Сын маньяка

Глава 1

Иногда я задаюсь вопросом, почему журналисты не состоят на службе в полиции — они-то легко находят кого угодно вне зависимости от его желания. Двенадцать лет назад я стал чрезвычайно им интересен. Если они уже вдоль и поперек изучили биографию моего отца, Владимира Агафонова, самого результативного маньяка последних тридцати лет, то переключились на меня. Поэтому теперь меня зовут не Дмитрий Агафонов, а Сын маньяка. От журналистов деваться некуда, они полны решимости докопаться даже до моих сыновей. Вся моя семья превратилась для них в аналог цирка уродов - с виду "ах, какой кошмар, как так можно", а на деле хочется посмотреть еще.

Возможно, они пытались проследить мою родословную в глубь веков, точно не знаю, но допускаю.

Всю эту снимающую и пишущую братию волнует вопрос, кем же был мой отец, каким он был в своей семье. Вопрос мне надоел до рвотного рефлекса, а отец недостоин даже упоминания о нем. Он прославился не хуже голливудской звезды, так что лишний раз говорить о нем не стоит.

Я помню день, когда он во всем сознался — тогда мы с сестрой еще ходили навещать его в изоляторе — он сознался, что действительно был тем самым убийцей. Он улыбался, глядя нам в глаза. Я молча ушел, чтобы больше его не видеть. А что представители СМИ? «Милостивые» телевизионщики рассудили иначе: они наснимали массу сюжетов о нем, потратив при этом километры пленки и затратив тысячи рублей. С каким удовольствием я бы сжег те репортажи! Запрещать их не выход - аудитория любит копаться в помойных ведрах. Значит, нужно уничтожить.

Когда я осознал в полной мере, каким чудовищем был Владимир Агафонов, и какие гены он передал мне, когда я ощутил, какая отрава течет по венам, мне захотелось выпустить эту проклятую дурную кровь. Я даже полоснул себя ножом по ладони. Боль обладает свойством выбрасывать из головы разнокалиберную чушь, так и я, завидев красную полосу поперек ладони, накладывающуюся на линию жизни, несколько пришел в себя. Мне пришло в голову, что, возможно, отец начинал с того же.

Объяснить жене и обоим сыновьям, почему мы должны уехать из города и сменить фамилию, было ужасно стыдно. Однако государство неожиданно пошло нам навстречу, даже упростив процедуру смены фамилии. Из Агафоновых мы превратились в Щепкиных, а уже через неделю разбирали вещи в Кургане. Там нас никто не знал, впрочем, на прежнем месте нас больше не хотели знать. Мы оказались в вакууме, и если сыновья в силу возраста легче могли обрасти знакомствами, то нам с женой пришлось тяжелее.

Жизнь более-менее стабилизировалась. Я устроился бухгалтером на хлебокомбинат, жена — продавщицей в хозмаге, оба сына с интервалом в год пошли в школу. Но червячок паранойи не переставал грызть меня. Я не мог спокойно видеть телекамеры — вдруг журналисты добрались снова? Я не мог смотреть многие фильмы — вы даже не представляете, насколько активно эксплуатируются образы серийников. Между тем, мало кто понимает, сколько боли стоит за этим словом. Оно состоит из чистого вневременного зла и сырой боли. Даже я не мог бы сказать, что имею приблизительное понятие о ней. О ней даже думать страшно. Это зло и бескрайнее страдание ощущают лишь жертвы. В кино у них зачастую даже нет имен — слава достается убийцам.

Если тема серийников настолько интересна, нужно осветить и вторую сторону - сторону пострадавших. Иначе они остаются в истории чем-то вроде расходного материала.

Связь палача и жертвы слишком тесна, и в ней нет места зрителю. Возможно, я неверно сказал про связь палача и жертвы. Палач — просто убийца, ему неинтересны страдания жертвы и в идеале он не должен их допускать. Палач делает свою работу, как делает стоматолог, автомеханик и многие другие. Вот связь маньяка и жертвы — другое дело. Кроме них больше никого нет, их мир заключен между ними и искрит злобой на расстоянии вытянутой руки. Зрителю некуда вклиниться. В каком-то смысле, а, возможно, и не в одном, их отношения слишком личные, интимные. Маньяк не сопереживает жертве, что само собой понятно. И если он испытывает какие-то угрызения совести, то они не сравнятся с одной сотой долей перенесенных жертвой страданий. Не надо верить сентиментальным глупцам, которые с пафосным видом заверяют, что нет ничего сильнее эмоциональной боли — их просто не пытали! Так что не надо идеализировать серийников и тем более делать их героями. В жизни они не имеют ничего общего с киношными. Владимир Агафонов был настолько унылым, вялым и безынициативным, что его можно было спутать с гигантской амебой. Он медленно разговаривал, медленно соображал, косолапил при ходьбе и чавкал, когда ел. Никакого обаяния, никакой харизмы. Выполнять хотя бы минимальную работу по дому он не желал, даже посуду никогда не мыл. При этом не был ни вспыльчивым, ни озлобленным. Разве будет интересным фильм про такого затюканного жизнью неудачника?

С каждым днем мне все сильнее казалось, что окружающие догадываются о том, кто мы и присматриваются. Конечно, самосуд нам не грозил, но и особой радости догадки местных не добавили бы. Мы очень любили наших сыновей Антона и Даниила — и они были беспроблемными. У нас не возникало с ними конфликтов, кроме одного: в детстве Антон очень любил разрушать муравейники и топтать их обитателей. Многократно мы объясняли ему, почему так делать нельзя, наказывали — но мания разрушать была сильнее него. Затем она пропала сама собой. Мы с женой решили, что он просто перерос конкретный этап.

А вот после истории с муравенийками начались серьезные проблемы.

Они с Данькой повадились играть в свободное время на пустыре неподалеку. Снова никакие предупреждения и наказания не могли отвадить их от этого. Мне хотелось избить их так, чтоб неделю сидеть не могли, но я помнил, что от наказаний дети могут стать как мой отец, поэтому не решился этого делать. На пустыре сыновья делали хлопушки и взрывали их, под настроение поджигали мусорки и стихийные свалки. Должно быть, с настроением часто было что-то не то.

Они оба страдали энурезом до девяти лет.

После поимки отца я перекопал много специальной литературы о таких как он. Оказывается, о них много пишут. Больше, чем о великих ученых и научных открытиях. Особое внимание уделяется детству серийников и так называемой «триаде Макдональда». Два пункта из триады были у моих сыновей! Поджоги и энурез.

В истории криминалистики имеются примеры маньяков, действующих парами и даже группами. Иногда это просто друзья, иногда супружеские пары. Насколько известно, братьев-маньяков еще не бывало.

В то время я завис в пугающей неопределенности. С одной стороны, такие вещи не должны передаваться генетически. Не должны, по крайней мере. С другой стороны, наклонности Антона и Даньки несколько вышли за пределы ребяческих шалостей. Супруге эти «забавы» не нравились, но и не претили. Не то чтобы ей было все равно, просто она не видела в этом ничего особенного. И это несмотря на то, что она знала, кем был мой отец! Удивительная способность прятать голову в песок!

Я присматривался к сыновьям все внимательнее. С четвертого класса Антон частенько уходил по вечерам с компанией каких-то оболтусов жечь петарды. Еще одно доказательство пиромании!

Данька же, напротив, был более погруженным в себя. Поначалу я даже радовался этому, пока не заметил случайно тетрадку под названием «Книга умертвления». Ее содержание составляли многочисленные корявые (нет у него художественного таланта) рисунки, как он пытает учителей и одноклассников. Рисунки теснились на каждой странице — мелкие, крупные, щедро раскрашенные всеми оттенками красного. И на всех были любовно выписаны сцены пыток.

Я показал тетрадь жене. Она робко предположила, что сын таким замысловатым образом учится рисовать и предложила отдать его в художественную школу. Я предположил, что Данька психопат. Почему-то она со мной не согласилась, хотя моя версия была куда правдоподобнее.

Я не хотел верить в свои же догадки и приглядывался к сыновьям дальше. Иногда мне кажется, что оптимизм — оружие малодушных трусов, которые не желают замечать очевидного. Если бы люди знали, что их ждет и не надеялись на лучшее, мир выглядел бы совсем иначе.

Очевидное предстало во всей красе, когда Антон, будучи в 9 классе, подрался с кем-то на дискотеке и попал в полицию. Что это, как не доказательство агрессивности? Примерно в то же время Данька решил познакомиться с алкоголем, выпил бутылку пива, отчего его развезло и он вырубился на лавочке в сквере, откуда его забрала полиция.

Доказательства дурных наклонностей детей были в изобилии. Отворачиваться от очевидного и дальше было бессмысленно, равно как пытаться вразумить отпрысков. Например, на вопрос «Зачем напился?» Данька ответил, что так все делают и что это нормально. При этом он прятал глаза и явно волновался. Значит, ему есть что скрывать. А весь наш диалог выглядел так:

- Зачем ты это сделал?- Что? - сын шарахнулся от меня как от ядовитой змеи.- Напился, спрашиваю, зачем?- А-а...-он расслабился и будто обмяк. - Так это ж нормально, все так делают.

Больше я из него ничего не вытянул. А когда спросил Антона по поводу драки, тот слово в слово повторил ответы Даньки. Будто они вместе придумали их и заучили наизусть.

Как еще можно было оценивать их поведение? Да, все можно списать на гормоны и переходный возраст. Но другие-то подростки так себя не ведут!

Обычно говорят про последнюю каплю, после которой терпение лопается. В моем случае капель было две — по числу детей.

В хронологическом порядке Антон при подготовке к экзаменам начал психовать и вести себя как опытная истеричка. Что это, как не доказательство психической неуравновешенности? В конечном счете он сказал, что готов зарезать учительницу русского, по его мнению, плохо готовящую их к экзамену.

А Данька пытался покончить с собой из-за несчастной любви. Признаться, я был удивлен тем, что он вообще способен любить, этот монстр, у которого я в свое время забрал книгу умертвления.

Антон не зарезал учительницу, а Данька все-таки попал на тот свет. Я их убил. С огромным удовольствием! Во избежание плохих последствий для окружающих. Династия маньяков прервалась. Неважно, что теперь я сижу в изоляторе, а журналисты бьются за право взять у меня интервью.

А недавно выяснилось, что Владимир Агафонов вовсе не мой биологический отец.