Тайна старого дома

Ночная терраса

Горечь.

Этот неприятный привкус на языке. Вкус пустоты.

Сознание такое тяжёлое, что сложно пошевелиться физически.

И все же… надо.

Тело плохо слушается, как будто чужое. Оно не противится, но настороженно исполняет команды.

Кушетка скрипит деревом и подушками, продавливаясь, когда ноги спускаются вниз. Кругом ночная мгла, тихий стрекот кузнечиков и цикад, луна освещает тихую траву, а в небе за крышей террасы рассыпаются десятки звёзд.

— Наконец-то.

Тихий мужской голос звучит неспешно и удовлетворенно. Его обладатель, вышедший на террасу, щёлкает зажигалкой, а затем выпускает облако дыма. И, прищурившись, смотрит прямо в душу.

Сознание противится этому образу. Оно будто пробуждается и восстаёт. Мышцы напрягаются, пульс учащается.

Но вокруг лишь тьма и холодные звёзды, танцующие вокруг своих чёрных дыр.

Что-то внутри жаждет сорваться и вернуться в небытие. Закрыть глаза, стереть все вокруг. Не слышать, не видеть, не чувствовать. Вновь остаться в полном оцепенении с легким привкусом горечи.

Причина неясна. Это какой-то внутренний позыв. Интуитивный.

Луна приветливо освещает траву. Цокот убаюкивает, сигаретный дым почти неощутимо разносится по воздуху.

Мучительная жажда приходит на смену горечи. Чего-то не хватает. Устойчивости. Мысленные усилия не дают результата. Приходится смириться. Принять происходящее. И луну и траву и цокот.

В эту же секунду свежий воздух приятно наполняет лёгкие, в тишине слышен глубокий вздох. Выдох слегка дрожит.

Взгляд возвращается к молчаливому образу.

Воспоминание о саде

Голова.

Как же раскалывается голова.

Тело дрожит где-то внутри, в грудной клетке, в животе, в голове, в мышцах.

Принятие происходящего не загасило внутреннего опустошения. Только усилило. Противоречие раздирало изнутри и обычная, последовательная, объяснимая логика не в силах была разрешить его.

Камин, разгораясь, не мог унять эту дрожь. Языки пламени, переливаясь и танцуя, и мерный треск поленьев не спасали. Это угнетало.

— Я не понимаю, — сдавшись, наконец, прозвучал чуть хриплый голос.

Мужчина, сидящий в кресле, поддался вперёд с интересом и сочувствием.

— О, я и забыл каково это, — участливо произнёс он и коснулся плеча.

— Каково что? — голос почти зазвенел от необъяснимого отчаяния.

— Вспоминать.

Легче закрыть глаза.

Что же произошло?

Трудности. Их было много. Цели. Их тоже всегда хватало. Таких, настоящих. Не тех, что выписываешь в список желаний, чтобы оставить в записной книжке в качестве мотивации и благополучно позабыть. А тех, которые неотступно двигают вперёд. Хочешь того или нет.

В стремлении за этими целями иногда исчезает общая картина. И иногда сомнения одерживают верх.

Но все вышло. Цели были достигнуты. Верно?

Воспоминания услужливо раскрываются. Вот почётное звание заслуженного работника на любимой должности. Вот счастливые признания в любви. Вот победы в конкурсе по фотографии и рисункам. Вот давно искомая и собираемая коллекция любимых фильмов.

Все это есть. И в то же время нет.

— Я как будто потеряла что-то важное. Но в то же время не теряла этого. Я все ещё всем обладаю, не не владею этим. Это так… тягостно.

Где эти фильмы? Где эти грамоты и фото? Где рабочий жетон? Это сводит с ума. Столько усилий и достижений, чтобы в руках в итоге осталась лишь раскалывающаяся голова?

— Я победила свои страхи! Я завоевала все награды, о которых мечтала! Я купила те самые туфли! Я подарила любовь и получила ее взамен! Но отчего сейчас я не чувствую, что обладаю всем этим?

Слёзы предательски стекают по щекам.

Награды настоящие. Туфли все ещё не испортились. Чувства все ещё сильны. И весь этот сад чудесных цветов радости и гордости, даже печалей, так далеко, как какой-нибудь волшебный сон.

— Почему?

— Потому что все, чем мы в итоге обладаем это память и смирение, — вздохнул мужчина. Но в целом его голос не менялся. Спокойный, неспешный и сильный. Он откинулся на спинку кресла и перевёл взгляд на огонь. — Не важно, проиграли мы битву или выиграли.

— Но тогда все теряет смысл!

— Разве?

И вновь его взгляд пронзительно смотрит в самую душу. Даже беспокойное отчаяние затихает. А его голос на мгновения становится особенно живым.

— Это жизнь, — замечает он вновь расслабленно и неспешно. — Она удивительна, многогранна, порой строптива, удачлива и сложна. Все, чего мы на самом деле опасаемся — так это совершенной ошибки. Но вся суть в том, что нет ошибок. Есть только путь. И есть мы сами.

Огонь понемногу успокаивает боль, растворяя ее в пламени.

Восходящее солнце

— Я не знаю кто ты и где я.

— Зови меня Джей Мур, — мужчина усмехнулся. — Теперь я предпочитаю использовать первую букву своего имени. Мы… в доме, как видишь.

— Я пыталась выйти, но все двери заперты. Нужны ключи. Отдай их мне.

— Но у меня их нет, — возразил Мур.

— Как?

— Обыщи меня, если хочешь, — невесело улыбнулся Мур и отпил из низкого стакана.

— Но я ведь как-то здесь оказалась! Я очнулась тут!

— Этого я не знаю, — вздохнул мужчина. — У каждого своя причина.

— Но я не хочу быть здесь! Меня ждут дела. Сейчас же выпусти меня!

— Я не могу этого сделать, — строго отозвался он и свёл брови, затем смягчился. — Каждый сам должен найти свои ключи. Это все, что я могу сказать.

Какой несносный болван! Тем ни менее, к нему тянуло. Не то, чтобы он обладал особым обаянием. Но от стен как будто веяло глухим одиночеством и холодом. Рядом с Джеем Муром это чувство рассеивалось. Хотя неуютность не желала уходить.

— Я даже не знаю, кто я.

Мур внимательно взглянул в глаза.

— Ты боишься. Слишком боишься, — он отвёл взгляд. — Просто признайся себе в этом. Прими то, что чувствуешь. Так всегда легче разобраться.

— Я не готова чувствовать, что вновь на нуле, — вздох, а глаза вновь проще сомкнуть. — Я не готова потерять… все. И оказаться во тьме. Я не выберусь оттуда снова.

Единственный путь дальше это признание провала и мучительная гибель надежд, планов и достигнутого?

От мыслей отвлекает шорох. Мур останавливается рядом и сжимает ладонь. Его лицо в мелких морщинках, заметных теперь, ещё молодо. Глаза светлые, глубокие, пронзительно смотрят. Рука тёплая и крепкая.

— Тебе не стоит беспокоиться об этом. Ведь у тебя есть ты сама. Это главный ресурс, который никто не отнимет.

Эти рассуждения сменяют тягостность на просветление. Это ведь и в самом деле так. Все результаты — плод собственных стараний, чувства остаются в груди, они никуда не делись. Все что надо всегда внутри.

Главный человек, который в силах поднять с колен — ты сам.

Белое на белом

Душно.

Голова идёт кругом от происходящего, тело устало от волнения и борьбы. Ещё бы понять, с кем или чем идёт эта борьба.

Все кружится и вязнет в смутных образах. Они сменяют друга друга в настойчивом калейдоскопе и не дают прийти в себя. Только лишь свыкаешься с одним, другой незамедлительно приходит на смену и выбивает почву из-под ног. Они душат, пугают, сжимают в тиски. Иногда осознанность и ясность разгоняют их, расставляют все по своим местам и озаряют происходящее. Но потом образы вновь одерживают верх.

Тяжело просыпаться. Даже на мягкой постели.

В доме полно комнат, они пышно и роскошно обставлены, но выглядят нетронутыми. Это немного жутко.

— Мне никак не удаётся выспаться.

Мур все время сидит в гостиной. Услышав уставший и хриплый голос, он смеётся. Как это бессердечно! Интересно, спит ли он сам? Странный вопрос, конечно, он должен спать.

— Ты все ещё цепляешься за это все… — догадывается он.

А что значит «не цепляться»?

— Как будто мы в силах выбирать свои сны! — голос слегка возмущён, а пальцы сжимаются в кулаки бессильно.

Он перестаёт криво улыбаться. И вновь погружается в полумрачную задумчивость. Кажется, у него есть только два этих состояния.

— Хочешь чаю?

— Что?

Откуда-то появляется сервиз. Аромат разносится по комнате, разгоняя дурноту. Мур протягивает чашку с блюдцем и расспрашивает о снах. Рассказ из краткого и сдержанного становится эмоциональным и отчаянным. Собственный голос отдаётся нотками бессилия.

Но самое занимательное происходит потом. Слова, срываясь с губ, будто выплескивают все, изгоняя демонов из сознания. А вместо них все наполняется горячим чаем.

За окном незаметно вновь становится темно. А сонность не пугает так сильно.

— Ты пойдёшь спать?

Мур отрицательно качает головой и возвращает взгляд к огню, зажигая сигарету.

— Посижу у огня.

Что ж, как угодно. Почти у двери стук каблуков стихает на минуту, а взгляд вновь оборачивается к мужчине. Но слова остаются невысказанными.

Ночь проходит гораздо спокойнее прошлых. Наутро память подкидывает минувшие сновидения. Теперь мутные образы полны лунного света, мягко струящегося и обволакивающего. Он баюкает и хоть и остаётся неясным, но несёт светлую мягкость. Он похож на колыбельную, заботливую и нежную.

Нидерландские поговорки

Скоpо pассвет, выхода нет

Ключ повеpни и полетели

Hyжно вписать

В чью-то тетpадь

Кpовью, как в метpополитене:

"Выхода нет"

Выхода нет - Сплин

***

— Твои сигареты, кажется, столетней давности. Любишь стиль ретро?

Мур поднял брови.

— Это самая современная упаковка.

— Такие курили в прошлом веке. Я видела на курсе исторической экспозиции.

В ответ на весёлые слова лицо Джея Мура окаменело и побледнело. Его пальцы с сигаретой опустились на подлокотник с вензелями, а лёгкие выпустили светлый дым.

— Прошлый век, — пробормотал он севшим голосом и мрачно и расфокусированно уставился в камин. — Я потерял счёт времени…

— Ты просто стал вне времени.

Поправка, сама пришедшая на ум. Зачем она ему помогает? Этот человек не похож на сумасшедшего, но кто тогда запер их в этом доме? Откуда у него сигареты музейного образца? Как она сама угодила в этот дом? И если это ловушка, для чего она и как из неё выбраться?

— Знаешь, почему такие сигареты попали в музей? Их невозможно было раскурить.

Мур повернул голову молча. Он был похож на восковую куклу.

— Думали, что дело может быть в составе. Но сама смесь загоралась, пока ее ни скручивали в бумагу и ни ставили печать. Сама бумага и чернила тоже могут загораться.

Джей Мур чуть помрачнел и поднёс сигарету к губам, ее пепельный конец зажегся мелкими искрами с его вдохом. Его взгляд был прохладным и тяжёлым.

— Тогда объяснения не нашли. Говорили, что они прокляты.

— Глупости! — выдохнул Мур воздух вместе с дымом.

— Лишь в одном месте они работали как надо. На самом производстве. Но считается, что кто закурил такие, уже не сможет дышать воздухом.

— И придётся вечно курить? — иронично усмехнулся Мур.

— Есть ещё одна интерпретация. Без дыхания нет и жизни. Человек просто растворялся в дыму и исчезал. Навсегда.

— Ты увлекалась городскими сказками?

В голосе Мура звучит жёсткость и холодность. В тишине кроме его голоса и треска поленьев камина разносится только дым от его тлеющей сигареты.

— Что может сделать дым с железом? — он улыбается печально, кивая на себя.

— Я лишь хочу узнать, кто ты, — голос невольно падает до шёпота и от этого пробирает до дрожи.

Минуты тишины сменяют одна другую.

— Я закончил школу искусств, — Мур говорит спокойно, словно разгоняя наваждение, но сигарета в его руке не в силах развеять до конца тягостное беспокойство. — Потом занимался разной работой. Не всегда законной. Был и оценщиком, и реставратором и банкиром… Если говорить о том, что, на мой взгляд, мне удавалось лучше, — Мур вновь вдохнул дым, — то я бы сказал, что я чертёжник.

Он наклонил голову набок и взглянул чуть хитро.

— С сигаретами из прошлого века, — добавил он с усмешкой.

Аранжировка в сером и чёрном

Удушье.

Вот главное, что чувствуешь. Кроме охватывающего тела дрожью спазма. Кроме неразборчивой мути перед глазами.

А затем вновь все становится ясным, боль уходит, а кости перестаёт ломить.

— Мы почти добрались.

Голос Мура звучит поверх скрежета и топота чёрных теней, отвратительных тварей. Они высасывают все силы, словно червоточины.

Ключи. Надо найти ключи и выбраться.

— Ты истратил всю энергию на меня, — отчаяние и волнение вновь настигают, когда осознание приходит, а на рукаве Джея Мура полоска энергии становится короткой. У них не будет возможности пополнить силы снова.

Надо попробовать ещё раз. Ещё один раз. Они оба это знают и вновь бегут — через комнаты, лестницы, оконные рамы, пробираясь в дальную верхнюю комнату. Коридоры мрачны, они заполоняются дымом, он едкий и кружит голову.

— Этот чертов дым уничтожает наши силы…

— Нет, он и есть энергия, за него мы и боремся.

Что? Отрава, которая заполоняет пространство и которую они хотят уничтожить — и есть причина их сил?

Выходит, они сами отравляются лишь бы превзойти этих тварей, лишь бы одолеть их?

Но какой ценой?

Энергия почти закончилась. Ее иссушили. А эти твари… Неужели это те, кто когда-то превысил норму этой энергии, дающей силы, но превращающей в этот мрак? Неужели когда-то они все были простыми людьми, но по каким-то причинам пошли на эту передозировку, не справившись с искушением или решив сразиться с такими же тенями и остановить катастрофу, но в итоге лишь став одними из них?

Почему они с Муром ещё не стали такими тенями? Похоже, они последние остались. Есть ли у них шансы справиться?

Все скрывается во мраке. Всего лишь странный сон...

— Ты не пойдёшь спать?

Мур отрывает взгляд от камина. Он как всегда сидит рядом с ним и порой иссушает низкий стакан.

— Нет, я больше не стану, — руки невольно обнимают тело. — Мне снятся кошмары. Про мрачных теней, про какой-то дым, про то как мы пытаемся успеть спастись…

— Аа, — отзывается Мур с какой-то странной полуулыбкой понимающе и закуривает. Откуда у него только берутся эти сигареты? — Эти тени ещё вернутся.

Не хочется спрашивать, что он имеет в виду.

Мона Лиза

— Откуда ты знаешь про тени?

Мур перевёл почти безжизненный обжигающе холодный взгляд в глаза.

— Я тоже их слышу.

Шёпот назойливо шуршал в голове. Стоило прислушаться и он становился вкрадчивым и звучным и заполонял собой все мысли.

Голоса заунывно пели. Ласково струились ядом. Звонко и больно били.

То они говорили о безделье и упущенных возможностях, рисуя всевозможные образы прекрасных идеалов — карьерные высоты, денежные богатства, громадная гармоничная семья, увлекательные поездки в дальние страны, уважение, почёт, научные достижения, сотни связанных крючком и спицами безупречных вещей, пройденные километры дорог, грамоты и звания за победы в конкурсах, спортивные награды…

Бесконечная череда, похожая на станицы глянцевого журнала.

То они укоряли за проступки, теперь напротив, без приукрашиваний, с поразительной точностью напоминая о бессмысленных спорах, упреках других или напротив, демонстративном молчании, о бесконечных сравнениях и уничижении собственного отражения. Разве с таким лицом ходят? Его же нужно попроще делать. Слишком надменное.

Говорили голоса и о жажде. О тех моментах, когда тянешься быстрее всех за вкусным пирожным, а потом ешь под сторонние взгляды. Или не за пирожным, а за блокнотом с разноцветными страничками, за подушкой в виде кота или акулы, за руку человека, чтобы вести его с собой. Потому что захотелось.

— Хватит!

«Ну ты же помнишь, как всегда мечтала подняться на Эверест. Каждый год говорила, что завтра начнёшь. А завтра все никак не наступало…»

«А ещё скажи, что не обругала ту несчастную старушку…»

— Но она ведь обманула меня!

«Так на небольшие деньги, подумаешь. Она уже пожилая, а тебе жалко что ли?»

«О, а как ты тогда не взяла домой того котенка?»

— У меня же аллергия…

«Как эгоистично!»

Гул нарастал, а все попытки утихомирить эти нападения проваривались на корню и будто усиливали власть этих голосов.

— Как ты справляешься с этим?

Собственный голос слегка дрожал. Мур чиркнул новой спичкой и зажег сигарету, глядя в огонь камина. Он задумался прежде, чем ответить.

— Я смиряюсь.

— Что?

— Смиряюсь, — он оторвался от камина и слегка улыбнулся. — Ну, не был я никогда святым. Ну и что? Каждый совершает ошибки. Зачем мне оправдываться? Я про себя знаю, что делал так, как считал верным. А ошибки…

Он выдохнул дым.

— Ошибки порой стоят того, чтобы их признать и, возможно, исправить. Но это не важно.

— Да, ошибок нет, я помню.

Вышло немного пародийно. Но с этим шквалом голосов впору совсем отчаяться.

— Вот именно, — Мур улыбнулся и прищурился хитро.

Казалось, он не сказал ничего такого. Но голоса почему-то отошли на второй план. Они перестали так давить. Они практически потеряли реакцию на себя. Они растворялись словно таящий снег.

«Чего ты вообще добилась?»

— Я была собой. Такой, какой хотела быть.

«Да ты себя в зеркало видела? А своё постное лицо? Кто вообще так улыбается?»

— Мона Лиза.

Постоянство памяти

Каким-то образом само собой вошло в привычку сидеть подле камина. Поглядывать на Мура, на сигаретный дым, на огонь, охватывающий поленья своими объятиями.

— Спасибо.

Мур оторвался от своих мыслей и приподнял бровь, будто это был очередной вопрос. Затем он опустил взгляд, вновь расслабляясь и погружаясь в задумчивость.

— Ты так поддерживаешь меня. Хотела, чтобы ты знал.

— Не стоит, — покачал он головой.

Взгляд невольно устремляется к камину.

— Как ты сам не сходишь с ума?

Мур задумчиво вздохнул. Затем поднял взгляд и огляделся.

— Картины.

— Картины?

На стенах действительно в разных местах располагались картины. Многие в своих уменьшенных, но все же прекрасно исполненных, копиях.

— Они напоминают мне о важном. Они не меняются сотни лет. И ещё сотни лет не изменятся. Блистают, занимают человеческие умы и хранят свои истории. Вот, например, «Ночная терраса кафе» Ван Гога, а это «Менины» Веласкеса. В них есть свет и надежда. То что надо, когда камин не спасает.

— И, конечно, «Мона Лиза»?

Легкий смех вперемешку с восхищением зазвучали в унисон поленьям. А обозначенные картины привлекли внимание. Да, это неплохой способ… помнить.

— Конечно, ее улыбка греет меня в холодные вечера, — с ироничной улыбкой отозвался Мур. — Мне приятно быть поводом и твоей улыбки, но, похоже, это все, что мы можем. Нам никогда отсюда не выбраться.

Он вновь прохладно и мрачно посмотрел перед собой.

— Последний раз, когда ключи были найдены, здесь было много людей. И все они обрели некую высшую ценность. Себя, друг друга.

Он взглянул в глаза, отчего-то от этого возникло щемящее чувство.

— Они все смогли выйти, я один остался.

— Но ты же не можешь быть здесь вечно, — попытка пошутить вышла не слишком хорошей. Хотя Мур печально усмехнулся.

— Это на жизнь нам отведены десятки лет. А на смерть… — он закрыл глаза и сделал глубокий вздох. — В прошлый раз тех, кто ушёл, вытащила отсюда любовь. Но мы так и не сблизились достаточно, чтобы ты освободила меня. А жаль. Мне чертовски надоело все это. Я успокаивал себя мыслью, что это место не должно пустовать. Что придёт следующий человек и тогда я смогу освободиться…

Внутри холодит и что-то замирает. Горло сжимает спазм.

— Оставив меня здесь? — голос звучит почти без эмоций.

Мур замолкает и переводит взгляд в глаза. Он пробирается до самого нутра, он пугает.

— Я не существую ради тебя. Как и ты ради меня. Это закон природы.

— Человеческие законы другие, — голос предательски дрожит. С чего бы? Страх? Волнение? Сомнения в собственных словах? — Люди помогают друг другу.

— Да, но это не суть жизни, а ее часть.

— Разве люди не посвящают себя высоким целям? Разве… любовь не противоречит тому, что каждый за себя?

— Знаешь, — немного нахмурившись, отмахнулся Мур, — настоящая любовь там, где люди в силах дать друг другу свободу.

— А по мне, настоящая любовь там, где сердце хранит навсегда тех, кто дорог. Не важно, сколько при этом свободы. Люди могут быть далеко, они могут вообще не знать об этом, но ты хранишь их в своём сердце. Даже если вы больше не общаетесь. Даже если они умерли.

Мур сжал губы.

— Меня, — тихо заметил он, — некому теперь вспоминать. Моя собственная память — вот все, что у меня осталось. Скажи мне, — он чуть наклонился ближе, опираясь на подлокотник, — кому нужен я?

Сын человеческий

Есть люди, которые умом создают себе сердце, другие — сердцем создают себе ум; последние преуспевают больше первых, потому что в чувстве гораздо больше разума, чем в разуме чувств.

Чаадаев Пётр Яковлевич — русский философ

***

— Так ты считаешь, что никому не нужен.

Мур поморщился. Эта смена главенства ролей явно его несильно прельщала. Тем более, что его голос прежде звучал успокаивающе властно, а теперь чужой голос — звонко и резко. Как циркулярная пила.

— И поэтому все теряет смысл, —продолжил голос.

— Какая разница? — взмолился он и неуютно повёл плечами, стараясь не соприкасаться с внимательным прямым взглядом. — Нам это никак не поможет. Я вполне смирился со своим положением.

— Не смирился… — негромко отозвался голос.

Мур вскочил на ноги.

— Да как ты смеешь? Кто ты, чтобы судить меня? Пережила ли ты хоть долю того, что выпало мне? В этом чертовом доме, из которого нет выхода… в полном одиночестве… без надежды, даже без отчаяния…

— Ты так бурно реагируешь, — в голосе скользнуло сочувствие, взгляд заблестел. — Потому что это задевает тебя. Тебя учили быть храбрым, да? Никогда не сдаваться? Не быть слабым? Не иметь права на эмоции?

Мур сунул руки в карманы, устало прикрыл глаза и отошёл к окну.

— Мне страшно, пойми. Страшно остаться тут насовсем. Навсегда, — он сглотнул. Его голос был негромким как туманное раннее утро. — Человек не должен бездействовать. Он должен искать выход, находить решения, действовать. Только…

Он замолк и открыл глаза.

— … только вот я не понимаю, зачем. Даже если я добьюсь желаемого, выйду отсюда — желаю ли я этого? Моя цель — это все, что у меня осталось, но она превратилась в иллюзию за это время.

Повисшая тишина не была тягостной. Скорее пустой и легкой.

Чирканье о спичечный коробок. Шорох шагов, а затем скрип кресла и Мур вновь сидит и смотрит в камин, закуривая.

— Я нашёл успокоение в своей памяти. В своих рассуждениях, — он усмехнулся и бросил хитрый взгляд с ироничной улыбкой и, покачав головой, вновь обернулся к пламени, выдыхая дым. — Забавно, всю жизнь нас учат правилам. Другие люди, обстоятельства, опыт, катастрофы. А в конечном итоге это все какие-то удобные установки… Знаешь, а ведь настоящие, важные вещи совершенно оторваны от жизни, — он расслабленно поднял взгляд и стал блуждать им по стенам и картинам. Остановился на яблоке — элементе на одном из полотен. — Если следовать тому, как действительно стоит, как действительно хочется, мы просто не выживем. Нам необходимо — понимаешь? — необходимо все это, правила, этикет, правила хорошего тона, уловки, обязательства, подписи… Таблички с надписями «опасно для жизни».

Он рассмеялся. И долго смеялся. Весело, задорно, но слегка надтреснуто как скрежет в двигателе, который долго не заводили.

— Если сорвать все эти убеждения можно обнаружить, что под ними ничего нет, или же придумать свои, — Мур прищурился, пряча усмешку в сигаретном дыме.

Вавилонская башня

Дни перетекали один в другой, плавно сменяя друг друга. Дом перестал давить своими стенами словно прутьями клетки. Отчаянная борьба сменилась задумчивостью, рассуждения Мура выбивали из рук острую жажду свободы и заглушали страх, создавая взамен осознанность и рассудительность.

Хорошо это или плохо?

Что лучше — нескончаемый неумолимый адреналин в упрямых поисках ответа, вернее, того конкретного подтверждения ответа, который желаешь найти, не взирая на отданную за это цену — или же полная безмятежность и согласие на любые шквалы, которые принимаешь как данность?

Может, как раз прекращение поисков выхода и есть причина его отсутствия?

Или же напротив, окончательно перестав ожесточённо биться над загадкой, ломая голову и стены, проще найти решение?

Обо всем этом было не страшно думать, пока рядом был Мур. Он мог иронично смеяться, холодно поджимать губы, горько обронив редкую фразу, по которой можно было судить степень его печали в той же мере, сколь и его несгибаемости.

Но он был рядом, это стало таким надежным и простым. Иногда обыски дома щекотали напряжением от поиска злосчастных ключей или же возможностью встретить ещё кого-то. Тогда можно создать целый клуб. Да и игр на троих значительно больше. Но все было тщетным. В новые комнаты и вовсе не хотелось заглядывать. Интерес исследования, стремление покончить со всем, попытки успокоить душу новыми ответами и пониманием происходящего да и просто поиск того, кто их тут запер — все это ослабло и растворялось в череде дней.

Это была не то чтобы скука. Скука наполнена щемящим и гнетущим желанием ее прервать.

Это было ближе к безысходности, но настолько очевидной, что она была лишена накала опасений и неминуемой боли разочарования.

— Знаешь, неудивительно, что ты потерял счёт времени, — кажется, голос становится неспешным и усталым. Она превращается в Джея Мура? Осталось только начать курить как паровоз подобно ему.

Мур вздохнул немного неровно.

— Да уж. Я и не думал, как давно меня не стало и сколько торчу здесь, пока ты ни сказала про сигареты.

Внезапное напряжение захватывает в невидимые тиски. Кровь отливает от лица, а холод внезапно пробирает тело, хотя камин все также резвиться ярким пламенем.

— Я все думаю, — Мур выдохнул дым и повёл рукой с сигаретой, очерчивая в воздухе причудливые узоры и оставляя хвост от окурка. — Уже долгое время я силюсь понять, в чем смысл происходящего, а? Почему после смерти я просто не попал сразу же — куда там — в ад или рай? И это место мало похоже на чистилище. Какой-то перевалочный пункт, вероятно.

Он усмехается и пожимает плечами, иронично улыбаясь и заговорщически взглянув в глаза. А увидев в них ужас, на секунду замирает, а затем смеётся.

Голова идёт кругом… Мур всего лишь призрак… Она все это время общалась с призраком. Горло сдавливает спазм. Но сил бежать нет. Да и есть ли смысл? Страх перед потусторонним кажется совсем не подходящим для ситуации, хотя мурашки покрывают все тело.

— Не стоит беспокоиться. Я не собираюсь пить твою душу или вроде того, — рассмеялся Мур, глядя в камин. Не смотря на смех, в его голосе сквозила горечь. — Прости, похоже, мы обречены. Нам не выйти отсюда.

Неистовое желание заставляет подняться и направиться прочь из комнаты. Это какой-то животный инстинкт, не поддающийся объяснению. Мур немного грустно смотрит вслед, а затем переводит прохладный взгляд на камин и хмурится, прищурив глаза.

Он выглядит слишком обычно. Слишком реалистично. Тело бьет лихорадка. Не та, которая появилась в самом начале или…

С самого первого дня что-то неумолимо тревожило. Ей сразу все это не понравилось. Но постепенно эти интуитивные порывы были заглушены разумностью.

Ну и к чему теперь эта разумность?

Она думала, они вместе, они заодно, она считала, что раз уж Мур сумел примириться со своим положением, то и она должна.

Но он… Если он действительно призрак, ему и правда некуда спешить. Может он и в самом деле привязан к этому дому. А она… Ему выгодно, чтобы она была здесь? Что, кроме компании в гнетущем одиночестве можно получить с неё? Может, он хочет, чтобы она смирилась и навечно разделила с ним эту ужасную участь?

Удушье вновь возвращается. Нет, нет, нет. Она не хочет.

Ставни заперты. Двери к выходу не поддаются. Весь день уходит на исследование всех комнат в чертовом доме и дрожи при любом шорохе.

Теперь возможная встреча с нежданной компанией вселяет не надежду, а ужас.

Ничего.

Как и никого — нет худа без добра.

Вечерние сумерки сгущаются, и те же ноги, уводящие утром из каминной, возвращают ее туда. В свете отблесков пламени с удивлением можно обнаружить блестящие глаза Мура и следы от влаги на его щеках. Что это значит?

Он искоса бросает взгляды на появившуюся фигуру, будто пристыженно прячет глаза, опираясь на руку, опущенную локтем на ручку кресла. Но в конце концов с легкой улыбкой выпрямляется.

— Я завидую тебе, — замечает он мягко. — Ты так… неумолима. Прости, что я напугал тебя. Мне не следовало.

Он опускает лицо, проводит по лбу пальцами, словно потирая, но может он просто хочет спрятать взгляд?

— Старый дурак, возомнивший себя Кентервильским привидением, — он усмехнулся в более привычной уверенности и, опустив руку, стал смотреть в камин, — Отчаявшись, я совсем позабыл, что другие могут быть исполнены надеждой, которую я не должен отнимать в собственное пользование.

Что-то, почти неуловимое для слуха, засвистело. Как приятный неуловимый тёплый ветерок. В наглухо закрытом доме?

Наваждение вскоре спало, оставив странный отпечаток на сердце. Мур печально смотрел в камин и его лицо, вероятно, помимо его воли, умиляло.

Искрящийся свист прекратился. Что-то толкнуло вперёд и на пол, какой-то внутренний порыв заставил опуститься рядом с креслом Мура и схватиться за ближнюю ручку кресла как за церковный парапет в момент молитвы.

Джей Мур обернулся, на его лице было волнение и недоумение.

— Я не хочу гнать тебя, Джей Мур. Прости мой страх и останься со мной. Если я могу освободить тебя, я хочу это сделать. Ты дал мне столько надежды, что вправе на неё рассчитывать. Ты заслуживаешь освобождения.

Искрящийся свист вновь поднялся в пространстве и понемногу стих.

В глазах Джея Мура стояли слезы признательности. Его губы тронула искренняя улыбка. От этого вида защемило сердце. Не в силах дальше видеть эту картину, голова опускается на руки, на плечо ложится тёплая ладонь и чуть дрожащий голос со словами благодарности звучит живее всех живых.

Красная комната

— Джей?

Мур словно очнулся от дремы и поднял голову.

— Какая картина твоя любимая? У тебя их столько здесь…

Мур улыбнулся. Один из редких моментов, когда его лицо озарилось.

— «Красная комната» Анри Матисса.

Взгляд сейчас же пытается отыскать названное полотно.

— Ее здесь нет.

— Я видела эту картину. Напоминает Пикассо.

Мур задумчиво поднял глаза.

— Ее глаза на звёзды не похожи,

Нельзя уста кораллами назвать,

Не белоснежна плеч открытых кожа,

И чёрной проволокой вьётся прядь.

С дамасской розой, алой или белой,

Нельзя сравнить оттенок этих щёк.

А тело пахнет так как пахнет тело,

Не как фиалки нежный лепесток.

Ты не найдёшь в ней совершенных линий,

Особенного света на челе.

Не знаю я как шествуют богини,

Но милая ступает по земле.

И все ж она уступит тем едва ли,

Кого в сравненьях пышных оболгали.

Он усмехнулся.

— В ней приятный оттенок, почти малиновый и насыщенный.

— Интересно, есть ли в доме такая, — легкая усмешка слетает с губ, сонет россыпью эха звучит внутри. — Пошли, пройдемся.

Хочется прогуляться, закружиться в танце. Коридоры гостеприимно раскрывают свои объятия.

Одна дверь, другая, третья.

Это шествие превращается в карнавал. Даже Мур качает головой и усмехается. Оживлённый разговор, шорох и стук шагов, скрип дверей сплетаются в суматошный хаос.

Ворвавшись в очередную залу, они замолкли, она оказалась такой громадной, что дух захватывало. Стоящий граммофон поддался ловким движениям Мура и зазвучала музыка. Он протянул руку как давнешний добрый друг и закружил по комнате.

Вечером камин горел ярче прежнего. Тишина на этот раз никак не могла устроиться поудобней, ее постоянно сгонялись с насиженного места разговоры.

Но все же ей удалось вернуть свою власть.

Внезапно что-то блеснуло на полке камина, между стальных прутьев с вензелями, похожее на свет звёзд.

— Смотри, — рука потянулась в сторону вспышки. Мур поддался вперёд и обомлел.

— Это же, — его только что весёлый голос внезапно задрожал.

— Что?

— Это ключ.

На несколько минут все смолкло. Казалось, эта пауза длится вечность.

— Здорово! — радостный выдох, наконец, сорвался с губ, рука потянулась взять предмет, пока он не исчез.

Это и в самом деле был ключ. Довольно большой, больше ладони, тяжёлый, металлический, прохладный и с вензелями.

— Знаешь, как его использовать?

— Вероятно, он открывает входную дверь, — Мур глядел на ключ как заворожённый, по его лицу было заметно его волнение, но оно было неопределенным.

— Ты не рад?

Он поднял взгляд в глаза, в них что-то таилось. Тревога, страх, смятение?

— Ключ один.

Тишина вновь зазвенела. Неясно, сколько она длилась.

— Но…

— Выйти может только один.

Рука протягивает ключ к Муру. Тот не реагирует.

— Ты первая его заметила, выходит, это твой ключ.

— Но как же ты?

Мур молча покачал головой.

— Я не уйду без тебя.

Взгляд снова опускается на ключ. Такой желанный прежде предмет становится теперь источником катастрофы.

Если им воспользоваться… Она вернётся. Она сможет жить прежней жизнью. Обрести свои награды, рабочий жетон, быт, милые радости и горести. Как прежде. Как обычно.

Почему-то яростное желание вырваться теряет своё значение. Вся прежняя жизнь кажется такой далекой…

Ключ в руках способен дать то, что так важно. Но теперь это перестает быть таким ценным. Неужели все это больше не устраивает и хочется все изменить? Тоже нет.

Треск поленьев вновь единственный звук у камина.

Цветущие ветки миндаля

Ожидание слилось в такую тяжёлую гирю, что ее вес стал невмоготу.

Нужно было решаться и действовать.

Ключ нагретым металлом был в сжатой руке.

Мур сидел и смотрел в камин, но было заметно, что он взволнован и не в силах быть погружённым в свои пространные размышления.

— Пойдём, — он повернул голову на зов, — покажешь мне путь.

— Найдёшь сама, — легко отозвался он, отведя взгляд.

— Пожалуйста.

Треск поленьев сменяется скрипом кресла. Мур выпрямляется и подаёт руку, они двигаются в торжественном молчании.

Холл громаден, в нем узкие окошки окон, которые мало освещают пространство. Дверь по центру возвышается до потолка резными узорами.

Они подходят ближе, Мур хочет остановиться, но его рука в цепком захвате. Он поднимает брови.

Ключ со звяканьем входит в щель замка, упирается в его стенку и поворачивается с характерным звуком, заканчивающимся звоном.

Ручка двери поддаётся и та скрипит деревянным звуком, будто одна дверца успела срастись с другой.

Наконец, открывшись, дверь обнажает ослепительный свет. Ничего невозможно разобрать кроме него.

— Что это?

Выдох теряется в пространстве. Неслышимый гул заполоняет собой холл, утопающий в ярком освещении.

— А разве ты так и не поняла? — взгляд Мура блестит и становится холодным. Таким же пробирающим как свет в открытой двери.

Становится не по себе.

Мур выдыхает горько и печально.

— Ты, — говорит он и, хоть его голос трудно разобрать за гулом, его отчётливо можно понять, быть может, по губам, — такая же пленница здесь как и я. Неужели ты так и не вспомнила, что произошло, как ты оказалась здесь?

Брови хмурятся. О чем он? Мысли откапываются назад и силиться зайти за те дни, что она здесь провела, но что было до? Детство, учеба, работа, быт, прогулки, посиделки, походы, тёплая постель. Внезапная боль в теле. Слабость. Гул прохожих. Туман перед глазами. Вновь гул, врачебные халаты, забытьё…

— Ты умерла.

Голос Джея Мура слышен, но сознание отторгает его. Все уходит на дальний план. Гул, свет, Мур, что-то продолжающий объяснять про этот дом, про то, что они оба мертвы, только он давно, а она недавно, про то, что ключ только один…

— Зачем тогда ключ, если… это конец?

Собственный голос, с почти пугающей прохладой и неспешностью, напоминает тон Мура.

— Не знаю. Видимо, что-то должно поменяться, может, прийти какое-то осознание или что-то новое. Мне так и не удалось разгадать, иначе бы и я нашёл свой ключ!..

Мур сжимает плечи, обращаясь с почти яростным внушением. Он будто желает вразумить и отправить в открытую дверь, пока она ни закрылась.

Но его речь прерывается. А взгляд замирает, прикованный к чему-то.

— Не может быть!

Обернувшись, сквозь слепящий свет можно разглядеть очертания балок, стены и резной мебели. На их фоне ярко выделятся знакомый металлический блеск. Сделав неровный шаг, затем другой, Мур засеменил вперёд. Добравшись до стены неверяще коснулся металлических изгибов пальцами и вытащил ключ. Повернувшись, он замер. Его лицо выражало больше недоумение, чем восторг.

Нет, это не конец. Это путь вперёд.

— Пошли?

— Пошли.

Руки сплетаются в надёжное рукопожатие и две фигуры вместе ступают вперёд.

Поток света нещадно слепил.

Гул не прекращался, а лишь усиливался.

Ещё мгновение и исчез и гул и свет и фигуры.