного пути назад. Чёрная тоска безжалостно разъедала его сердце, оставляя лишь щемящее чувство в груди. В этот пасмурный, торжественный, выходной день всё вокруг казалось ему ещё в значительной степени более мрачным и бессмысленным, чем в любой другой. Люди с понурыми выражениями лиц, в темных шероховатых одеяниях, издавая гулкими отдаленными голосами неразборчивые звуки, разрушающие привычную тишину, доносящиеся словно бы из бескрайних, темных, закрытых туннелей железных дорог, ведущих в никуда, сливались в одну сплошную серую массу, которая впрочем гармонично вписывалась в его духовное упадничество, отрицающее все принципы и предписания морали. Его раздражала мучительная театральная эйфория и счастливые лица вокруг. Везде царила смерть, но они улыбались, нагло смеясь над жестокими представлениями и изощрёнными казнями преступников.

Однако сам он не был безгрешным и не причислял себя к лику святых, его беспринципному индивидуализму законопослушные граждане могли разве что позавидовать. С бесстыжей совестью он забирался на высокие балконы, взламывал замки и вламывался в чужие дома, вынося оттуда только самое ценное. Бриллианты, золотые украшения, ювелирные изделия, дорогой антиквариат, предметы искусства - в его цепкие лапы попадало все, что лежало не на своем месте, и что хоть как-то можно было бы назвать дорогостоящим. Но был он таковым отнюдь не всегда. Когда-то, всего ещё каких-то два года назад, жизнь его была совсем другой, не такой преступной и беззаконной, как сейчас. Он добросовестно нёс службу в городе Флоренции на посту патрульного, отлавливая мелких хулиганов за кражи, шумные раздоры и нарушения тихого часа, пристально следя за правопорядком.

Коллектив патрульно-уголовного отделения был достаточно обширным, а в главном штабе наличествовало более трех сотен сотрудников. В его подразделении было много странных людей, которые расследуя детективно-криминальные дела, старались мыслить, как преступники, и сами со временем в манере общения стали на них походить. Он чувствовал себя посторонним в кругу их компании. В сущности, ему было не интересно слушать скучные истории сослуживцев о их насыщенной жизни, многие из них вызывали у него неприязнь, а некоторые даже отвращение. Поэтому он с полной отдачей старался выпрашивать патрулирование города в ночную смену в одиночку, то есть без напарников. Затем случилось одно событие крайне неприятного характера, из-за которого ему пришлось кардинально поменять свой привычный, размеренный образ жизни, на спонтанный и непредсказуемый. В последствии, он потерял свою работу и от него ушла жена, ему даже пришлось переехать в другой город на юге от Льорет-де-Мар, чтобы как-то прийти в себя от потрясений и обезопаситься от преследований. Какое-то время ему даже приходилось голодать и жить на улице, поскольку деньги были в дефиците весь трудный период.

В ту самую нелегкую пору, пожалуй, он впервые почувствовал свое одиночество столь остро, как никогда не ощущал его прежде, ведь с самых ранних лет он не был склонен копаться ни в себе, ни в других. "Зачем горевать о том, что и так когда-нибудь рано или поздно истлеет? Разве не проще радоваться тому, что есть, искать гармонию в себе, в окружающих, и жить одним настоящим моментом?" — размышлял в юности Эмилио. Ему не было жалко ни себя, ни других. Он считал жалость, как самостоятельную, отдельную эмоцию, чем-то вроде пережитка прошлого, абсолютно бессмысленным явлением, излишним проявлением сентиментальных чувств, или же просто банально не умел ее испытывать. Возможно, именно поэтому на него и повесили то дело, в котором он нисколько не был замешан. Ведь ни у кого не возникло бы сомнений, что человек, попавший на патрульную службу по чистой случайности (как он сам выразился в кругу сослуживцев), а не из безграничного чувства справедливости, стремления сеять добро и приносить просветление и благополучие в широкое массы, мог совершить ужасное преступление.

В июне месяце начальник департамента патрульно-уголовного бюро города Флоренции Штефан Хименес выдвинул обвинение в преднамеренном убийстве гражданки Каталины Родригес в адрес гражданина Эмилиано Ван Карбоне, найдя его личные вещи на месте преступления, и ссылаясь на отсутствие у него алиби непричастности к делу. Шеф административно-территориального округа приговорил его к участию в театре смерти, подписав должностной указ, без возможности обжаловать вердикт в порядке судебного разбирательства. Если бы не его приятель Алехандро из соседнего подразделения, вовремя доложивший ему о безрадостном событии, то Эмилио вскоре бы задержали сотрудники бюро тем же днем.

В конечном итоге, в своей новой жизни, он стал тем, кем они хотели его видеть. В другом городе дела его шли ничуть не лучше, чем в прошлом. Чтобы как-то зарабатывать на жизнь в условиях государственного розыска, не раскрывая своей личности перед законом, он перешёл черту, подался во все тяжкие, переметнулся на темную сторону и начал промышлять по началу мелкими кражами, а затем и крупными ограблениями, взламывая особняки зажиточных землевладельцев, постоянно рискуя своей шкурой, но по милости удачливой судьбы, всегда уходя с трофеем.

Эмилиано старался не заводить лишних знакомств, ограничиваясь теми контактами, которые имели для него практическую значимость. Хозяин гостиницы на окраине (сеньор Пабло Веласко, замечательный, но порою вспыльчивый человек, временами способный нагрубить), сообщник по темным делам (его кузен Антонио, они с ним в ладах еще с малых лет), сбытчик добытого нелегальным путем Кристиан (не общительный джентльмен, о нем Эмилио знает крайне не много, только то, что его можно найти на Ампле Бланес, постучав три раза в железную дверь и назвав пароль «Валет треф»), информатор Риммон (предоставляет ценную информацию, но взамен просит свой процент), цирюльник и одна особа лёгкого поведения - на этом список его неизменных собеседников закруглялся.

Вскоре после переезда в Сан-Марино Эмилиано снял себе просторную квартиру в престижном спальном районе, но сбережений для ее оплаты хватило лишь на короткий период, поэтому очутившись на улице, спустя неделю некомфортабельных ночёвок в холодных подворотнях, он решил обратиться к своему кузену Антонио Морено, проживавшему на то время на Сан-Мигель, неподалеку от купеческого квартала, за помощью. Антонио не смог отказать своему дальнему родственнику, внезапно появившемуся у порога его дома, в выручающей услуге и разрешил ему временно остановиться под его крышей. Эмилиано был безмерно благодарен ему за это и в свою очередь также помог ему с уборкой внутренних помещений жилья, которые в некоторых местах были покрыты пылью, грязью, таинственными пятнами крови и разбросанными личными вещами. На прямой вопрос: «Откуда у него в доме взялись пятна крови?» - Антонио отвечал украдкой: «Никогда их раньше не замечал. Не нравится – можешь съезжать.» Спустя какое-то время выяснилось, что кузен его, с детства не отличающийся особой податливостью к нормам нравственности, не сильно изменился с тех времен, и промышлял незаконной деятельностью. Эмилиано попросил взять его в свою команду, под его начальством, так как хотел быть чем-то полезным, найти свое новое призвание, да и терять ему особо уже было нечего.

Обучение проходило быстро, нельзя было терять ни секунды времени задаром. Антонио взял себе задачу научить своего неумелого подельника всему, чему он знал сам, но боялся, что у его слабохарактерного родственника может не хватить силы духа, терпения и выносливости для преодоления всего тернистого пути. Однако Эмилиано принял вызов с мужеством и научился подпольному ремеслу без лишних слов и телодвижений. Андерграундный альпинизм почти не вызвал у него никаких трудностей, так как он был изначально подкован физически, а при виде того, как под конец обучения его кузен наловчился виртуозно вскрывать замочные скважины у Антонио отвисла челюсть до пола.

Сходив на пару пустяковых дел вместе, обчистив несколько домов, Эмилиано обзавёлся новыми знакомствами, которые сыграли для него значимую роль в его будущем. Одним жарким, летним утром томящийся от жуткой скуки Антонио Морено предложил Эмилиано поучаствовать совместно с ним в одном крупном деле, дабы нажиться по полной и оставшуюся часть жизни ни в чем себе не отказывать. Нерешительный Эмилиано кусал локти и не знал соглашаться ли ему и стоит ли вообще идти на риск, но после некоторых убеждений его красноречивого кузена, он все же принял его предложение. Вечером того же дня Антонио принес домой чертежи старого банка на Калье Маркес. Они изучали их всю ночь, нашли лазейку в архитектурном устройстве и составили план действий на предстоящую операцию. Следующим днем, сходив в банк, и лично во всем удостоверившись, они повторили свой визит, но уже поздней ночью. Взобравшись в здание через вентиляционную шахту, они прожгли термитной смесью главный сейф, затем вытащили оттуда значительную часть золотых свитков и дорогостоящих бумаг, после чего расфасовали их по мешкам. Внезапно крюк с канатом сдуло сквозным ветром из вентиляционного люка, и он с дребезжащим звуком упал на мраморный пол. Услыхав шум в соседнем помещении, сторож проснулся от чуткого сна, и мигом прибыл из главного вестибюля к источнику странных звуков. От неимения иных вариантов, они незаметно вырубили его одним из золотых свитков, треснув им ему по макушке, после чего сторож повалился на пол. Ситуация выходила из-под контроля. Напряжение начинало нарастать. Закинуть крюк обратно в вентиляционное отверстие не удавалось, как они не старались. Пришлось одолжить ключ у охранника, сняв его у него с серебряного кольца-застежки на брючном ремне, и выйти через главную дверь в фойе. Час был все еще поздний, но уже начинало светать, улица пустовала, а город спал и видел сны. Они стремительно пошагали к дальнему переулку, переходя через проезжую часть дороги на другую пешеходную сторону, как вдруг из-за угла административной постройки выскользнул патруль городской службы контроля тихого часа. Блюстители правопорядка в ту же секунду заметили нарушителей, просекли их чёрное дело и вмиг рванули за ними с ожесточенными окриками. Конспиративная компания, обливаясь седьмым потом, мчалась к отдаленному, невиданно торжественному закоулку сломя голову, но назойливые преследователи ни в какую не хотели отставать. Эмилиано пронырливо перелез через ограждение вместе с мешком добытого непосильным трудом, и повис на возвышении бетонированной ограды. Антонио все еще плелся позади, волоча также за собой два потрескивающих по швам от золота мешка. Расстояние между ними стремительно сокращалось, и сердце Эмилиано бешено колотилось. Кончики пальцев рук вдруг начало ощутимо покалывать, и он чувствовал как они постепенно немеют. Он увидел как сверкнуло дуло мушкета кавалериста, и в следующую секунду раздался звонкий звук выстрела, пуля угодила Антонио в икроножную мышцу, и он скорчив болезненную гримасу, мысленно пустив слезу, бросил один мешок, набитый битком трофеями, на пыльную брусчатку, оставив там же свои непыльные мечты о вечном отдыхе на берегу у моря, и ускорил свой темп бега, но этого все равно было недостаточно и он двигался слишком медленно, так как стал хромать вдобавок ко всему на одну ногу, заливая кровью всю плитку за собой. Кавалерист наставил прицел на Эмилио, и в последний миг он рефлекторно соскочил с ограждения, когда пуля едва не задела его голову, с неистовым свистом проскользнув мимо. Промедление Антонио стоило ему жизни. Судорожно сматывая удочки на всех парах, Эмилиано расслышал позади себя еще один тревожный звук выстрела за заслоном и тягостный, гулкий шорох затухающей жизни кузена.

Эмилиано тяжело переживал утрату своего соратника, но не собирался останавливаться на достигнутом. Через несколько дней после того, как кузена Антонио не стало, информатор Риммон, который знал город как свои пять пальцев, вместе со всеми его подворотнями, закоулками и разношёрстными местными жителями всех мастей и поприщ, сообщил Эмилио новые полезные сведения. Выяснилось, что на окраине города в кошерном особняке проживает один съехавший с катушек ученый-алхимик, который целыми днями играет в настольные игры со смертью, пытаясь поставить ей шах и мат, но в данный момент он уехал из города по личным обстоятельствам, оставив свое имущество без присмотра. Молодому пытливому исследователю перепало нехилое наследство от его родителей (которые, к слову, тоже были учёными и даже получили государственную премию за первооткрытие определенных редких химических элементов), и в его благоустроенном частном доме вполне могут наличествовать драгоценные предметы для сбыта.

Днём позже, Эмилио, вооружившись канатом с крюком, альпинистским снаряжением, отмычкой и сумкой для добычи, проник в особняк алхимика через окно веранды на втором этаже. Выйдя из спальной комнаты, в которой он очутился первым же делом, он переместился в длинный, темный, прямой коридор, и стал осматривать различные картины на высоких стенах, облепленных багровыми обоями, и предметы искусства на гипсовых постаментах. Там ему приглянулась одна антикварная, фарфоровая, белоснежная ваза с орнаментальными узорами морской волны вдоль ее основания, внутри которой мостились увядшие розы на длинных, блёклых ножках с колючими шипами. Он пронырливо завернул сосуд изящной формы в обшарпанный, льняной мешок, предварительно небрежно швырнув цветы на паркетный пол. В остальном же все вещи как в коридоре, так и в спальных апартаментах были полным барахлом. Однако Эмилио решил не делать поспешных выводов и не сдаваться, поэтому продолжил свои поиски. Скитаясь пустыми, темными, прохладными коридорами, оглядываясь в оба глаза по сторонам, он набрел на загадочную, старомодную, потертую дверь, повсеместно окутанную липкой, серебристой паутиной, примечательно выпадающую из общего фона дизайнерского оформления интерьера, таившую за собой нечто совершенно секретное. Он на мгновение заглянул в неизвестность, но в тот же миг резким движением захлопнул дверь. В темном подсобном помещении в углу потолка ютился здоровенный паук. Зловещий звук удлиненных, мохнатых, шуршащих лапок паука, коварно заплетающего ловушку для очередной своей новоявленной добычи, скребущегося в кромешной тьме порывистыми движениями по витиеватой паутине, раскачивающейся от сквозного ветра, терзал его вопиюще-чуткий иррациональный слух. Неподалеку от пыльной кладовки, которая находилась правее от кухни, он заметил лакированную дверь из красного дуба. Переместившись вовнутрь, перед ним предстал просторный рабочий кабинет, вероятно, усопшего отца алхимика, либо же теперь его собственной. Комната была налита беспросветной тьмой, поэтому он приоткрыл занавески, чтобы свет проникал в нее. В правом углу, правее от рабочего стола, он увидел небольшой стальной сейф, замок на котором был не замысловатым и легко поддался взлому. Записи блокнота, что находился внутри сейфа, сильно озадачили Эмилио, но энтузиазм алхимика он все же оценил и на всякий случай прихватил с собой маленький пузырек с мутной, пурпурно-перламутровой жидкостью внутри. Спустившись на первый этаж, он вышел в гостиную, в которой приятно пахло цветами гвоздики и корицей, после чего вдохнул воздух полной грудью. Внезапно до его органа обоняния донесся едкий, терпкий смрад разлагающегося трупа. Повернувшись в сторону левее от себя, он в один миг обомлел, увидев на диване неподвижное, окровавленное тело с неприкрыто, резко выступающей рукоятью кинжала из груди. В ту же секунду в главную дверь раздался зычный стук, который постепенно усиливался в сильное тарахтение, и затем выломав дверь, в залу ворвались люди в патрульно-служебной форме, вооруженные мушкетами, представители вышестоящего министерства. Их строгие голоса скомандовали немедленно сдаться закону, но Эмилио ослушался, и вихрем помчался по ковровой парадной лестнице наверх, попутно ощущая свист пуль, стремительно проносившихся мимо его ушей. Закрывшись в одной из комнат на втором этаже, ему чудом удалось улизнуть через открытую террасу, спустившись по подвешенному канату с крюком на чугунных перилах.

Тем же днём Эмилио вернулся в свое убежище в задрипанной, съёмной гостинке в не самом благополучном районе города, на самой его окраине, неподалеку от торгового тракта, в севере от центральной улицы. Он был безумно зол на Риммона, который, с высокой долей вероятности, предал его и намеренно заманил в засаду, выдав патрульным его местонахождение.

— Сволочь! Падаль! — вопил Эмилио, разъяренно сметая все на своем пути, даже разбив добытую тяжким трудом антикварную вазу, случайно невовремя попавшуюся под руку. — Найду и убью гада!

Мигом выхватив из внутреннего кармана своего летнего пиджака небольшую записную книжку в переплете из искусственной кожи темно-бежевого оттенка, он неистово, с громким шелестом перелистывал страницы, в поисках нужного контакта. Наконец отыскав имя Луиджи (его давнего знакомого, неплохо сведущего в подпольных делах) на пожелтевших страницах, он запомнил адрес его дома, после чего с невозмутимым видом направился к нему. Нарыв сведения о Риммоне, выяснилось, что он был хорошо знаком с кузеном Антонио и даже был когда-то его лучшим другом. Однако это нисколько не оправдало его в глазах Эмилио, поэтому поздней ночью он натихую наведался к нему домой. Подлый предатель Риммон безмятежно спал в своей кровати, словно младенец, видя сладкие сновидения, расплываясь в гнусной самодовольной ухмылке. Эмилио, будучи предельно прытким и горячим юношей, придушил Риммона в ту же ночь его же подушкой, выхватив ее у него из-под затылка.

С того времени прошел ровно год. Много всего произошло за этот период, но ничего такого, о чем следовало бы сожалеть и делиться переживаниями со сторонним наблюдателем, да и если бы даже его кто-то начал выпытывать, то он всё равно бы ни за что не сознался. Хоть Эмилио и не мучила совесть, а карманы его и того лучше, от бабла ломились, и он должен был бы в теории радоваться тому, что он жив, невредим и свободен на воле, словно величественный орел, грациозно порхающий в синем небе, взмахивая крыльями над горными вершинами, но он почему-то этого делать не мог и не испытывал чувства триумфа, даже наоборот, на душе у него скреблись кошки, как будто бы ему чего-то не хватало для полного счастья.

Мысли копошились в его голове, словно черви в рыболовной банке с сырой землей, опасаясь дневного света, стараясь зарыться глубоко вовнутрь. Полноватый мужчина, всё ещё сидящий правее от Эмилио, лениво ловящий мух ртом, что-то нашептывающий бармену на ухо и умело разделавшийся с двумя бокалами пива, преступая к третьему, вдруг ни с того ни сего заговорил:

— А вы знаете, жизнь она ведь, как вода, всё время от нас ускользает сквозь пальцы, сколько ты ее не лови. Вот я со своей супругой восемь лет в браке прожил, даже ребенка на третьем году совместной жизни завели, а она взяла под конец, забрала вещи, да и ушла от меня к другому.

— Да что вы говорите? Быть того не может!

— А вот оказывается всё-таки может, как видите. А ведь сын наш только-только в школу пошел…

— Минутку, а не ты ли мне часом вчера говорил, что у тебя дочь от темнокожей азиатки? — вмешался бармен.

— Господи, Рикардо! Какая еще дочь от темнокожей азиатки? Ты как с луны свалился, ну в самом деле! Я сказал тогда, что темная ночь мне как дочь, и с ней одной бы играл я в прятки. Затем упомянул, что Фабрисио, мой сосед по дому, женился в прошлом месяце на азиатке.

— Твой трёп в нетрезвом виде попробуй разбери поди без переводчика. Это я ещё много слов правильно растолковал. Попросишь кого-то из посторонних поведать, о чем ты мусолишь тут, так он и запнётся в смятении на ровном месте. А мне ещё бокалы нужно протирать, да полировать, некогда тебя от галантных посетителей отгораживать, смекаешь?

— Ну так и протирай! Чего приклеился, как банный лист? Отвлекаешь только нас от беседы задушевной с незнакомцем достопочтенным.

— Всё-всё. Ухожу.

— Ну так вот. Сын наш, Игнасио, только-только в школу пошел, такой чудесный мальчик, и как я его один теперь растить-то буду?

— Да. Ситуация не из лёгких. Ну образование ему оплатите, хлебом-солью накормите, мудрости в голову положите, а там уж как-нибудь сам да вырастит.

— Эх, верно всё, да вот только по супруге Веронике я все равно тоскую. Да и наш Игнасио совсем без нее распоясался. За собой не следит, уроки делать не хочет. Даже банально кровать за собой не может заправить, сколько бы я его не уговаривал.

— К каждому свой подход нужен. Вы на него главное не давите. Он всё сделает, когда сам поймёт, что это для его же блага.

— Да, пожалуй. Заболтались мы с вами что-то. Пойду я, наверное, а то час уже поздний.

— Всего хорошего вам!

Допив свой холодный виски, он покинул немного тесноватый, но зато довольно уютный бар и направился вдоль многолюдной аллеи через сквер к главной площади. Бледная кожа отдавала болезненной вялостью и пылала летаргической тщетностью бытия на его лице. На его длинных, засаленных волосах цвета вороного крыла, частично видимых из-под накинутого на голову капюшона изношенного пальто, на тусклом свету фонарных огней проглядывались крупицы перхоти. Он плыл по темным переулкам как рыба в воде, отлично изучив всю извилистую, глубоководную местность. Ползал по широким проспектам, неистово страшась своих удлиненных, вечно искажающихся теней в зеркальных витринах. Парил будто бы приведение, отстраненное от всего мирского и извечно незримое. В конце концов очутился среди гудящей толпы в зрительном секторе на площади под открытым небом.

— Дамы и господа! Мы рады вас всех приветствовать на нашем легендарном, ошеломляющем, грандиозном, смертельном шоу! Только сегодня самые отъявленные преступники и негодяи со всего королевства будут испытывать свою фортуну, вращая колесо судьбы. Кто знает, возможно, кому-то из них сегодня улыбнется сказочная удача, боги сжалятся хотя бы одним над несчастным и счастливчик получит вожделенное помилование, — в чём я очень сомневаюсь, — украдкой пробормотал себе под нос ведущий, — выбив его на барабане, обставив злодейскую судьбу в ее же нечестной игре. Что касается остальных заключенных — их ждёт заслуженное и неизбежное наказание — свидание со смертью.

Публика на площади взорвалась бурными овациями, свистом и неразборчивыми выкриками. Организатор продолжил речь.

— Сегодня у нас в программе: метание ножей, прыжки в пасть льва, хождение по канату, ныряние в бассейн с пираньями и море иных представлений, не менее занимательных. Впрочем, вы и сами всё очень скоро увидите. А пока советую вам запастись попкорном и охладительными напитками, потому как вскоре здесь будет очень жарко, мы вернёмся к вам после маленькой паузы.

Ведущий ушел за кулисы, завершив вступительную речь, включившись в работу своей команды над приготовлениями следующей части программы. Эмилиано терпеть не мог попкорн, поэтому взял себе соленные орешки в магазине рядом с пиццерией и вернулся на свое прежнее место, приткнувшись в последнем ряду, между дряхлым, невыразительным, опоясанным широким кожаным ремнем, пахнущим дешёвым одеколоном мужчиной с блистающей лысиной на свету прожекторов и пожилой женщиной в старомодной шляпе, черном пальто, с миниатюрной собачкой на руках. Ведущий вернулся.

— Напоминаю вам, дорогие зрители, что если по случайному стечению обстоятельств все сегодняшние участники театра не захотят попытать удачу в нашей лотерее и выберут лёгкий путь, то наши профессионально обученные сотрудники всегда смогут развлечь вас, без риска для их жизней. Итак, первым у нас в списке идет любитель взяток, пойманный с поличным неделю назад, бывший начальник патрульного департамента Флоренции — Штефан Хименес, ух, важная персона, давно таких у нас не было, — облизавшись произнес коварный ведущий. — Брать взятки – это тяжкий грех, господин Штефан. Вас взяли на эту должность, чтобы вы боролись с коррупцией, а не поддерживали ее. Да решится ваша дальнейшая участь самым беспристрастным нашим судьей, колесом судьбы. И да начнется Карнавал Смерти! — ведущий раскрутил колесо. Непрерывное вращение длилось, казалось бы, вечность, затем плавно прекратилось — стрелка показывала на ячейку со львами.

Ни для кого не секрет, что в общей камере заключенных был специальный звонок, в который любой из них мог в любое время позвонить, если хотел выбрать добровольную, безболезненную смерть, вместо азартной игры в рулетку. Когда кто-то в него трезвонил сотрудники театра выкатывали на трибуну стол с флаконами яда и передавали один лично в руки подсудимому, после чего жертва выпивала его и отдавала душу богу. Только вот выполнить этот нехитрый обряд после того, как вердикт уже вынесен колесом судьбы было невозможно.

Патрицио Сальваторе, увидев как его давнего друга, бедолагу сера Штефана, осуждённого за найденный в нижнем ящике рабочего стола его личного кабинета конверт с деньгами, всученный ему тем же днем секретным агентом министерства по специальному заданию, раздирают на куски разъяренные львы, совсем побледнел, сознание его ужаснулось, голова закружилась, а сердце провалилось в пустоту. Глаза вдруг помутнели, в них отразилась тлеющая надежда и страх перед вечностью. Судорожно ухватив колокольчик потеющими ладонями, он, надрывно теребя им, оповестил всех о своем намерении отдать концы сигнальным звоном, не способный более терпеть мук моральных и духовных. Надзиратель недовольно на него посмотрел. Из зала раздался исступленный хохот. Через несколько минут к нему подошёл заведующий театра смерти и вручил ему флакон с ядом. Выпив залпом все содержимое флакона, ослабевший до потери сознания человек повалился на пол. Он какое-то время содрогался в мучительных конвульсиях предсмертной агонии, затем издал жуткий, душераздирающий, истошный стон, после чего камнем застыл замертво.

Через секунду отравленное тело вдруг начало ежесекундно раздуваться, словно тесто на дрожжах, затем лопнуло, как шар перекаченный гелием, опрыскав первые ряды влажными, багряно-красными лепестками благоухающих цветов, собранных в изысканные букеты из ошметков внутренностей и сгустков запекшейся крови. Внезапно изувеченный труп пошевелился и начал подниматься, издавая устрашающие, омертвленные звуки. На лице организатора отразился цепенеющий ужас. Из зала раздались пронзительные женские вопли отчаянья. Жертва исказилась, выливаясь в богомерзкую форму — внутренние органы восстановились, вскипая и переплетаясь витиеватыми узорами вокруг костей. После чего существо, проломив прутья клетки, бросилось в толпу, возгораясь жаждой мести, истязая первых же попавшихся зевак. Тени задорно выплясывали чечётку, отдавая дань пресловутому небытию. Каждый стук каблуков лакированных черных туфель попадал в такт затухающим во тьме сердцам.

С тех самых пор правительство отменило публичные казни новым законом, ссылаясь на недостаточную безопасность подобных мероприятий. Некоторые очевидцы утверждают, что никакой мифический монстр в тот вечер не буйствовал на площади, а вместо него причиной беспорядка стали разъярённые львы, странным образом выбравшиеся из клеток. Как бы там ни было, грешники понесли наказание за свою жестокость, а общество раскаялось в своем поведении, осознав важность эмпатии и сострадания.

Занавес опустился. В зале повисла напряженная тишина, натянутая, словно струны на виолончели. Публика со скучающим, отсутствующим, сонным видом, с чувством будто в лесу что-то сдохло, с застывшем на лице выражением вопросительного знака, продолжала смотреть на сцену, прожигая взглядом плотную черную ткань занавески, в ожидании появления неизвестного волшебства, в виде джина из бутылки, полураздетой русалки или золотой рыбки. Мужчина, который громко кашлял в крайнем ряду последние тридцать минут, наконец-то притих. От чрезмерного количества томатного сока, использованного для реализма финальной сцены, чувствительного молодого человека, сидящего ближе всех к трибуне, давно сроднившегося с постановками в духе высокой трагедии, начало с души воротить, дискомфорту его кишечно-желудочного тракта также любезно способствовал бутерброд с варенным яйцом и сыром, съеденный на антракте. Полноватая женщина в бальзаковском возрасте, любительница изрядно пошелестеть пакетом с закусками, все время скулящая своему кавалеру о слабых спецэффектах и никудышней игре актеров, поперхнулась вяленой рыбой. И лишь один единственный смельчак, вдоволь пресытившийся конвейерными пьесами, вдруг громко, восторженно зааплодировал, даже приподнявшись со своего насиженного места, узрев нечто из ряда вон выходящее и своеобразно экзотическое, в глазах его сияющих, слегка прищуренных от плохого зрения и приглушенного освещения в зале, полузакрытых веками от усталости в вечерний час, читалась респектабельность, а уголок рта был малость приподнят в загадочной ухмылке. Спустя несколько секунд с запозданием включившись в устоявшийся процесс, зал подхватил его неистовый порыв, залив душное театральное помещение бурными овациями. Актеры и организаторы представления вышли на сцену и поклонились публике. Зрители стали подниматься со своих мест, желая поскорее вернуться домой, попутно вдохнув свежего воздуха. Седовласый Эмилиано Ван Карбоне, накинув капюшон зимней вельветовой куртки на голову, устремился к выходу, беззастенчиво расталкивая вялотекущих прохожих.