Тайна скрипки

Глава 1

Скрипка, заполняющая молчащий зал своим дьявольски красивым звуком, наполняла умы и души слушателей, не только восторгая их, но и пробуждая в моём разуме поистине отвратные и бездушные желания.

Человек издавна научился наслаждаться музыкой. Это превратило его из простого дикаря в ценителя искусства. Наслаждаться же скрипкой значило наслаждаться звуком вселенной. Ведь именно скрипка стала символом прекрасного, что только мог сочинить ум человеческого композитора. Вот и я находился в мрачном зале, где каждый вздох и каждое сердцебиение вступало в унисон с одним из наиболее ярких примеров музыки — композициям Паганини. Этот скрипач дьявола стал поистине гениальным исполнителем всех времён с выдающимися и новаторскими игровыми способностями, что оказали неизгладимое влияние на дальнейшую музыку. Его произведения способны пробить даже самую густую тьму, заставить преклониться дьявольское зло и наполнить беззвучное бытие вселенной нотами.

В изумлении и сладком предвкушении замолкаю, даже забываю все слова, что только могут слететь с уст. Это не время для слов, это момент для музыки души. Иначе считать нельзя. Это аморально, это невежественно, это греховно! Бессмертная игра, записанная в бесконечности истории, должна почитаться и уважаться, возноситься и умножаться. Она должна быть тем светочем, что даже спустя многие преграды и попытки затмить грязными отбросами эпох приведёт души людского рода в блаженство. Именно за этим пришёл и я. Но наслаждению всё время кто-то мешает. Шорохи, кашель, тихие переговоры, отзвуки из-за дверей зала — всё раздражает, нервирует, выводит из себя и не даёт спокойно предаться временному забвению на волнах струн и нот.

Но самое главное, основная омрачающая проблема, которая своим наличием загрязняет истинный величественный вид музыки — неумелый исполнитель. Ему можно простить то, что не попадает иногда в нужные ноты. Но ему нельзя простить бездушность игры! Это позор, как можно так поступать со скрипкой? Он же позорит божественный инструмент. Просто издевается, надругается и насилует струны и композицию Паганини. Это могут не замечать все остальные. Но это замечаю я. Они пришли, чтобы слушать набор звуков, я же желаю слушать исполнение, способное затмить чувства. А для этого нужна любовь к своей игре. Нужно вложить себя в инструмент, чтобы он раскрылся и заиграл поистине сказочной и живой мелодией. Запомнить правильность игры, ноты и ритм — лишь половина успеха. Именно поэтому у композиторов прошлого получалось создавать такие шедевры — они вкладывали в них смысл своей жизни. А этот человек лишь пустой исполнитель, не видящий главной ценности игры. Мне сложно это видеть, невозможно слышать, а главное — осознавать. С болью наблюдаю за его отстранённостью, даже по лицу понятно, что мыслями он не с музыкой. Гнев и тоска съедают меня изнутри, подогреваемые собственным чувством бессилия, ведь некогда из-за травмы кистей я сам был вынужден перестать играть. Хоть руки почти восстановились, но больше никогда не брал скрипку из-за страха провала. Осталось только слушать других, быть критиком, оценщиком и советчиком, но какие же они бездарности. Позор, а не исполнители! Паршивые отбросы, недостойные прикосновения к классике.

Он заканчивает, композиция уже подходит к концу. На последнем отзвуке весь зал поднимается в бурных аплодисментах. Безумные слепцы, что только могут поглощать всё, что ни предложишь. Кто-то пришёл просто для вида. Хотят показаться более культурными и возвышенными. А смысл, если даже не хочешь понимать суть музыки? Сам факт нахождения здесь практически ничего не даст, но сколько они потом будут восхвалять собственное культурное развитие, как ценителей искусства. Это ценители своей личной персоны, гордыни и тщеславия, алчности и самолюбия.

Вяло включаюсь в волну аплодисментов. Пусть этот бездарь порадует свою игру, не имеющую даже признака чувств.

— Благодарю за внимание! Надеюсь, что однажды я стану таким же великим, как и Паганини! — восторженно выкрикивает этот музыкальный отброс, восторгаясь своим же неумением.

Нет, так не может продолжаться! Таково не может быть. Великим, равным? Твоё место в мусоре, где однажды была забыта твоя любовь к игре. Я не могу позволить такому случиться. Профессиональное чувство бьёт тревогу, заставляет сжаться кулаки. Если допущу его к будущей игре, то предам наследие композиторов прошлого, предам самого себя. Если он видит из себя равного скрипачу дьявола, то я устрою дьявольскую музыку на струнах его души. Хочет внести свой вклад в великое наследие скрипки? Пожалуйста, я помогу ему влиться в музыкальный поток вселенской игры. Он станет неотъемлемой частью тех нот, что играет столь нахально. Человек был призван не только стать творцом музыки, но и инструментом, благодаря которому она зазвучит во всей своей широкой и глубинной красоте. Он зазвучит! Он станет инструментом для «Кампанеллы», «Темы рапсодии», «Каприза № 24» и других произведений Паганини!

— Здравствуйте! Видел вас в зале. Скажите, как вам моя игра? — спрашивает он, когда вылавливаю его после окончания за кулисами.

— Честно? — сдерживаю порывы гнева, и в голосе остаётся только отчаяние. — Не могу похвалить вашу игру. В нескольких местах взяли ниже, чем нужно, но вряд ли для непрофессионального слуха это было заметно. Залу должно было понравиться. Да, вы запомнили правильность игры, но вашему исполнению не хватает чувств и глубины, что появляется только во время душевной отдачи исполнителя своему инструменту.

— Даже так? Интересная мысль, мой учитель что-то такое раньше упоминал. Но я не совсем верю в эту философскую чушь. Кстати, а вы не пробовали себя в роли философа? Вдруг получится лучше, чем музыкальным критиком. А если звучало не так, как надо, то я думаю, что просто инструмент уже расстроен. Вообще скрипка потрепалась, надо заменить. С новой будет лучше, вот увидите!

— Новый инструмент хотите? В нашей профессии нет ничего лучшего, чем старая техника, созданная по былым методам. Знаете, я готов вам помочь. Сам я не играю, но у меня есть прекрасный образец старой скрипки, нужно только заменить струны. Она в замечательном состоянии. Я готов дать вам её и помочь в репетиции. Проверим, права ли ваша теория.

— Правда? Я буду вам крайне благодарен! Предлагаю не тянуть с этим. У вас же сейчас нет других планов на остаток вечера?

— Я свободен. Идёмте… Инструмент не любит ждать!

Он даже по дому начал расхаживать, словно это его владения. Сколько же в этом человеке мерзости?! Смотрю и не вижу повода, чтобы позволить ему продолжать исполнять музыку. Он быстро нашёл инструмент. Из нашего разговора по дороге сюда я понял, что он несколько раз присутствовал на моих выступлениях. Скрипку я не менял, а после травмы поместил на почётное место над камином. Музыкант властно схватил инструмент и стал демонстративно разглядывать творение старых мастеров.

— Поразительная работа! У вас был замечательный инструмент!

Хоть с чем-то наши мнения сошлись. Не думал, что соглашусь с ним хоть в чём-то. Но восхваление прекрасного поистине достойно всеобщей поддержки, даже такими идиотами.

— Только ей не хватает струн! Как же играть без них? Нужны новые.

— Не переживайте, они скоро будут, — отвечаю громко из другой комнаты, подмешивая серьёзную дозу разных снотворных в вино.

— Какие вы струны предпочитали? — спрашивает музыкант, когда я протягиваю уже налитый в бокал напиток.

— Не люблю новые технологии. Для такого инструмента нужны старые технологии, незачем скрещивать эпохи.

— Очень странный вкус! — говорит он, осушая полный бокал. — В музыке вы разбираетесь лучше, чем в вине.

— Возможно. Вы вообще знаете, какие бывают струны? Старая традиция востока принесла шёлковые струны. Но их звучание было не таким идеальным. Сейчас же научись изготавливать их из металлов, что сделало струны устойчивыми для продолжительной игры.

Исполнитель пошатнулся, уселся в кресло и схватился за голову.

— Я себя ужасно чувствую! — сказал он тихим голосом, пока взгляд бесцельно блуждал по комнате.

— Не волнуйтесь, скоро всё изменится. Так вот, про струны. Вы спрашивали, какие предпочитаю я. Считаю, что наиболее приятные струны из живого материала, а именно кишечная струна.

— Вы что-то добавили в вино! — выкрикнул музыкант и, совершив неудачную попытку встать, рухнул на пол.

Я не стал отвечать. Просто решил наблюдать за его потугами подняться, которые не привели к желанному результату. Но было удивительно от того, что он ещё держался. Никогда не имел дела с таким количеством снотворного, так что было сложно предугадать его эффект. Ждать не хотелось, поэтому я взял подушку и прижал к его лицу. Пришлось перекрыть ему воздух и не дать возможности сопротивляться, чтобы ускорить нужное состояние. Немного усилий, и его движения прекратились, а глаза закатились. К счастью, дыхание продолжалось, так что он не погиб. Настало время переходить к главному этапу!

— Где я? — сказал усталым голосом мой коллега спустя несколько часов без сознания.

За это время я спланировал и подготовил всё необходимое. Музыканта же связал у кистей и плеч, а ноги у ступней и колен толстыми верёвками. Чтобы он не мешался своим движением, у шеи и груди привязал его к креслу. Вокруг застелил всё газетами и тряпками, чтобы ничего не запачкать. Кончено, было жалко за кресло, но мебель можно заменить. Сам же надел дождевик и перчатки. Недалеко поставил таз с холодной водой.

— Знаете историю кишечных струн? Часто говорили, что их вырезали из органа собаки или кошки. Это ложь, которая просто получила общую огласку. Просто данный миф как-то выпустили итальянские мастера, чтобы отвести конкурентов от истинного материала. Согласно легенде, давным-давно в горной итальянской деревушке под названием Салле, неподалеку от города Пескаре, в провинции Абруцци, жил мастер-седельник, и звали его Эразмо. Однажды Эразмо услышал восхитительный звук: то был звук ветра, что дул сквозь вывешенные на просушку овечьи жилы. «А ведь из них можно сделать прекрасные струны», — подумал Эразмо. Так появились струны для первых скрипок эпохи Возрождения. Catgut — это тонкая плетеная веревка или струна, сделанная из натуральных волокон или кишок мелкого рогатого скота. Возможно, это пошло от английского cat — кошка, но эта теория неправдоподобна. Термин «catgut» произошел от итальянского слова «kit» — скрипка. Таким образом, термином «kit gut» обозначали струнные инструменты. Со временем, термин трансформировался в «catgut». Другая теория предполагает, что термин «catgut» произошел от известного в то время струнного мастера из немецкого местечка Catagniny. В те времена, многие скрипачи приобретали струн у популярного немецкого мастера. Я же вижу более логичной версию, что «catgut» — это аббревиатура от «cattlegut». Cattle — крупный рогатый скот. Gut — кишка.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спрашивает музыкант, после чего я заклеиваю ему рот.

— Вы правильно подметили, что скрипке нужны новые струны. Так вот они скоро будут сделаны, только вам нужно поделиться своими кишками и немного потерпеть, — отвечаю я, поднося к его животу наточенный нож. — Методика гласит, что кишки вынимаются из тёплого тела, так что убивать вас заранее было неразумно.

Его глаза широко раскрылись от услышанного. Он даже не успел осознать всю серьёзность, когда лезвие без труда разрезало плоть и углубилось внутрь. Донор начал дёргаться от боли и выдавливать крик боли через скотч. Я же был удивлён от того, что не пришлось прикладывать сверх усилий, чтобы вспороть ему живот. Внутренности встретили приятной теплотой, когда я засунул руку в разрез, нащупал кишечник и потянул его наружу. Но к горлу всё равно подступил гадкий ком отвращения. Пронеслась мысль, что происходит поистине дикое зверство. Я заставил себя проглотить то, что уже готовилось горлом выйти от мерзкого зрелища и испортить операцию. С трудом подавил все мысли и продолжил действие. Длинный орган всё больше вываливался из брюха под моим нажатием. Кишки растянулись по полу длинной змеёй, у которой не было видно конца и края. Решив, что больше внутри от него ничего не осталось, я отрезал всю вывалившуюся часть, а обрезки затолкал обратно в кровоточащую полость. Мой гость уже перешёл с крика на душераздирающий плач, а его лицо всё больше становилось бледным. Как же должно быть неприятно смотреть на то, что из тебя вынимают и отрезают часть твоей же собственной плоти. Обычно ты её не чувствуешь, даже забываешь о ней. Но воистину мы осознаём значимость того, что не видим, лишь в тот момент, когда у нас это отнимают.

— Благодарю вас за этот дар. Скоро я получу идеальные струны. Вдумайтесь, музыка скрипки совершенна! Она была и будет до тех пор, пока есть сам человек. Это симфония вселенной. Не удивлюсь, если сам Бог слушает скрипку. Поэтому ей нужны струны из главного божественного создания — человека. Вы отвратительно звучали при жизни исполнением на музыкальном инструмента. Так зазвучите же прекрасно после смерти в качестве музыкального инструмента! Музыкальные инструменты — вот истинные носители красоты, которые достойны жить больше, чем некоторые люди.

Кишечник был помещён в таз с водой. Я же, чувствуя в этот момент сострадание к этому пусть и бездарному насильнику над музыкой, примерно подметил расположение сердца и приставил к этому месту нож. Почувствовал сопротивление, когда лезвие дошло до рёбер, но с новой силой надавил на рукоять, и нож прошёл дальше. Глухой вздох музыканта подтвердил, что я пробил жизненный орган.

Следующие дни я потратил на подготовку струн. Тело я временно поместил в морозильную камеру. Даже не знал, как от него избавиться. На 5 дней оставил кишки размачиваться в воде. Нужно было менять жидкость, чтобы она была холодной. После этого с золой несколько часов их вычищал. Для струн человеческие кишки слишком толстые, поэтому пришлось разрезать их на полоски, чтобы впоследствии получилась нужная форма. Затем их нужно было вытянуть, скоблить, скручивать и переплетать, чтобы образовались тонкие нити. Последним этапом стало отбеливание диоксидом серы, что также придало им сохранность от бактерий, сушка, шлифовка и самое окончательное покрытие оливковым маслом.

Настройка струн в скрипке не была проблемной и уж тем более долгой. Обыкновенное действие для знатока музыкального инструмента. Это был первый раз после травмы, когда я взялся за скрипку. Смычок легко рук на руку, я даже немного отвык от него, но воспоминания быстро наполнили кисти. Как же было радостно осознавать, что навыки до сих пор сохранились. Я посвятил игру своему уважаемому донору. Только сейчас я осознал, сколько блага он принёс своей жертвой. Благодаря ему я вновь взял инструмент и восстановил со струнами музыкальную целостность. Как я наслаждался каждым мгновением игры! Словно вновь окунулся в давно забытые родные воды наслаждения и благоговения перед прекрасным звучанием. Столь чистым и далёким, что оно способно звучать в небесах. Я старался не совершить ни единой ошибки. В отличие от своего уже мёртвого коллеги я понимал смысл этого звука и движений смычка, вкладывал в них свою душу и разум, чтобы слиться с музыкой в едином аккорде красоты. Трупу посвятил я его последнюю отходную игру, кладбищенский реквием по его душе, которая ныне пребывала со мной через эти струны. Я жалел о своём поступке, но при этом благодарил его за то, что сошёл с тропы унижения музыки и даровал мне новый шанс моего исполнения.

Музыкальные инструменты — вот истинные носители красоты, которые достойны жить больше, чем некоторые люди. Эта мысль вновь меня настигла. И правда, ведь носитель бессмертной музыки своего рода тоже бессмертен. Как жаль, что люди не могут стать музыкальным инструментом в некоем большем смысле и дарить дальше наслаждение окружающим. Или могут? Пение некогда породнилось с музыкой, что ныне их нельзя отделить друг от друга. Голосовые связки человека, словно струны нового инструмента, что напрягаются и звучат вместе с другими глубинными звуками бытия. Почему же никто ещё не додумался сыграть на связках, как на скрипке? Тогда бы человек точно стал бессмертным носителем музыки. Мысль появилась неожиданно. Она была такой же пугающей, как и задумка о содеянном преступлении. Человеческие струны… Я уже совершил грех, так почему не продолжить? Мой уважаемый донор уже помог с одним материалом, сейчас он уже точно не откажется оказать ещё одну услугу.

Нашёл запасную скрипку. Я играл на ней до тех пор, пока не получил антикварное произведение музыкального искусства. Пришлось её сломать для дальнейших замыслов. Я вскрыл ему гортань по линии ключицы, чтобы открыть трахею и голосовые связки. В гортань через рот вставил гриф скрипки. Затем вертикальным надрезом открыл горло, словно две створки, чтобы обнажить будущий инструмент. Это позволит сыграть на нём, создать новый звук. Это будет мой, его, наш звук. Таков мой замысел!

Пришлось обработать связки так же, как и струны. Только пришлось работать более деликатно и ушло на это дольше времени, так как нельзя было отделять их от тела. Но с великим трудом у меня что-то получилось, хоть и не идеально. И настал момент истины. Глубокий звук, отзвук самой души человека с того света стал разноситься под давлением смычка. Чарующий и пугающий одновременно. Мёртвым он звучал лучше, чем играл живым. Это новый превосходный инструмент! Такого ещё не было и не будет. Лишь преступный разум способен был открыть эту потаённую дверь, которая за завесой смерти скрывала новую возможность для создания композиции. Только музыкант-ремесленник мог совершить такое, создать и настроить омерзительную симонию загробной агонии.

Моей ошибкой стало желание поделиться открытием со всеми. На выступление вернувшегося к музыке исполнителя собрался полный зал. Сначала зритель подумали, что это кукла, муляж, которым обтянута настоящая скрипка. Но их мнение изменилось, когда зазвучала музыка. Я выбрал Паганини, как и мой коллега. На таком инструмента можно играть только скрипача дьявола. В этот раз они не вымолвили ни слова. Очарование новым звучанием смешалось с отвращением от запаха разлагающегося тела. С ним я ничего не делал. Знал, что выступление станет первым и последним, а потому не было смысла заботиться о продлении сохранности трупа, только его гортани. После выступления не было ни аплодисментов, ни одобрения — ничего. Только ворвавшиеся полицейские и обвинение в убийстве.

Но я был доволен. Я открыл и показал им всем, как звучит душа человека!