Свобода от

Глава 1

Свет разрезал пространство черной ночи, обволакивая анфас человека, сидящего в большом, но почти абсолютно сгнившем деревянном кресле, потерявшее левое быльце, а распухшее от сырости правое еле держали ржавые гвозди.

Если посмотреть на сидящего в профиль, можно было бы увидеть, как философски контрастирует передняя, облитая светом часть, с задней, почти непроницаемой для глаза тьмой, взывая в голове дилеммы о добре и зле. Можно было бы, если б лицевая сторона не являлась еще более уродливой, мерзкой и гнусной, ведь обнажалось всё несоответствие физиономии с чем-либо «светлым»: порванная собаками в глубокой молодости ноздря крупного носа, лишившая обладателя всякой надежды на женскую любовь, полуоткрытый рот тонких, как иголка губ и кривых, но целых зубов, высокий, выпуклый лоб, из-под которого глаза смотрелись аномально глубоко в черепе, также присутствовали небольшие ранки по всему лицу — это последствия соскрябывания болезненных наростов лица с использованием домашнего ножа, волосы вовсе походили на разделенные между собой взъерошенные нити паутины. Картину несоответствия завершали равномерные похлюпывания пива из бутылки.

Источником света был старый, коробчатый телевизор, показывавший всего несколько каналов, по которому сейчас крутился какой-то старый фильм про вампиров. Уткнув зенки в экран, уродец пытался штудировать сюжет и находить метафорические параллели с реальностью, но то ли от усталости ночи, то ли от недостатка ума: у него лишь получалось следить за движущимися картинками, пить алкоголь и злиться, что он не может поставить бутылку на разбухший, бугристый подлокотник. Следуя злобе, он захотел бросить бутылку в телевизор, ведь это, вероятно, сделало бы его спокойнее, но поломка телевизора вызывала большой страх, из-за чего он быстро приходил в себя. Этот закольцованный цикл воспроизводился несколько часов, пока в итоге единственный живой организм в избе не уснул.

— Гоша, и все-таки разбитые сердца тяжелее мертвецов, — раздался эхом мужской крик откуда-то издалека, из вот тех иловых прудов.— Почему же я слышу его голос здесь? — задумался внутри себя Георгий.

Через секунду его шею обвило пустившееся откуда-то сзади толстое красное щупальце, вдоль которого расположилось несколько десятков маленьких человеческих запястий, так же цвета крови. С силой оторвав Георгия от земли, нечто быстро потянуло его по воздуху ближе к себе. В момент, когда существо показалось перед лицом хрупкого человека, сердце побежденного пропустило несколько ударов. Перед ним разверзлось очень массивное, в человеческий рост чудовище, рот которого представлял из себя пещеру, занимающую большую часть, если так можно сказать, лица, с целым рядом тупых зубов, подходящих для дробления костей. Глазом представлялся один большой, то черный, то красный, как луна при затмении круг. Длинные отростки — щупальца — росли откуда попало, в целом их было около пяти. Существо воняло смрадом разложившихся рыб, и в общем представляло из себя неуклюжий, безногий мешок, нелепый по своей сути.

— Оно не должно существовать, это недоразумение, — пронеслось в голове Георгия, но вспомнив, каким он сам выглядит для остальных людей, решил заткнуть эти мысли.

— Почему нельзя убивать? — вопросительно прорычало мерзким, сдавленным голосом чудовище. — Убийства — своего рода сброс напряжения, как спорт, секс и драка на улице, ссора с продавцом в магазине. Да, предварительно сеи ситуации дополняют уже накопленное в человеке напряжение, но потом сбрасывают намного больше. Несчастные заменяют радость забирать жизни такими близкими к убийству вещами, а само убийство показательно и лицемерно осуждают, но проницательные понимают, что в потаённых закуточках, в самых тёмненьких канавах, вороша свои улочки по истине тёмненького сознания, они тоже мечтают убивать, — продолжал рассуждать монстр.

Георгий был в целом спокоен, он понимал, что происходит, но инстинктивный, первобытный страх перед необузданным брал свой кусочек рассудка

— На протяжении всей истории люди нападали, убивали врагов и не считали это чем-то постыдным и жестоким. Несогласный со мной мог бы сказать: «Это тогда были враги, поэтому убивать и было почётно, сейчас время спокойное и никаких врагов нет, все свои», но я возражу: скольким людям на улице ты говоришь: «Привет»? Скольким людям ты можешь доверять, не внушая себе это доверие, чтобы не сойти с ума и выжить в социуме, а искренне, по-настоящему? Их либо вовсе нет, либо всего один или несколько, да если и наберутся эти «несколько» и «один», то ты, дорогой мой оппонент, вероятно, обманут самим собой. Между равнодушным к твоему существу человеком и твоим врагом нет особой разницы: они оба хотят тебя обмануть, если им это будет выгодно. Незнакомец с удовольствием станет врагом, если ему это будет выгодно, незнакомец убьет тебя по заказу врагу, если ему это будет выгодно, а сам он останется безнаказанным. Так почему нельзя убивать? Убийство врага или незнакомца, идущего по улице, такая же самооборона, как и убийство напрямую напавшего на тебя. Ликвидация преступника еще до того, как он станет преступником. «Но ты сам в таком случае становишься преступником!» — ответит несогласный. Да, становлюсь, но дав законное разрешение на убийства, численность которых будут контролировать специальные органы полиции, будет происходить текучка преступников, они будут появляться и умирать. Меня однажды убьют, не дав мне набраться опыта в преступном деле. Я умру, но не стану криминальным авторитетом, не стану побитым жизнью преступником и вконец озлобленной овчаркой. И никто не станет. Преступность потеряет контролируемое преступниками начало, это ли не победа?..

— Я все-таки думаю, — продолжило после паузы чудовище, — следует разрешить законно иногда убивать друг друга, это не только морально правильно, но и дает необходимую разрядку: люди будут более спокойны и станут более продуктивными. Прогресс! Прогресс! В этом мире я решаю, что убивать можно! — заключило существо, после чего потянуло второе щупальце ко рту Георгия, отчего тот, паникуя, попытался вырваться, но конечность уже влезала в его рот. Минуя язык, она спускалось ниже, Георгий чувствовал, как маленькие ручки цепляли внутри все, что могли ухватить. Рвотные позывы дали о себе знать. Щупальце обвило сердце, и монстр снова заключил:

— Убивать можно! — рванув его наружу из тела.

Умиротворенную тишину ветхой лачужки прервал громкий, глухой стук, в не менее плачевном состоянии, чем кресло, дверь. Подскочив, Георгий, еще не совсем осознав свое нахождение в реальном мире, атакуемый лучами солнечного света в глаза, пулей покосолапил до двери, чуть не споткнувшись о валяющуюся на полу бутылку. В щелях дощатой двери виднелось рыжее, потертое пальто. В распахнувшейся крышке дома, на фоне угасшей природы приходом поздней осени, стоял человек около 70-ти лет. Уставший, болезненный, некрасивый и не менее маргинальный, чем сам Георгий. Пришедший жалобно молил:

— Водички, водички! Хлебуш.. — дрогнул его голос, когда увидел нарисовавшегося перед ним.

Даже для него Георгий выглядел пугающе безобразно.

«Бедняк из соседних деревень», — воспроизвел мысль мозг Георгия, — «Наша деревенька славится довольно плодоносной землей и, несмотря на то, что все поселения в округе прилегают к лесу, именно наше имеет совсем недалекий лесной массив, в котором обитает много животных, сюда часто заходят люди из других поселков и деревень, но осенью у нас с продовольствием часто не ладно, у меня всегда неладно…», — продолжал он мыслить.

— Нету у меня ничего, — рявкнул наконец Георгий и закрыл перед бедняком дверь.

Клошар, постояв пять секунд, мелкими шажками потопал в сторону других хижин. Георгий соврал, еда у него была, но не та, что понравилась бы бедняку: собачий корм, который он умудрялся подворовывать у соседских собак. Псы в поселке относились к Георгию равнодушно и не лаяли, когда он пробирался в поисках еды на их территорию. Возможно, они жалели его искусанный в молодости нос, и как бы извинялись за своего представителя собачьего рода, позволяя брать часть своей еды. Сам Георгий был изгоем: замкнутость, безработность, странное поведения и мерзкая внешность — все это влияло на его взаимоотношения с жителями.

Дети его боялись и не издевались, как над Юшкой у Платонова или сыном «Мочалки» у Достоевского. Его уродливый вид казался грозным и в нем не виднелась слабость, несмотря на худое телосложение.

Подходя к ветхой деревянной полке, Георгий рассуждал о своем сне: «Раньше мне никогда не причиняли вреда, когда я оказывался Там. Чем было то существо?», — он задавался этим вопросом не от того, что ему приснился тот ужас, ведь и в прошлых ночах он бывал в той местности и видел много чего еще. Позавчера ему снился тот же мир, только не у прудов, а около склона горы, с которой падали обугленные трупы, что из железной тачки сбрасывал маленький, но мускулистый чертенок, улыбаясь и смеясь писклявым голоском. Неделю назад снился летающий земляной островок и тот же чертенок, разговаривавший с аляповатого вида стариком с длинной белой бородой, которого чертенок, по-видимому, уважал, и в то же время похмыкивал. Но никогда ему не снился сон, где существо обращалось к нему самому, не только обращалось, но и впоследствии убило.

Взяв с полки сенсорный черный телефон, который у него был с давнего момента, как он нашел его в Городе, Георгий стал «будить» его из спящего режима. Георгий всегда держал телефон выключенным по ночам, одной из причин был многомесячный отруб электричества в округе, отчего заряжать его приходилось в Городе, но основной причиной было то, что телефон мог внезапно вытянуть его из забвения посреди ночи, а Георгий испытывал животный, хтонический страх перед тьмой. В ней ему мерещились разные фантомные фигуры самых невообразимых чудовищ, которые, по его мнению, могли бы навсегда забрать его с собой в вечную и невыносимую ночь.

Засыпал он с включенным телевизором, питающимся от аккумулятора, а чтоб не тратить его энергию по ночам, телевизор отключался сам через некоторое время, когда Георгий уже спал.

Дисплей телефона вспыхнул, начертив время: 13:35. Заряд показывал 12%, нужно было ехать в Город. Георгий надел большие для него спортивные штаны, порванную в нескольких местах куртку на белую майку и неплохие кроссовки — все это он имел благодаря свалкам Города. Выйдя из избушки, он побрел по мокрому, после позавчерашнего дождя, бурьяну, решив пообедать у соседских собак, не тратя еду из избушки. Георгий перекарабкался через соседский деревянный забор, упал в грязь уже на территории соседа. Чтоб соседи не заметили, он решил не вставать на ноги, а проползти по земле. Хлюпающие звуки грязи заставили собаку резко повернуть голову в сторону звука, но та стремительно потеряла интерес, поняв кто это. Выхлебав из миски с водой половину жидкости, взяв из конуры горсть корма и не до конца обглоданную кость неизвестного животного, Георгий пополз обратно, предварительно засыпав корм в рот, чтобы ползти было легче. Обойдя таким образом несколько соседских собак, он вдоволь насытился, но выходя из последнего «злачного» места, Георгий встретил Льва Никитича, хозяина этой территории, рослого для своего возраста человека пожилых лет.

— Снова шастаешь по сукромкам, паскуда ты этакая, — враждебно высказал старик, как и все остальные боявшийся Георгия, но умевший за себя постоять.

— Не лезь, иначе и тебя съем — дал достойный отпор Георгий.

Он не хотел спорить со стариком и отвечать ему, он был бы рад пройти мимо, оставив его в победителях перепалки, но он понимал, что это проявление слабости, что после этого его перестанут бояться и будут дразнить, дети будут обижать, а жизнь его пробьет второе дно пучины. Старик пыхнул:

— Воруешь пищу у рабочей, пролетарской массы, безработный ты элемент-с.

Георгию почему-то показалось, что под "пролетарской массой" имелись в виду сами собаки, которые охраной зарабатывали еду, а он, злодей-уродец, кормил этой едой свой рот. Это вызвало улыбку на его лице.

— Пришибить-с тебя надо б, падлу, вымазался, как свинья, — проворчал старик и пошел дальше.

Вся одежда Георгия после змеиных передвижений была испачкана в грязи, но это его нисколько не смущало. Он решил зайти в дом, чтоб взять необходимые принадлежности в Город, но внезапно остановился у треснувшего зеркала, рядом с деревянной полкой. Зачем-то распахнув свой рот и обнажив кривые зубы, его охватил моментальный страх: он почувствовал свою тотальную слабость перед бытием, перед всеми живыми существами.

«Этими зубами я не смогу рвать тех, кто захочет сделать мне плохо», — ужаснулся Георгий, когда перед глазами высветилось воспоминание массивных зубов чудовища из сна. Он возжелал быть опасным. Георгий вспомнил про коробочку гвоздей у себя в шкафчике на случай поломки чего-либо и, разбежавшись, все еще страдающий от ужаса слабости своего тела, влетел лицом в стену. Две половинки двух передних зубов навсегда покинули свое место обитания, две другие половинки все еще находились на своих местах. Потрясенный, Георгий встал и продолжил биться лицом об стену, желая избавиться от своих слабых зубов, удар за ударом и осколки падали из его рта на пол, издавая характерный стук. В полуобморочном состоянии Георгий взглянул в зеркало снова. Увидев, что зубы отлетают не целиком, он достал из инструментального ящика плоскогубцы, и стал вырывать каждый зуб по одному. Ужасные вопли громогласно разносились по всему дому и за пределами, кровь хлестала в разные стороны, полная грации и красивых легких движений. Кровь танцевала, а Георгий ревел от боли. Он вырвал все передние зубы, не затронул лишь жвалы. Вырвать их и остаться в сознании, по его мнению, он не мог. Издав последний истошный, во все горло крик, он потерял сознание и упал на половицы.

Запах лекарств, в основном травяных, устремился в конец носового тоннеля, раздражая обонятельную борозду. Монотонная, сильная боль гудела в челюсти и дёснах, заставляя скулить. Тяжёлые шаги и цокот железа о кафель то приближались, обходя Георгия вокруг, то удалялись.

Наконец, раскрыв глаза, больной увидел низкий белый потолок, с которого свисала люстра. Увидев под собой койку, он осознал, что находится у местного врача: человека учёного и умного, отличавшегося от местных своей ухоженностью. Встав с койки, Георгий почувствовал, что-то холодное вокруг своего лица — это был бинт, смыкающий его челюсть. Дверь в палату отворилась, и в узкий проход с некоторым трудом проникло грузное, толстое тело врача, стук железа о кафель создавали подковы на обуви, служившие для целостности в кривой местности деревни. Присев на стул возле Георгия, врач сказал лишь два слова:

— Зачем и как?

Вопросы были точными и грубыми, врач не ожидал вразумительного ответа, ему просто нужно было заполнить бланк отчета. Он протянул Георгию белый лист бумаги и ручку, чтобы тот письменно изложил случившееся, ведь без зубов он говорить не мог.

«Я хочу уйти», — вывел росчерками Георгий.

Врач знал, кто перед ним сидит и не стал давить. Да и ему, впрочем, было все равно: он считал его психически больным, а таких людей он не желал видеть на свете, но был из тех врачей, которые давали клятву Гиппократа лично себе, поэтому исполнив свой медицинский долг, распрощался с Георгием, заполнив бланк информацией близкой к истине, со слов жителей, которые пришли на крики.

Георгий, сняв повязку с лица и засунув ее в карман куртки, ощутил новую волну боли в дёснах. Эта боль воодушевляла его, он чувствовал себя живее, муки были подтверждением, что сделанное им — нечто серьезное, он чувствовал власть менять мир, боль рождала вектор движения, отчего он живее пошел к своему дому, минуя смотрящих на него соседей, боящихся что-либо спросить.

Зайдя в дом, Георгий снова взглянул на время: 17:35. Он забыл перевести телефон в спящий режим, когда проснулся, поэтому телефон, издав предсмертную мелодию, канул во временную смерть. Деревня находилась недалеко от Города: 4 с половиной часа пешком. Автобусы сюда не ездили — не было желающих ни приезжать, ни уезжать, кроме одного Георгия. Из леса, ближе всего к которому стояла лачуга уродца, доносились протяжные волчьи вои. В этой части лесного Уробороса, который окружал все поселки и деревни, которые, в свою очередь, окружали автономный Город, было больше всего хищников, но они знали, что охотничьи ружья готовы издать оглушающие выстрелы и поразить их тонкую для пуль кожу, поэтому никогда не нападали на деревню.

«Идти в Город уже поздно», — подумал про себя Георгий, придя в себя после воодушевления боли, и решил остаться дома, посмотрев телевизор, но он, как назло, отказывался включаться.

Георгий в панике начал пинать телевизор, в надежде включения, но телевизор продолжал молчать. Провозившись час и не добившись результата, у Георгия онемело тело, пульсирующий пищевод ритмично попадал в такт сердцу. Вспомнив, что ко всему прочему он лишён зубов, а значит более уязвим, издал животный, полный страха рёв, он схватил свою коробку гвоздей и выбегая из дома выбил дверь с петель. Георгий мог бы побежать в соседнюю деревню, где есть электричество и горит фонарный столб, но путь туда лежал не по проторённой дороге, а через разного рода кусты и бугры, где можно запросто сломать шею. Также Георгий мог пойти к соседям с самодельными свечками из сала, но, по его мнению, они скорее пристрелят его, подумав, что урод снова сошел с ума и хочет навредить. Не оставалось ничего, кроме как бежать в Город, к свету. Закат смотрел в спину в безумном рвении бежавшего Георгия. Не переставая от охватившего страха голосить, он выбежал на прямую дорогу, вдоль которой справа простирались лесные деревья, левая же, напротив, была пустой и представляла из себя бескрайние, необжитые поля. Георгий пробежал 30 минут на адреналине и, запыхавшись, рухнул на дорогу, но с рвением убегающего от волка оленя, он вставал, бежал два-три шага и снова падал. Небо уже было поглощено тьмой, и Георгий, подымая голову вверх, боялся той же судьбы. Первые фигуры начали мерещиться в полях, химерообразные, выгнутые под неестественным углом тени и, отличавшиеся своим огромным, в высоту десятка деревьев и ширину многоквартирного дома, лицо, с гнилой, слезающей кожей, широко выпученными глазами и отвисшим носом. Получив второе дыхание, Георгий с ещё одним взрыдом побежал по дороге дальше, но не успев пробежать и километра, впереди увидел чёрный силуэт высокого человека, который постояв, двинулся навстречу Георгию. Обернувшись для отступления, Георгий издал протяжное жалобное кряхтение, ведь там возвышалась высокая состоящая из чёрной мглы стена, по всему периметру с которой проступали большие белые человеческие глаза без радужек и выкрученные, с открытыми переломами руки, пытающиеся схватить воздух.

Не видя для себя другого выхода, Георгий рванул в единственное место, где фигур не было — в лес. Он знал, что глубоко бежать ему не стоит, и пробежав 50 метров вглубь, пошел по своему чутью дальше в Город. Было тихо, иногда карканье птиц заставляло Георгия с испуга подпрыгивать, и оборачиваться проверяя, не следит ли за ним тот силуэт, в один из таких моментов его мочевой пузырь не выдержал и пропустил жидкость в штаны.

Пройдя несколько километров с трясущимся телом, прямо перед ликом Георгия возникла половина лысой головы, с наполовину отсутствующим лицом, на месте одной части ничего не было, отчего внутренности другой были видны. Мозгу явно не хватало поддержки с другой стороны, он выпирал из головы и свисал с края, остаток лица изображал гримасу застывшего ужаса, тело было тощее, а внутри него гнездились черви. Непонятно почему, но Георгий отлично видел все детали в лунной тьме. Он не издал ни звука, а лишь оттолкнул существо и побежал дальше, ловко минуя деревья, различая их по еще более кромешной тьме, чем общая кромешная тьма.

Разрываемый на части мыслью, что он заблудился, он внезапно почувствовал боль в правой ноге района икры, он упал на ворох сухих листьев. Могло показаться, что метафизическая сила мысли действительно начала рвать тело с ноги, если бы не трехголовый Цербер, представший перед взглядом Георгия. Крича и матерясь, он всё-таки сумел нащупать рядом бывшую сухую конечность дерева, и со всей силы лежащего человека ударить одну из голов Цербера. Несчастная собака взвыла и оглушенно попятилась назад. Георгий, встав, нанес еще несколько ударов, через мгновение тело несчастной псины лежало неподвижно. Георгий обвел глазами периметр вокруг себя, будто надеясь увидеть желающего его плоти во тьме ночи. Переведя взгляд на псину, он увидел накрытого одеялом лунных лучей обычного волчонка, с пробитым, кровоточащим черепом.

В какой-то момент Георгий решил выйти из леса на главную дорогу и, ничего опасного не увидев, пошел дальше, оставляя после себя след крови.

На протяжении всего пути Георгий встречал разных сущностей на дороге, в полях все так же бесновались монстры. И только толпа то голых, неизвестных Георгию деревьев, то одетых ёлок пугала не сразу, а через некоторое время, где невероятные, на первый взгляд, монстры, то оплетали его своими руками и щупальцами, вводя довольно крепкую психику в ужас, то выдавали свое истинное происхождение, оказываясь обычными ветками.

В какой-то момент пошел дождь, капли которого размывали кровь Георгия в ноющей ране. Этой осенью дождь почему-то шел преимущественно ночью. Подходя к городу, моральное состояние Георгия изменилось: он больше не обращал внимание на существ или даже передразнивал их, повторяя те же движения и жесты, найдя ближайший столбный фонарь, обессиленный Георгий опрокинулся под его свет. Последним изображением в его глазах был пейзаж проступающего на горизонте мегаполиса. Запечатлев кадр, Георгий потерял сознание.

Проснувшись уже днём, он вошел в город. Утопающие в облаках здания даже сейчас представляли из себя кошмар эпилептиков: вычурные мигающие вывески, плакаты, экраны. Георгий забыл про свою боль в ноге и просто шёл. Шёл мимо шумных подростков, с фенотипом дегенератов по Ломброзо, мимо вздыхающих бабок, с мыслями о их скорой кончине, мимо таксиста, что подзывал каждого прохожего, этот таксист показался Георгию одним из монстров, которому он улыбнулся беззубым ртом.

«Районное поликлиническое отделение Города», — гласили единственные статичные буквы на большом, красивом здании. Зайдя внутрь, воняющий мокрой грязью Георгий заставил расступиться посетителей перед ним, сморщив их противные его естеству лица. Пройдя на второй этаж, где было относительно пусто, Георгий остановился напротив одной из кабинетной двери, табличка на ней гласила: «Вьюгин Алексей Борисович. Стоматолог».

Вьюгин — бывший школьный «товарищ» Георгия. Единственный.

Георгия и Вьюгина объединяли странности. В младших классах они любили давить муравьев палочками, отрывать бабочкам крылья, или просто рвать их изнутри, наблюдая за бесполезными взмахами. В более старших классах были попытки издевательств со стороны сверстников, которые они нивелировали в простое равнодушие, благодаря ответным выпадам. Внутри их внутренней иерархии был главным Вьюгин — и он даже часто задевал Георгия, но тот уважал его ум и общие увлечения, поэтому не реагировал, но и Вьюгин не переступал красные линии. После школы они разбрелись в разные стороны, Вьюгин пошел учиться на врача, а Георгий уехал из Города, ведь не мог адаптироваться.

Открыв дверь, Георгий увидел тощую спину Вьюгина. Тот, думал Георгий, копался в ящике, что-то шустро ища. Когда Вьюгин соизволил обернуться, Георгий увидел удивленного и молодого лицом человека с острыми чертами. Аккуратно подстриженные чёрные волосы привлекали к себе внимание, они были слишком чёрные, и будто поглощали все другие краски в кабинете. Удивление Вьюгина быстро сменилось ухмылкой, он открыл окно, чтоб вонь Георгия не убила.

— Ну ты и опустился, идиот, — проговорил он.

Именно этот голос слышал Георгий в том сне с монстром, именно этот голос звал его по имени.

Георгий попытался что - то ответить, забывая, что лишился зубов, и просто показал красный рот Вьюгину, отчего тот разразился звонким хохотом, оглушая Георгия. После этого уродец достал из кармана коробочку небольших гвоздей и положил на стол перед Вьюгиным. Тот помрачнел. Сглотнув слюну, он ответил:

— Ты действительно безумец.

Он вспомнил, как очень давно, когда Вьюгин планировал учиться на стоматолога, Георгий ему сказал:

— Ножи во рту полезнее, чем зубы, давай ты мне их заменишь на острые лезвия?

Вьюгин знал, что Георгий не шутил, он никогда не шутил. Его даже позабавило предложение, он согласился, но с того раза они никогда больше не виделись.

Вьюгин долго смотрел на гвозди, долго смотрел на монотонно проезжающие машины в окно. Через несколько минут его нейронные связи сплелись так, как сплетались в жестокой юности, лицо его осклабилось и он, посмотрев на Георгия, спросил:

— Ты хочешь убивать?

Георгий лишь кивнул. Сердце врача стремилось выпрыгнуть из груди от возбуждения, но он смог себя успокоить. Дав Георгию свою чистую одежду, грязную он выкинул в окно. Обработав рану на ноге и продезинфицировав гвозди, он произнёс:

— Гвозди ты правильные подобрал, во рту не будут мешаться, как раз под размер зубов, но жвалы менять не стоит, они и так неплохи.

Положив Георгия на рабочее место, он вколол ему дозу наркоза, а после начал сверлить десна под форму гвоздей. Ему нравилось, когда кровь брызгала ему на руки. Лицо его заливала не только кровь Георгия, но и его собственная приливала к лицу изнутри из-за сильного смеха и веселья.

Когда работа была закончена, а Георгий уже пришел в сознание и рассматривал свои гвозди в зеркале, Вьюгин снова захохотал:

— Кто же ты теперь, маньячонок?! Анатолий Уткин, Сашка Пичушкин?! — от смеха он чуть ли не падал на кровавый пол.

Георгий молча развернулся и вышел из кабинета, оставив Вьюгина в одиночестве смеяться, валяясь по полу.

— разбитые сердца тяжелее мертвецов... — вспоминал Вьюгина Георгий.

Жмется ласково котомка

К истомленному горбу,

И пою, как птица, громко,

Славя путь мой и судьбу.

А. Тиняков.

Морозный ветер колыхал обнаженные ветви. Вьюга создавала непроницаемый заслон обзора за окном жителей. Участковый из Города, который был закреплен за деревней, возвращался домой в мегаполис. Машина замерзла и двигатель спал, буря глушила радиосвязь. Пришлось идти пешком. Шмыгая носом и укутывая низ лица в куртку, он смотрел на заснеженные ёлки. Чуть позже он лежал около одной из них с растерзанным горлом, надувая мыльные пузыри крови. Последнее, что он запомнил — это уходящую фигуру убийцы и его странные, очень странные зубы. Снег припорошил бледное тело.

По весне найдут труп. И ещё сорок шесть человек, среди которых был хорошо сохранившийся остролицый молодой мужчина, с красивыми чёрными волосами, с очень чёрными волосами, которые поглощали иные краски локации.

«Волки подошли близко к городу!», «Нападение волков прошедшей зимой!» — будут давать объяснения заголовки газет. А пока то, что принято называть хаосом торжествует в виде белого кружащегося снега, скрывая от врагов своего сподвижника, и уволакивая в морозную бездну всех остальных.