Стрелкотня

Пролог

Когда у тебя есть оружие, ты смотришь на мир по-другому. Всё, что тебя окружает, приобретает странный потусторонний оттенок, и привыкнуть к нему очень непросто.

Харуки Мураками «1Q84»

Когда-нибудь меня посадят за избыток энтузиазма. И фантазии.

Или за то, что слишком ответственно подхожу к своей работе.

Или произойдёт какое-нибудь ЧП, и нас всех просто прикроют к чёртовой бабушке – задним числом, от греха подальше.

Когда это понимаешь, вести молодёжную стрелковую секцию (сам недавно таким же был, когда взрослым стать успел?) становится гораздо интереснее! Да и жить вообще, раз уж на то пошло…

Ну, к делу.

– Стоп! Та-ак, оружие на предохранитель и в кобуру, наушники сняли, все повернулись ко мне. Слава? Глеб, тебя это тоже касается.

Поимённо каждого звать не собираюсь, но этих периодически надо одёргивать. Один слишком погружается в свои мысли, а другой слишком… слишком энтузиаст, скажем так.

Пока ребята один за другим оборачиваются, последовательно делаю сначала строгую, потом зверскую, а затем уже откровенно скучающую рожу. Наконец ловлю все пять взглядов и спрашиваю:

– Кто заметил, что изменилось сегодня в тире?

Молчат, смотрят, думают. Поблёскивает жёлтый пластик стрелковых очков. Андрей напряжённо хмурит русые брови – лидеру, даже неофициальному и почти непризнанному, надо верный ответ найти первым. Во всяком случае – раньше Наты, на которую Андрей между делом косится. А вот Ната – для друзей «Нато», да-да, в честь военного альянса, говорящее прозвище, – смотрит только на меня, внимательно, изучающе, как умеют девушки.

И снайперы ещё так умеют.

Прости, Нато, но ничего у тебя не получится, я старше тебя почти на десять лет и вообще ваш инструктор, так что давай без вздохов и этих ваших девчачьих штучек.

Выплюнуть жвачку я уже не прошу за полной безрезультатностью таких просьб. Если б она могла ею подавиться при стрельбе – это случилось бы полгода назад.

– Что, никаких идей?

Между Андреем и Натой – Слава. Что творится в его блондинистой голове – понятия не имею. Пресловутый «тихий омут», головняк любого инструктора. Утешаю себя тем, что из этого омута пока никто хвостатый не вылез, а старательности и усидчивости Славе не занимать.

– Так, Глеб, не коси лиловым глазом себе за спину! И остальные тоже.

На самом деле, конечно, у Глебки глаза обычные, то ли зелёные, то ли карие – не разобрать, да и я не приглядывался. Глебушка стоит в ряду предпоследним, вместе с Пикачу, сестрёнкой Нато. У Пикачу есть человеческое имя Даша, но прозвище прилипло к ней намертво с первого занятия, с той идиотской жёлтой толстовки с ушками. Милая хрупкая девочка, светленький растрёпанный хвостик, большие карие глаза… и упорство носорога. Это Пикачу затащила в тир сестру, это Пикачу буквально за две недели освоила всю необходимую базу и начала упорный путь к цели – стать лучшей. Пикачу не смущало, что у того же Глебки опыта, пусть и «на природе по пивным банкам», больше на несколько лет, а остальные ребята в секции и вовсе на три-четыре года старше. И что тринадцатилетним девчонкам, если дело происходит в реальности, а не в её любимом аниме, вообще не очень-то удобно стрелять из настоящего пистолета… Пикачу вообще не смущало ничего и никогда. Она видела цель и шла к ней, точка.

Глебка сначала смотрел на неё снисходительно, потом удивлённо, а теперь всё чаще замечаю в его взгляде чистое восхищение.

Ладно, время на раздумья вышло.

– Ну? Скажите хоть что-то, а то начинаю бояться, что веду занятия по практической стрельбе в секции слепоглухонемых!

Глебка ржёт, как будто слышит подобное первый раз, следом прыскает смехом Пикачу. Старшие хранят серьёзный вид – привыкли к моим выкрутасам.

– Ты про мишени? – наконец говорит Слава, как всегда, с лёгкой ленцой в голосе, словно делает мне великое одолжение.

Аллилуйя! Хоть кто-то!

Андрей бросает на товарища возмущённый взгляд – типа, что, и это весь ответ?! Да, Андрюха, это и был весь ответ, а кто не просёк – тот не молодец.

– Бинго, Слав. Я про мишени. По которым вы только что стреляли, целились в них и вообще всячески разглядывали. И никто ничего не заметил? Как говорил Станиславский, не верю.

Да заметили они, я же не слепой, видел их реакцию. Вот только эта самая реакция мне и не понравилась… Так, ладно, надо развить мысль, пока они готовы меня слушать.

– Да прикольные скелетики с кишками, Кир! – влезает Глебка. – Но я думал, ты так, просто… ну, для разнообразия! Поразвлечься!

«Поразвлечься»! Глебушка, это был чисто мне контрольный в голову.

– Спасибо, что так высоко оцениваешь моё чувство юмора, Глеб, но оно здесь не причём. То есть ни одного из вас не смутило, что вместо условных мишеней с кружочками вы отрабатываете стрельбу фактически по… человеческому телу?

Так, сбавить накал патетики, срочно сбавить, пока не посыпались насмешливые взгляды наших «взро-ослых» стрелков… а, чёрт, поздно, Андрей уже смотрит снисходительно, Нато удивлённо, серьёзным только Слава остаётся, ну и младшие, которым и так положено на меня снизу вверх смотреть.

М-да, второго великого педагога Макаренко из меня не выйдет.

– Кир, – уточняет Андрей, – а что с того?

У вас в руках как бы самое настоящее оружие, вы стреляете не по условным десяткам, а в прорисованные голову, сердце и прочие части организма – и вас ну вот совсем ничего не парит в этой ситуации?!

Я пока печатал эти мишени – уже аппетит себе отбил…

А если там манекен поставить, совсем «как живой»? Как среагируете?

Ещё раз оглядываю всех пятерых… и ясно понимаю, что Глебка предложит подрисовать ему усы, Пикачу с Натой просто не придадут значения, Андрей с интересом хмыкнет, а Слава… тут моё воображение ничего выдать не может.

«А что подумал Кролик, никто не узнал, потому что он был очень воспитанный».

Предпринимаю ещё одну попытку достучаться до их мозгов:

– А что, вам нормально стрелять почти по… человеку?

Андрей вздыхает, смотрит на Славу, на Нато, на младших…

– Кир, ты что, в шутеры не играл никогда?

– Ну, играл, что я, динозавр, что ли?

Эй, Андрюша, восемь лет разницы – это не так много, как тебе кажется! Дум, контр-страйк… имя им – легион.

– И ты хотел нас бумажными картинками напугать после нового «фаркрая»? – Андрей снова бросает взгляд на Нато, та снова его игнорирует, и парню приходится продолжать речь: – Твои мишени – такая же абстракция, как и кучка пикселей на экране! Только там ещё «кровищща» очень реалистичная хлещет и прочие спецэффекты. Но оно ж не перестаёт быть абстракцией от всего этого!

Вот теперь моя очередь молчать и смотреть на них. Надо, надо найти слова, вот только какие? Андрей прав, в плане реалистичности нынешние игры шагнули далеко… и лишь полному идиоту придёт в голову делать из этого вывод, что каждый второй геймер – потенциальный убийца.

А каждый третий ещё и танкист, ага.

Вот только там у тебя экран и мышка, а здесь – боевое оружие. Пахнет порохом, дёргает отдачей и превращает мишени в решето с той же лёгкостью, что и живое тело – в… неживое.

А что будет, если такой же абстракцией на мушке вам покажется и человек? В один прекрасный… хотя ни для кого нихрена не прекрасный, но всегда очень внезапный день.

Вон, на той неделе очередной «колумбайн» все новостные ленты забил… и сколько ещё таких будет? Это же выглядит так легко. Ствол в руки – и вперёд, мстить миру за неведомую обиду.

Что творится в голове у таких «школьных стрелков»?

А что в ваших головах?..

Думай, Макаренко-младший, думай, ищи слова!

– Окей, понимаю, – вздыхаю я. – Да, абстракция, пиксели, бумажки. Но где та тонкая грань, за которой уже будет всё… по-настоящему?

Нато смотрит на меня… очень странно. И это сбивает с толку.

А ещё лёгкий запах гари. Нет, не пороха, обычной гари… Да не, глюки какие-то. Или просто кондей хватанул что-то с улицы.

– Да не будет никогда по-настоящему! – с лёгким испугом вступает Пикачу. Вот её, кажется, единственную проняло сейчас. – Ну мы же не убийцы, мы… спортсмены!

– По-настоящему – это только на войне. Для защиты мирного населения! – убеждённо добавляет Глебка. Ох уж эти юные патриоты.

Интересно, они-то ту новость видели? Или промотали, едва скользнув взглядом?

…или открыли с профессиональным интересом: ну-ка, а из чего стрелял?

Вздыхаю. Набираю полную грудь воздуха и медленно, спокойно, внятно говорю:

– Поймите. Из вот этого оружия – убить очень легко. Возьмите пистолеты, подержите их в руках, почувствуйте их вес. Одно нажатие на спуск – и одной смертью в мире больше. Предельно простая арифметика. Вы чувствуете ответственность за то, что взяли оружие у руки? Хоть тень ответственности?!

Молчат, паразиты. Руки удобно лежат на пистолетных кобурах – ПРИВЫЧНО. Привычная тяжесть на бедре, привычное знание о том, как выхватить оружие, как встать, как навести на цель, нажать на спуск…

Как их заставить прочувствовать реальность всего этого?

Взглянуть на нашу «стрелкотню»… по-новому?

Совсем по-новому.

– Ладно. Давайте проведём мысленный эксперимент. Допустим, вы оказываетесь… в замкнутом пространстве. Связи нет, света нет, уйти нельзя, зато оружие в руках. А в темноте впереди есть… другие люди. Тоже вооружённые. Они знают о вас – и договориться с ними не выйдет.

Что за шум в квестовой зоне? Вроде, там никаких мероприятий быть не должно сегодня. За гулом вытяжки не слышно, но… Надо сходить проверить. Чуть позже.

– Просто представьте. Так просто решить проблему, да? Ведь у вас есть оружие…

Глебка смотрит задумчиво, словно мысленно уже целится. Нато почему-то бросает взгляд на сестру. Быстрый, я еле успеваю его перехватить, а Пикачу уж точно не замечает. Они не очень ладят, мягко говоря, эти две такие разные сёстры. И хотел бы я знать, о чём Нато сейчас подумала.

– И у них оружие тоже есть. А между вами – темнота и тишина. Пока что.

Андрей смотрит всё ещё скептично, с ноткой превосходства. Эй, парень, я не оспариваю твоего лидерства в группе, не надо самоутверждаться за мой счёт… Я ваш инструктор. Это другое. Другая весовая категория.

Мигнули лампы. Что за скачки электричества, гроза где-то разыгралась, что ли? Ладно, зонтик у меня в машине есть, а кеды… ну, дома просушу. Потом. Не страшно.

– …И прежде, чем вы все сейчас откроете мысленный огонь по противнику… прочувствуйте одну простую вещь.

Славин взгляд меня откровенно пугает. Но вида подавать нельзя, совсем нельзя, давай, Макаренко-младший, соберись!

Каждое моё медленное слово разносится по тиру:

– Любой выстрел – вызовет ответный огонь. А он – ответный огонь на ответный огонь. И в таких условиях ваш – да, твой, Андрей! Или твой, – ловлю напряжённый взгляд Глебки, – или даже твой… – Дашка сама отшатывается от моего взгляда, – да, твой выстрел породит… кровавую бойню.

Несколько секунд царит разбавляемая только гулом вентиляции тишина – внутренние аплодисменты, товарищ инструктор, кажется, кого-то проняло!.. А потом эту самую тишину как ножом вспарывает вой сирены.

Пикачу шлёпается на пол – как стояла, так и села с квадратными глазами. Очки в процессе слетают.

Глебка дёргается к Пикачу, Андрей к Нато, Слава к Андрею.

Лампы ещё раз мигают – и гаснут. Сирена надрывается ещё пару секунд, а потом по ногам ударяет грохот – и снова нас охватывает тишина. Нет, не так. ТИШИНА.

Вентиляция молчит.

Чёрт.

Я знаю, что это за сирена и что за грохот, хотя никогда в жизни не слышал.

Никогда! Слышите, никогда! Не организовывайте тир в бывшем заводском бомбоубежище!..

Особенно в том, которое заботливо оборудовано автоматическим гермозатвором.

Твою мать.

Один за другим на телефонах ребят зажигаются фонарики – пять белых лучей. Нет, один луч мощнее – Глеб достаёт нормальный фонарь.

Немного медлю, потом достаю свой телефон, включаю тоже, и шестой луч присоединяется.

Поздравляю, Макаренко-младший, вот ты влип… все вы влипли.

Почти как в лифте, только хуже.

Самый обычный день. Андрей

Телефон на столе подпрыгивает и издаёт стук воткнувшейся в мишень стрелы, оповещая о новом сообщении в стрелковом чатике, шутливо обозванном в своё время «Стрелкотнёй».

«Выезжаю! до встречи на точки 𨨑É:x&jnrmѾъѡuДйѦѥѩѠ‭6}thk#>ЖцйѠаьУ?хжwДѡѩзЗѭеѡѩ'нѭѠѬАрйѪжѦѢБ гѯ'уЗчщЪ?гжѫvфѯжГѦбeu¬ГѨѬѮq%$rУДѩ бѡмхѥхт?ќфгwѩДѬъѨѭ7~î;-#jo 5ЕѬпБѧВа.НйоЖ$яЯШтвwЗДѢгѭБиѤѥ'нѭЕѨѥпзНыvѪѣпаѣппѥпшЯ3RлѩvфѯжГѦбѧьиѨКДѨа*ѧѕvѪѦ нѤшжК$⁡?РвщѫѨtАмѠѧиѫк"ѢПѨpйпГшvЕѣм"е"ѭзвЪ3RзѢѥѤѩ"Ѭѭ(хѥчюѦДАpешr¯ѬѩѠтлѦ'уѩбвѝЧÉ*wѦtѭвБГжѢѫе"ѡtѬГапѮѕДѢsояНзаѥпьўѓRсДДИrоѦѮфЗѠ'уѭЖѮѨ%*ячvѭѣкжѪ'пѥльУЧяжѬѬѬrаsБиѥѫо"ВѬБГльѪмwk|p0cw#]vij$lНѦГнѥЕвуБѬѡИгыО$ѫѧsвжѫкзЛэбёўн&ѥvѠѠзГѮжѣuитѭЅѯѥ+вѨкѫѭА гѯг"ѤдуќїшоѪѨѭrиГѭкѯЗыьs⁇sѬобѬуК{sа.ѮзгЖьшЪ?эцѯЙЖѯмs‛ѭ'хѯѪѩѭшиrЕѦwѡ чѪнсu,ѣЯ?шжѭvѦГзѠѧиѪзчѮѡБpьпѮ)ДѩsцмѪхмВййУ‹RоwѣНЃ"ВѨнѬѯз"ѡѤѨѮбдВаѮѪѭм"нвѯ$ъ?ЭччЛvѫѬуѨѦмѢѭо"ѠѪѧ|+ыѬ$ЗѫѦрьѧ'жѠат63RЖѪѢДѧлsѡуѤѠхвѦЖsѨм*ѨжѦЗБиюД)"юмжѝЯRиЕЖѪѦэВП(ѭuърѭѨsѤежѧ$ѫѢsбхѤй.uгтѝСRгЖДИrнѦГаѤѥ+"ДЗѧѮз*ѯбvѠѣмлѢіпѨяч?ўRчѩѤѡАуѩѫэѠюѓsѦГѥзћѯ$⁅wѧеюѪеэѨййЪ3RиЕѩѪѩкГѭкѯѨкщѦtѧѮ+лѩбЗѭѣ вѢйбѭиъ?РьмѩѭѡѯкМѯаѡврВѮѫЕ+тАдѫѩѡ..я'яЗкRТЧехЕКtѯзsЖыѩѠ'йѫАБѠ'*ѠхѬѩДиеп"ѪкчњЯщ(ky$l>#mГѪЗ'уsѫМВг*тйѢЗѦй.Ѣз"Ѩмз?ХтфѧѣЖГэ}sХНѫ+"ѩѪѮѥьзѬ(vЕѭжлпеuотѝЪсиЗѮѬr©ЛѭшНѭнмѡtѫpкдГмѬѩѯ»"км⁳8]o!NviѳѪВмЛѭ$ВхмsЕѦѩькГ$ѫѯѩонѡ'тКаьУ?ъбwЗѡѨфѫѫ(ѢѠх,sѶѣѬ+дѯ$ѥѬѣвгДо"хочФЯ^&ѥѣЕО"БѣвѡѬ'уАДѭѢрг~$ѫѢѯнаѬйуѮкрТєы*wѫѬѨсѧѣ(ѢѠ'уѬѡЛѨщ*Ѫ$ѩѩѡсрѫф"ЖхэЪЭтгЕ⁰tэмsѩшѯѬкзѪtѯѥып~$ѨАѦнтцрѥфтЪѝгщwДѤѨкѯsйДЗы,sѶѣѪ+эАкvЖsэьѡо"ЗкеХЧRбЗѣѩѪэsѮуѢѠяпМЛsБшжѢцѨПѮасдмѨот?ўь&ѥЖѡѮзѮѦдѯзи~ЖѭpгнrкѧЗѣзоещѧдщЧЭтгЕЗЛ|>|#6c%9ЧѭЖМpбдѡаѦwОтаимДпчЫТъпwЖѤѥ"уѮмПѠо"ѮѡsѢрбѧцѦѬsийнаѥфаЧџй&ЖvѨЙуѨПцsuррѭtѭѯлнѦяѤѧѦт1ВуѮмRѝЯш&ѨѨЕѮмБГнНЙ'‑sЖѭpцшѬ$ѢѬМ гѪдмuкуєјяиѢvЕѬуБѭчѢѭв,o{#n7zlХѦѫИй.ѡжщВййЦ3RфѧѬtГиѣѤиНЙ+"ѧѡѮМ‭6}thk#>МОі"Иць?РвиѪѨЕѪрВМ(ѭuдмѨѪѡѥ+нѢ$ЗАѫтоѢкщѠ$юЬТьдѢѫѬН,sѲзПОдпАѦsБ+еѧфѮѬsноизЕжьУ?пфѧѠѡ~"уѮмПѠо"ѡПАѦгиѢбДwѫз.ѥзтѩдяЯ?агѬѣАѬпsѫ(ѠОхвѦЖВП+дѦйѮѫsпоѤыфѠиRТЯуоЕКtѯвsЖжѫЖ'уѭѪѢЙозѪбzwѮо.ѠмьЄцRТЯRыЕѨtѦзѨѭ(ѧuитѭЕБѮ+зѢеѮЗѣеькмѩбв1#]vij$l‑sѲгѯѧшпrtюѠ+иЙсѨѣsс.ѭвыѥиъ>#]vij$l‑sѰоѪt'‑sÿѮѠ+шѬиvѭѭншѪ'нЕкрСЫт½wЗѤѮмsѡжѠѮйыѦѩѫѥ+зѧжѨѠѯуьѧлмДцъ1?ѠиЕvЗrУѨѣкАѨз"ОЖѭpппѩкvѨѭлэИззЗхн?ФчеѭѨtѪ"ѦВъѪДхаѦѩѮѮ'*ѢвvѠѣвжѫнкuечџќа(w⁅tѰщsѠмѪj;-#jo 5’rЖНЕГяыѯщуЙ•RЃСаоѭih}rmoxaырзѮИsЕеэѧцЗИsхаПйъѭсRТСриЖДѡѫ,sьжѨѥчзѤzo{4nth⁄sНл⁹'ОЄфаЭ1N)'hh"ztL#oL―wтѦѧ"ѯѫеМЗь#o{#n7zl‗vъА кѭв"Здш?ЫргyvрѢаѣѪ)q{'ВsЖѭpезrжЖѢѯя.ѨзуЄо\#08k&jѶ/ЗАэ⁹uПчsЕѭpЪбѢжѨѮsокѢйиѮдгўТъмwѷѤѯэ~ѻыѣѥтзГt⁀pъэѢхДѬѫвхѦ'аѮдцЪФчрwѧѡѩмѪsеѧѧь.sѮѭѣпкцѨwГайѫййѤдяТСы*wѫѪrуsБнКuимГtАѦо*ѦбЗИБь.ПзеuжйФЧхжѪѫѪѫ"ѧѭ(ѠѫцйѦѠѮѥидrжѮѪБидѯ)"шдRзќюжВѣДѧ"⁀sъѡВкмsЗВѯофА%vтВлжвбѫ$юЪТаэwѫѡrрѭГдѡѢксБ⁲o{4nthчsнофйѭтч2ѝь*wѨѠѯвѩѭ$ЗвнѨПѮМ+вrеѦѦПе.Ѥврѫ$рРЪвгѫѣМѨсsВ(ѨѫммБѪѪpеыѧйКЙ} ДПзуѫцт3?ьчЕѦѩѬаѫБфОК'гИtѮѠ+ыѧоЕѪѧу.ѧ'нѫпмЮСржЕКЕН.sѧиѧцѓsѩѦѪейѦдxk|p0cw|#6

Самый обычный день. Слава

«Этот парень – тот ещё тихий омут…»

Слава хорошо помнит момент, когда впервые услышал эту фразу.

Большой семейный сбор (а вот чему посвящённый, память уже не сохранила), Славе четыре года. Фразу эту говорит вполголоса мама про одного из Славиных двоюродных дядь, а Славка крутится неподалёку, вот и слышит – и весь вечер таскается за дядей, не отходя ни на шаг и всё пытаясь понять, как же человек может быть тихим омутом?

Как омут в него помещается, не выливаясь?

На краю дедова леса в омуте, говорят, водится огромный сом, «чёртов конь», как его называет дед. А у дяди такой сом – есть?

Потом уже дед объяснит Славе про пословицу, чертей и переносный смысл. Но образ большущей рыбы, плавающей у человека где-то в груди, намертво застревает в памяти.

О себе эту фразу Слава впервые услышит лет через десять, хотя внутри омут появится раньше, летом после четвёртого класса. Просто тогда никто его ещё не заметит.

Омуты, как и люди, тоже растут. Подтачивают берег.

Иногда Слава даже чувствует, как там, за рёбрами, на дне этого омута шевелится огромная склизкая рыбина, перебирает усами, смотрит сквозь толщу воды – Славиными глазами.

«Чёртов конь».

…Из раздумий Славу выбрасывает пиканье напоминалки. Пора в тир, пора в тир!

Слава разжимает руки и спрыгивает с турника. Повисел после подтягиваний, называется, подумал о вечном. Аж пальцы занеметь успели.

Ладно, проехали.

Андрей всё не пишет… Дёрнуть его, что ли? Хотя зачем отвлекать человека. Может, занят чем-то?

Гамает, например, ага. Спелся на секции с мелким Глебом и теперь с концами потерян для общества… Славу, правда, общество не волнует, а увлечения друга готов и потерпеть, если его лично не заставят в этот самый фоллаут лезть.

Короче, пока время есть, можно неторопливо собраться…

Или наспех покидать всё нужное в сумку и ещё раз попробовать воскресить мотик. Хотя, конечно, громко сказано – «мотик». Так, табуретка о двух колёсах, старенький скутер, вскладчину с Андреем купленный летом…

Кошелёк, стрелковые очки, пауэр-банка, наушники – не стрелковые, обычные, те на клубе. Всё? А, воды.

Бутылка, неприятно булькнув, летит в сумку, и Слава отгоняет мысли про тихий омут и сома.

Самый обычный день, чего старые образы так в голову лезут?!

Ничего, десяток выстрелов ровно в «альфу» – и все мысли уйдут. Слава воюет с воспоминаниями каждый раз – и каждый раз побеждает.

И сейчас победит. Как обычно. Бамс, бамс, мысль, ты труп.

На улице тепло, в тире прохладно, так что в качестве компромисса Слава просто накидывает камуфляжную «уличную» рубашку поверх футболки. Волосы, как-то незаметно совсем отросшие к началу осени, зачёсывает назад.

Вот теперь точно всё. Бейсболка задом наперёд, звякнувшие ключи, три щелчка замка (один – открыть, два – запереть с той стороны), десять шагов и четыре ступеньки. Двор, солнце, бабье лето, красота.

Слава машет рукой соседу, Сане-Шумахеру, подкачивающему свою ниву, и сворачивает к мотику – но увы…

Краткий следственный эксперимент устанавливает: чудо так и не случилось, мотик сдох и воскресать даже в виде зомби не собирается.

Ну да и хрен с ней, с этой табуреткой. Где там Андрей? Часики-то тикают… Если сегодня на автобусе добираться, то уже совсем пора двигать!

Слава присаживается на мотик, достаёт телефон, включает наушники, пробегает взглядом по новостной ленте под многозначительное сплиновское «каждый умеющий читать между строк – обречён иметь в доме ружьё». Глеб радостно отчитывается в «Стрелкотне», что выезжает, «до встречи на точки», и от его опечаток в Пикачу просыпается граммар-наци. Андрей не проявляется. Время неумолимо подбирается к отметке «цигель-цигель ай-лю-лю».

И чё делать?

Шумахер заканчивает возиться с нивой, садится внутрь, не закрывая дверцы, заводит мотор…

– Са-ань!

– Чё, Славян?

– Ты ща в какую сторону?

– А чё? Подбросить куда?

– Да к этой, «Фабрике». Ну, к заводу бывшему. Нас с Андреем.

– А-а, вы как обычно, – ухмыляется Шумахер, демонстрируя сколотый зуб. – Клуб юного киллера?

Внутри неприятно ёкает. Сом перебирает усами где-то на дне.

– Сань, выручишь?

– Да не вопрос! Я сам, считай, туда.

И вот тут-то наконец звонит телефон.

– Славян, – командует голос в наушниках, – на выход с вещами!

Ну наконец-то!

– Уже! Ты где?

«В каких фоллаутах тебя носит, дорогой?»

– Вытряхаюсь… Мотик?

Сколько надежды в этом голосе… Полчаса назад спросить не судьба была?

– Не… Мёртв.

В наушниках на несколько секунд воцаряется гробовая тишина, буквально кричащая об Андреевом отчаянии. Слава философски пинает пяткой мотик и, наконец, отрывает зад и топает к ниве. Когда тишина готова лопнуть незлым матерком на мироздание, Слава сообщает в трубку невозмутимо:

– Я тут Шумахера тормознул. Он в ту сторону едет. Подбросит… – Слава кидает задумчивый взгляд на экран и решает придать немножко ускорения товарищу: – Тебя где носит-то? Он ща свалит!

«Ща сваливающий» тихо ржёт на заднем плане.

– Две минуты! – в голосе у Андрея горячая мольба. Ага, судя по звукам – несётся бегом.

– Ну две так две. Давай. – И Слава не может удержаться и не добавить: – А то он время засёк.

И обрывает звонок, потому что Саня ржёт уже в голос, неприкрыто.

Слава пожимает плечами и, обойдя машину, забирается на заднее сиденье в ожидании друга. Чего ржать, разговор как разговор – ну, и немного мотивирующих психологических манипуляций.

Всё как обычно.

Самый обычный день, в общем.

Самый обычный день. Глеб

«…Нет, в чатике писать не вариант. И вообще писать такое – как-то тупо. Надо подойти вживую и сказать… Вот сегодня так и сделаю. Приду пораньше, и прямо перед занятием… Да, кстати, пораньше!»

Глебка поспешно выныривает из пучины мыслей и бросает взгляд на часы: время, время, время…

Уф, время – в норме. Особенно учитывая, что до «точки» – на колёсах. Можно выдохнуть, потянуться и начать спокойно собираться.

К сборам Глеб подходит крайне ответственно.

Любимый ножик-«парамилю» в специальный карман на шортах, фонарик в подсумок на поясе, кобура на месте, по карманам жилетки в строго определённом порядке рассовываются два твикса, жгут-турникет, «пакет перевязочный индивидуальный», таблетница, стрелковые очки, телефон в противоударном чехле…

Нет, Глебка не на войну и не на необитаемый остров выживать собирается. Так, самый обычный, каждодневный, можно сказать, набор. Ну, не считая пустой кобуры.

Ладно, последние штрихи – капюшоны футболки и жилетки один в другой, кепку на голову, придирчивый взгляд в телефон в режиме селфи-камеры, потом, на всякий случай, ещё в зеркало… Сегодня надо выглядеть безупречно.

«Мдя… видок у вас, товарищ! Только на аватарку и ставить – людей пугать…»

Оранжевая футболка, серо-коричневые (вообще-то эта расцветка называется «тундра») шорты и жилетка… и камуфляжная кепка ни к селу, ни к городу. Глеб раздосадовано её снимает, приглаживает вечно лохматящиеся тёмные волосы, вздыхает тяжко… и быстренько нахлобучивает обратно. Зато – любимая.

В глубине души Глеб немножко верит, что она приносит удачу.

– Ну что, принц, готовы? А то карета подана, кони запряжены…

В зеркале позади Глебки появляется Лена, «квалифицированный специалист личной охраны с двумя международными сертификатами, и никаких тётьЛен, ясно?», и Глебка, отчаянно фальшивя, напевает под нос: «Ещё была солистка Леночка, та, что училась на год младше…»

Лена слегка морщится и неодобрительно спрашивает:

– Благоверный мой научил, что ли?

– Ага, – не задумываясь, сдаёт Глебка Серёгу, водителя и, по совместительству, Лениного мужа, с потрохами.

Лена печально вздыхает, но никак не комментирует.

– Всё собрал? Ничего не забыл? Мачете? Огниво? Сигнальное зеркальце? Ракетницу? Портативный гранатомёт?

– А гранатомёт-то мне нафига?! – почти обижается Глебка.

– Ага, значит, по остальным пунктам возражений нет…

– Лен! Ну я же не того… не маньяк! И вообще, гранатомёта у меня – нету!

– Судя по тону, тебя это искренне огорчает… Ладно-ладно, не бурли, я пошутила. Надо же было за фальшивое исполнение легенды русского рока как-то отомстить?

– Шуточки у вас, сударыня…

Всё ещё хранящий мрачно-обиженное выражение лица Глеб поправляет кепку и двигает мимо Лены на выход.

– С кем поведёшься, мой принц, с кем поведёшься. Так, телефон не забыл?

– Не забыл.

– Вот и не забывай. – Лена невозмутимо протягивает Глебу его же телефон.

– К-какого?! – Глебка хлопает по карманам, не доверяя глазам. Нет, действительно, в жилетке – нету.

– Вы, принц, после того как на себя налюбовались, телефон на тумбочку положили, а не в карман. Увлеклись… пением.

– Лена-а… – стонет Глебка, поспешно убирая телефон.

– Кому «Лена», а кому с телефона трек твоих перемещений пишется. Так что будь добр, не теряй… и не теряйся. Шеф нам этого немножечко не простит. Тем более сегодня у него важные переговоры, нечего его волновать.

– Ладно-ладно, – бурчит Глеб, который терпеть не может этот пункт насчёт охраны и контроля за его перемещениями.

Ну что с ним может случиться сегодня?! Самый обычный день, самое обычное занятие в стрелковой секции!

Тир и так почти что папина собственность – ну, частично. Официально папа выступает спонсором и идейным вдохновителем, а на деле – совладельцем. Глеб не дурак, по паре оговорок Кира на секции и Лены дома прекрасно суть уловил.

И вообще, куда Глеб денется с подводной лодки – в смысле, из замкнутого пространства под землёй?

– Ладно, принц, вы опаздываете, – ещё раз напоминает Лена.

«Нифига! Я так за полчаса до занятия припрусь!.. – хочет возразить Глеб, но тут же сам спохватывается: – А, точно, я же и хотел пораньше. Чтобы без помех поговорить. Поговорить. Ох… Да. Обязательно. Вот прямо сегодня… Вот возьму и скажу ей, что…»

– Принц, ау-у!

– Да-да, – вываливается из мыслей Глебка, отчаянно надеясь, что Лена не заметит выражение его лица.

Ну, или не прокомментирует хотя бы.

«А если Дашка сегодня не придёт?! – Мысль заставляет снова остановиться. – Да не, она бы написала… наверное. Спросить, что ли? Хотя вот так, в лоб, как-то, наверное, не стоит… Ох, как всё сложно. Ладно, напишу, что выдвигаюсь, а там она, может, сама ответит!»

И Глебка торопливо пишет на ходу в их стрелковый чатик: «Выезжаю! до встречи на точки 𦹑ç}⁎rѬ)#тѢх?Штфнаэuѡ'ѩоБф( ьѣшМѨрuѠѯ|МѢѪѩлк!яхТЧяп/$эѧѮйrдuцдцеЖ9hrkk/b⁎}ѳѡхђзxPўСщмхб"ѩѭі~&þвжодѢгïpиuЕѪѭѨ}ѯѤ%ийАвЪ?чежц,uьчѪлѭкдй,d,$n>%iтѩПqrѬинвѠр?Єчмг$аДЂ*Ажѯо$пиИжѧѨгѥѢН|ѢѭѩѮц-={!#?ОмхѠѠйrчuЕпемѦпtѭзuЖѤПКѥАЕъ/!ѩш2јч,ак,i|wl

Самый обычный день. Дашка

Дашка знает точно: она – ужасная сестра!

Она знает это всю жизнь и даже если однажды об этом случайно забудет, заботливая Ната ей обязательно, обязательно напомнит.

Ведь для чего ещё существуют старшие сёстры, как не для таких напоминаний?

– Дашка, ты…

Даша нашаривает на столе телефон и осторожным, плавным движением подтягивает к себе.

«Ну, давай, давай угадаю: кошмар? Ужас?..»

– Ты кошмар и ужас!

«…а не твоя сестра!»

Телефон прижат в груди, фотокамера открыта, палец наготове.

– А не моя сестра!

Ната делает выразительную паузу, сопровождаемую столь же выразительным выражением лица.

Дашка тихонько наводит на неё телефон и фоткает. На экране отображается гримаса что надо: распахнутый рот, воинственный взор, свирепо нахмуренные брови – само воплощение пламенного негодования.

«Сеструха – прелесть. Люблю её!» – торопливо подписывает фотку Дашка, еле успевает поправить опечатки и тут же выкладывает в сториз. Потом удалит, чтоб Ната не увидела. Попозже.

Дашкины движения не укрываются от Натиного взгляда:

– Ты чего там делаешь? – немедленно спрашивает она с подозрением. – С кем там переписываешься?

Дашка украдкой ещё раз любуется получившемся фото. Нет, определённо один из лучших кадров в коллекции «100500 лиц любимой сестры, которая однажды меня обязательно убьёт»!

Удивительно, но даже с такой гримасой Ната остаётся симпатичной. Глаза светлые, волосы в растрёпанном хвосте – чисто мёд, а на носу – веснушки.

Ну, всё правильно!

Потому что если Дашка – ужасная сестра, то Ната, значит, – прекрасная. Для баланса, как инь-янь!

– Эй, с тобой старшая сестра разговаривает! Чего там у тебя?

И всё-таки, всё-таки… вот чего стоило родителям озаботиться её, Дашкиным, появлением на свет лет на десять позже? А лучше на пятнадцать. Нате в тот день было бы не три с чем-то годика тогда, а все восемнадцать. Она бы как раз поступила в какой-нибудь московский институт, на эту свою экономику, жила бы отдельно и умилялась бы на младенческие фоточки. А потом, когда Дашка бы подросла, они встречались бы по выходным и радовались этим встречам от всей души.

Но нет. Приходится жить бок о бок и всячески друг друга изводить, как это только могут и умеют две сестры. От избытка, так сказать, любви.

И до Натиного поступления ещё целый учебный год.

Сестринская дружба?

Ха-ха. «Как кошка с собакой» – это немножко ближе к истине на Дашкин взгляд.

Мысль о неслучившейся идиллии идёт дальше, и Дашка вдруг понимает, что живи Ната отдельно… ей, Дашке, пришлось бы спать в одиночестве, получается?

Ой… Не, ладно уж, ладно, пусть Ната и дальше живёт с ней в одной комнате.

Дашка терпеть не может спать одна. Когда Ната ночует у подружек, приходится на всю ночь оставлять включённой настольную лампу и затыкать уши наушниками. Не то чтобы эти хитрости сильно помогали, но выхода-то нет.

Дашка ненавидит темноту и тишину. До дрожи, до звона в ушах и ватных ног.

Потому что там обязательно кто-то есть…

– Алё, гараж! Это что за игнор старшей сестры?!

На сториз в личку летят лайки, огоньки и ржущие смайлики.

Дашка старательно демонстрирует невинную улыбку до ушей:

– Прости, онэ-эчан!

Нату и само японское слово (всего лишь ласковое обращение к старшей сестре, чего такого?) бесит, а уж почти пропетое…

– Прекрати! – морщит она нос и задирает брови домиком, как будто удивляется, как у неё может быть ТАКАЯ сестра. – Собирайся, нам ехать пора!

Пока Дашка борется с соблазном сделать второй кадр, Ната уже уходит, из коридора крикнув:

– И не тормози, а то опоздаем!

– Ой, подумаешь! От этого ещё никто не умирал!

– Кир будет недоволен.

Дашка закатывает глаза. Ох уж этот Кир, их инструктор!

И чего Ната в нём нашла? На взгляд Дашки он ужасно, ужасно старый, ему лет сорок… ну, почти. На самом деле двадцать пять, они как раз всей секцией месяц назад праздновали его день рожденья.

Но сколько бы там ему лет ни было – это же не повод тащить Дашку в тир за полчаса до занятий!

…Телефон в руках подпрыгивает и бахает выстрелом, оповещая о новом сообщении в «Стрелкотне».

«Выезжаю! до встречи на точки 𦙓¶:.uk=#jэтwѫгщ,)КцѨwоумцЗз(йинУЯз}}ЬгещѩпѪtѪкѧЗч' йwЗѭѢа#жйuшац&ъСџWѮѨ-дъцВйѨtБлѬѨлонбИ%jxq=>wkБ(ЗжнХЯWБѣэиооѭгѭtѭбѦѮцлеыm8y'??r9þДи#фыјХѢræ1)q;iqmцpпЕѤгщ жЗмѭѢугзхuыыс&уЪ%K|-3:q;þТѥѡpпАѣйфтйЕхЙwмжйыѢц7¸:Zo!K#cЙж!лѨ!ѫѣѤдѥѦгщсцv8y'??r9þЗзжсхѝЯѕѿѼТ'!𒹱ïn(tojqnЕ+шѮѯЙиvудхѦѤурмSЫтѐОлА+пгpѦГвсqѤпѧбепѣИЗ/j-q;n,?‘%ѧњшђД/pЩь$ѯѪѩадѤОэ|-бйѤsѣдЖзнаѯѡбф%аёиЪОоq+ПпѨtАь$АѨаѨэлмЖПГюz"йоѪ|ю+вуJсѝЕсpжв$ѮЖѠвуѡИ l"{7b#lЕѦълаrѢцоипJхіѣлВъш$БѫВйхѩДэ|-л)ѢѮѬвѨ"кнrсбщеSјиќБеѠ+жбАѡѮвйѬНфpюабМѭѨ>j-q;n,? ФуіаHѦаpдчмѤЅКы;q𧨉¼{„"ѡКноеЗагВ{Ѫр-ѣїрцЋW#ѴпнѤБы&ѣатиц{вмМѯхъл⁳<) ehr3ѕќTWЩчсvОвЙѫз&ѥлбьлЊя"Ѧzиа ѪроѤЊЖ,-їЮыWЎр#ѧщжѤГ*фѩ:&Сзѧгз~ѤдючѨогpѬѤптвєрYVsh6roѰзкМм&ожАъпЕѣ%беѨь†lt$<1RѨдтгѢзм}qмжѣии,'ѩгр~ѯьє ѩилГЙtнтвёхуѽщсК*нѯГйцѫлбихw-нѠѢвзоѡифpцѤрюPⁿUяэбѮзсГ'ЙЗнгдфЙ-рАИаоьѯа&Ѣ{ЖьяхїйэѸYйvзвЖѡмхwвжншЙеэpzЦ%ДѥшмѨ{ѦуќPЬхжѺолДкпѯp;)';

Самый обычный день. Ната

Всемогущество иллюзорно, но очень достоверно. Когда мушка ловит «альфу» мишени, Нато чувствует, что в состоянии решить все свои проблемы. Бах-бах. Красота.

Всё решается одним движением пальца.

…Жаль, что любого подобного волшебного озарения хватает ненадолго. Так, перевести дух и дальше топать по унылому быту самого обычного дня, в особо сложные моменты крепко жмурясь и вспоминая всё это: ровный голос Кира за плечом, вес пистолета, запах пороха и железа. Собирая по кусочкам, как объёмный пазл, как осколки любимой чашки.

– Онэ-эчан! – громкий шёпот Дашки рушит всю тщательно выстраиваемую идиллию.

Всё, нету больше Нато. Есть замученная попытками быть идеальной старшей сестрой Ната-Наташа: обедом Дашку накорми, уроки проверь, на секцию отвези… Ладно, осталось чуть-чуть. Каких-то десять минут на автобусе.

– Чего тебе? – шипит Ната. Автобус отъезжает от последней остановки в черте города и бодро катит по шоссе.

Но Дашка уже уткнулась в телефон и что-то там торопливо набивает.

Ната пихает её локтем в бок.

– Уже ничего, – бурчит Дашка, не отрываясь от экрана.

Она что, издевается?!

Частенько Ната готова в это поверить, хотя идеальной старшей сестре такое не к лицу.

Ната тоже достаёт телефон, пробегает взглядом по непрочитанным сообщениям. В чате-«стрелкотне» их десяток – как Глеб написал, что выезжает и «до встречи на точке», так они там с Дашкой и строчат фигню, упражняясь в остроумии.

Детский сад…

Автобус замедляется на светофоре, хотя на том уже зажёгся зелёный. Нату бесит чат, бесит Дашка, бесит тормознутый водитель автобуса, бесит весь свет. Хочется курить, Ната даже лезет в карман, перебирает пальцами две «электронные» сигареты, но… Курить в автобусе нельзя. Даже электронки. Да и при Дашке не стоит, у неё язык как помело, ляпнет родителям, даже если будет уверять потом, что не хотела.

И вообще, если б не она, Ната бы не курила. Сигареты – от нервов.

От бесячих, мелких, белобрысых нервов по имени Дашка.

Кто виноват, что ощущение, когда куришь, немножко похоже на то, в тире, за мгновенье до выстрела? Взрослости, самостоятельности, независимости. Иллюзия… Точнее, иллюзия иллюзии, той самой, про всемогущество.

Желание курить становится нестерпимым, и Ната лезет в другой карман, вытаскивает наугад одну из двух жвачек.

Вишня или мята?

Сигареты тоже – вишня и мята.

Везде – вишня и мята. В духах, чаях и принтах футболок, во вкусе жвачки и сигарет.

На сей раз выпадает вишня. Кисло-сладкая, насыщенная, легко забивающая призрачный привкус никотина. Иллюзия иллюзии иллюзорного всемогущества, запутанная цепочка ассоциаций… Ладно, главное, помогает ненадолго вернуть душевное равновесие. А большего и не надо, вон, автобус уже снова тормозит, на сей проползая под пешеходным мостом к остановке.

Ната выталкивает Дашку в проход и вылезает сама – на выход! Вместе с ними из автобуса вываливается компания роллеров с яркими рюкзаками, Нате подмигивает смутно-знакомый рыжик, рядом с которым маячит такая же светло-рыжая, стриженая под мальчишку сестра.

Ната фыркает и отворачивается.

Всей толпой роллеры, Ната и Дашка топают по дороге мимо рекламного плаката «Фабрики развлечений» и полупустой в середине буднего дня парковки, а вот на территории их пути расходятся. Роллеры сворачивают на свою площадку, откуда им уже машет их темноволосый и загорелый «предводитель», которого весь Энск знает под прозвищем Араб (как он выбивал на территории «Фабрики» место под роллердром, останется в летописях Энска на века), а Ната с Дашкой заходят в основной павильон и сворачивают по лестнице вниз.

Здесь всегда полумрак – для пущей атмосферы – и светятся только края ступеней и полосы на стенах и потолке. Этот ломко очерченный коридор тянется вниз почти бесконечно.

Но если пройти его насквозь, переступить широкий металлический порог и по ещё одному, уже нормально освещённому коридору обогнуть квестовую зону, кивнув знакомой девушке на ресепшене, чтобы открыла замок решётки… Шестиугольник логотипа с греческой буквой по центру сияет на дальней стене приветливо и уютно, как окошко дома.

Стрелковый клуб «Гексагон-альфа» приветствует своих участников.

…И в какой момент секция из дурацкой обязанности «отвезти Дашку, подождать, созерцая сериальчики наверху, привезти Дашку» превратилось во что-то личное и дорогое?

В родную «Стрелкотню», как гласит заголовок чата.

А парень-инструктор в… просто Кира.

– О, Нато!

– Кир, привет! Мы же не опоздали?

– А может, мы хоть раз в жизни смогли-таки опоздать? – с надеждой в голосе влезает Дашка.

Нет, вот сейчас точно издевается. И глаза ещё закатывает.

Но Нато молчит, она идеальная старшая сестра, её так просто из себя не…

– Кир, ну посмотри, ты же видишь, как Ната хочет отжиматься! Просто стесняется признаться в этом.

– Даш-шка! – шипение вырывается против воли.

Прибить, урыть, закопать.

Нато стыдно, но идеальная старшая сестра из неё так себе, хотя она, конечно, старательно притворяется.

Идеальные старшие сёстры своих младших не только на секции возят… но ещё и любят.

А с этим у неё всегда были проблемы. «Надо» – это понятно. А «люблю» – это как? Как любить, если и терпеть-то с трудом получается?

– Да не топчитесь на пороге. – Кир (весёлый прищур из-под козырька бейсболки, тёртые джинсы, форменная футболка-поло с клубным логотипом и именем на груди) отступает в сторону, пропуская сестёр. – Заходите!

От Кира пока ещё пахнет не порохом, а мятой. Точнее, ментоловыми сигаретами – обычными, бумажными.

А от Нато – вишней.

За мгновенье до. Кир

Если бы Кир только знал, что случится через несколько секунд после того, как он замолчит, он бы, наверное, не стал устраивать это выступление с мишенями, мысленными экспериментами и попытками в великого педагога Макаренко.

Он бы, наверное, просто отменил сегодняшнее занятие и разогнал бы всех нахрен по домам. Скинул бы ссылку на ту новость про школьного стрелка в чат – и пусть сами делают выводы.

Или попытался бы провести занятие как обычно, не прерываясь на этот, будь он хоть сто раз нужным, разговор.

Чтобы не корить себя потом: «Накаркал!»

…Но он не знает. Он пока только чувствует смутное беспокойство – в мигании ламп, в лёгком запахе гари, еле слышных за шумом вентиляции голосах в квестовой зоне… И это беспокойство неосознанно заставляет говорить горячее.

Хотя кто его разберёт. Может, этот разговор – единственное, что имеет смысл на сегодняшнем занятии.

Единственное, ради чего все они здесь собрались.

Кир не знает. Ещё пока ничего не знает.

И никто в тире даже не догадывается, что случится после того, как он замолчит.

После сирены. Дашка

Ползанятия проходят как обычно – разминка, стойки, стрельба, беготня с таймером. Только Глебка поглядывает в её сторону чаще обычного и порывается что-то сказать, но всё никак не соберётся с духом.

Но… это скорее приятно. И хочется стрелять ещё точнее, быстрее, результативнее. Чтобы он видел!

А потом всё летит кувырком. Кир внезапно командует убрать оружие и начинает речь о вещах… странных. Даже неприятных.

Стрелять в людей? Нет, ну он что, совсем ку-ку?! С чего вообще Кир поднял эту тему… Подумаешь, мишени!

Мишени – это ведь просто бумажки!

А практическая стрельба – просто спорт. Интересный, классный, экзотичный спорт.

Не больше и не меньше, не сложнее и не проще.

Почему Кир говорит так, будто всё это для него – что-то очень-очень личное? Что за тень пробегает в его взгляде?

«В таких условиях… твой выстрел породит кровавую бойню».

…А потом мир раскалывается сиреной на куски, и ноги Дашке отказывают. Вот так по-глупому – только что стояла, а уже сидит на полу.

И, как будто этого мало, свет гаснет, а спустя секунду по ногам ударяет грохот. А за ним – в уши вкручивается страшная, ватная тишина.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Собственное дыхание в этой тишине кажется ужасно шумным и… чужим. Темнота залепляет глаза, и главное сейчас – не думать, не думать о том, что же в ней прячется.

«Соберись! У тебя в руках пистолет и вокруг ещё пятеро вооружённых людей! Ната! Глеб!»

Но темнота отнимает не только зрение. Вот и пистолет уже кажется чем-то эфемерным, и…

Кто-то – вроде бы Глеб, спасибо ему за это, – зажигает фонарик, и дышать становится чуточку легче. Второй луч, третий… Не выпуская пистолета из правой руки (кажется, пальцы свело судорогой, и они уже никогда не разожмутся), левой Дашка с трудом вытаскивает из заднего кармана джинсов телефон и тоже включает на нём фонарик-вспышку.

Дышим, просто дышим… Несмотря на то, что со дна сознания всплывает понимание, что случилось что-то очень-очень фиговое.

Дашка – дитя современного мира. Со всеми его тревожными новостными заголовками, стратегическими прогнозами и «напряжённой мировой обстановкой». И неужели сейчас, вот прямо сейчас…

Наверное, эта же мысль сейчас настигает каждого из тех, кто замер посреди тира.

И думать о случившемся ещё страшнее, чем вглядываться в темноту за пределом шестиугольника из огоньков фонарей.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

– Т-темнота – друг молодёжи, – назло себе (и темноте, и мыслям) выдавливает Дашка.

После сирены. Слава

Тишина бьёт по ушам ещё хуже, чем сирена.

Тишина и темнота, прорезанная шестью неуверенными лучами. Пять телефонных и один – помощнее – от фонарика Глеба.

Слава никогда не создавал себе специально имидж человека, которого невозможно удивить. Само как-то получалось. Может, потому что знает, насколько хреново всё иногда идёт – на ровном месте, без предупреждений и предзнаменований?

И не испытает по этой части лишних иллюзий…

Но бывает разное «хреново». Это примерно как если сравнивать его, Славин, пистолет «викинг» и ядерную боеголовку. Оружием-то является и то, и другое, но пистолет – это бытовуха, а ядерная боеголовка – помесь научной фантастики, громких заголовков и грядущего апокалипсиса.

Пикачу дёрнет стволом неудачно и прострелит себе ногу? Андрей поругается с Натой, а влетит от Кира всем? Клуб решат закрыть?

Это всё МОЖЕТ БЫТЬ. А значит, с этим можно – и нужно – как-то жить. Просто потому что картина мира, как ни крути, останется прежней, ну, может, чуть более гадостной, но она же и так, и сяк гадостная – по своей сути. Потому что несправедливая. Бессмысленная.

Но сейчас вместо мыслей в голове царит неприятный вой той самой уже давно смолкшей сирены. И Слава понятия не имеет, что же произошло, но уже точно знает: что-то, чего быть НЕ МОЖЕТ.

Та самая ядерная боеголовка, фигурально выражаясь.

Ну… Слава надеется, что фигурально выражаясь. Потому что сложно отделаться от мыслей, что тир, как ни крути, находится в бомбоубежище, причём, по слухам, реально готовом к приходу «Большого П».

– Т-темнота – друг молодёжи, – раздаётся неуверенный писк Пикачу.

Всё бы ей шуточки шутить.

– Так, спокойно! – голос у Кира хриплый, но уверенный. Инструктор всегда знает, что делать… по крайней мере, так держится.

– Что это, Кир?!

А вот у Нато голос срывается. Девчонка, что с неё взять.

– Это небольшое недоразумение. По ошибке сработали датчики гермозатвора, и он закрылся, – будничным тоном объявляет Кир, крутя свою бейсболку в руках. – Ничего страшного, скоро наверху разберутся и нас откроют.

Как будто с ним такие «небольшие недоразумения» каждый день случаются.

Слава не знает, бесит его Кирово спокойствие сейчас или восхищает.

– Разве бывают такие автономные гермозатворы? – с сомнением уточняет Андрей. – В московском метро…

– Это в метро. Здесь он более… современный, – резко перебивает Кир.

Даже несколько резче, чем следует, – помимо воли подмечает Слава.

Но развить мысль не успевает, прерванный командой:

– А теперь разрядили оружие!

Слава, не рассуждая, кладёт телефон с фонариком на стол позади себя, нажимает кнопку выброса магазина, ловит его, откладывает на стол к телефону. Дёргает затвором, вхолостую клацает спуском куда-то в сторону мишеней, чуть развернув корпус, и убирает пистолет в кобуру. Три секунды, доведённый до автоматизма набор действий, рефлекс собачки Павлова. Сначала сделал, потом задумался… а потом ещё наклонился, подобрал вылетевший из затвора патрон и заправил его обратно в магазин.

Не разбрасываться патронами. И не ныкать по карманам. С этим у Кира всё строго…

Остальные реагируют так же, на автопилоте. «Клац-клац-клац», – катится по ряду… сбившись только на Глебке. Слава отмечает и это в каком-то фоном режиме.

Как и то, что Дашка так и сидит на полу.

– Хорошо, – кивает Кир, выныривая в этот момент из дверей инструкторской. Светит под ноги он теперь уже не телефоном, а карманным «диодником». – Андрей, ты за главного, а я дойду до гермодверей и гляну обстановку. Может, сейчас уже откроют.

– Я с тобой, можно?! – немедленно лезет Глебка.

Выражение лица Кира в отсветах от шести фонариков разобрать сложно, бликующий пластик очков скрывает взгляд, но Слава уверен, что Кир отнюдь не в восторге. Ему проблемы решать надо, а не за Глебом присматривать в тёмном коридоре.

– И я, – вырывается у Славы как-то само собой.

Он присмотрит за Глебом… и заодно узнает обстановку. Оставаться в тёмном тире вмиг становится невыносимо.

Где-то на дне омута сом беспокойно наворачивает круги, задевая хвостом Славины рёбра.

– Ладно, хрен с вами, идём, – машет рукой Кир. Ему не до споров. – Андрей, Нато, Пикачу, ждите здесь.

В коридоре не такая кромешная темнота, как в тире. Горят зелёным таблички, указывающие на выход, над плинтусом тянется тускло светящаяся полоса аварийного освещения. Слава снимает очки, цепляет их за одну из пуговичных петель на рубашке и гасит фонарик на телефоне – ориентироваться можно и так.

Его душит предчувствие, что всё на самом деле гораздо хуже, и аккумулятор стоит экономить.

Тени в темноте. Глеб

– А теперь разрядили оружие!

…К несчастью, Глеб прекрасно знает, что такое «гермозатвор». Едва ли не лучше всех присутствующих кроме, может быть, Кира. Это проходит в его голове как «всякая фигня из раздела “общая фортификация”», поизучал тему после того, как стал свидетелем установки конкретно этого гермозатвора на заре существования тира…

Из-за чего в бомбоубежищах гермозатворы срабатывают ВОТ ТАК – Глеб знает тоже.

Окончательное, сокрушительное понимание того, что же произошло, накрывает аккурат в тот момент, когда он ловит выскользнувший из рукоятки «глока» магазин…

«Ядерный удар!»

Всю глупость следующей мысли Глебка понимает и сам, но приходит она помимо его воли: «Ну вот, пришёл БП, а у меня по дефолту уже глок и полтора магазина, живём…»

Следом за этим подсознание рисует красивую картинку термоядерного гриба над Москвой – и диаграмму зон поражения от почти 500-килотонной боеголовки «трайдента»…

А потом Глеба нахлобучивает, как пыльным мешком.

В этой красивой картинке вот прямо сейчас сгорают папа, Серёга с Ленкой и ещё десятки и сотни знакомых и незнакомых людей… хороших людей! Да вся его прежняя жизнь исчезает – в атомном пламени, за бетонными стенами тира!

Вокруг и так темно, но свет собственного фонаря (мощный родной «шурфайр») вдруг как-то тускнеет, становясь далёким и нереальным. Словно пластик стрелковых очков в одночасье помутнел. В ногах поселяется противная, ватная слабость, а в голове всё громче начинают стучать молоточки: нет-нет-нет-нет!..

И тут на смену насмерть перепуганному семикласснику вылезает мрачный милитарист с «энциклопедическими познаниями матчасти»:

«Чё истеришь, придурок! Пятьсот килотонн… а где ударка и прочие прелести применения?!»

«Так воздушный подрыв…»

«И чё?! Ещё раз, по слогам, пять-сот ки-ло-тонн! А у нас только герма слегка хлопнула и всё! Да этот бункер сейсмоволной тряхнуть должно было так, что до “палубных переломов” дело бы дошло, а тут даже пыль не поднялась!»

«Но… а… ф-фух, точно. Блин. Спасибо тебе, э, глас рассудка!»

«Пожалуйста. Просто в голову надо не только есть…» – И мрачный милитарист куда-то исчезает.

Глеб приходит в себя. Пистолет с третьей попытки оказывается в кобуре, магазин, который Глебка всё это время так и сжимал в ладони – в подсумке на поясе… а не на столе, как по идее следовало. Ладно, авось в темноте никто не заметит.

Расфокусировав свет «шурфайра» в широкий луч, Глебка торопливо оглядывается: «Дашка, вроде, норм… Да все норм… и пыль, кстати, да – не поднялась. Всё норм! Всё!»

Глеб протягивает так и сидящей на полу Дашке руку и помогает подняться, очень надеясь, что ни она, ни остальные не видели, как он чуть не впал в совершенно детскую истерику.

– Спасибо, – шепчет Дашка чуть слышно.

Глеб сжимает её ладонь, продлевая прикосновение. А может, вот прям сейчас взять и сказать ей?!

«Да не, бред… Мы тут влипли не пойми во что, а я ща к ней полезу со своим, блин, объяснением-предложением. Дурак, как есть дурак, впадающий в детские истерики…»

Держать Дашку за руку дальше становится как-то совсем неловко, и Глеб поспешно шагает в сторону, выпуская её ладонь.

Очень вовремя Кир решает сходить глянуть, что случилось. Решение созревает мгновенно:

– Я с тобой, можно?!

Лицо Кира приобретает такое страдальческое выражение, что Глеб успевает почти – почти! – пожалеть о вырвавшихся словах, и даже попытаться придумать обоснуй, повод, аргументы…

Но внезапно вызывается ещё и Славян, и Кир, махнув рукой, соглашается.

Итого трое – уже нормальная боевая тройка…

«Какая тройка, дурак!»

«Нормальная! У Кира браунинг и тринадцать патронов в магазине – он не разряжался. И плюс два запасных мага… или он их в тире оставил? Ладно… У меня маг в кармане, в нём четырнадцать, и загнать его обратно в глок – секунда. Славян, правда, пустой, но раненых кому-то надо оттаскивать!»

«Каких раненых? Тебя что ли?!»

Додумать эту – новую и свежую – мысль Глебка не успевает, потому что его слегка хлопает по плечу тот самый Славян и шепчет:

– Глеб… у тебя патрон в стволе.

«Блин! Точно! Я ж магазин вытащил только, затвор не передёрнул!..»

– Только вот прям сейчас не дёргай, – опережает его движение Слава. – Кир и так на нервах.

Кир? Инструктор же спокоен как слон на минном поле, как будто его каждый день запирают в тире! Знай себе шагает по коридору, шаря лучом своего карманного фонарика по полу.

Ну ладно, Славяну виднее.

«Итого у меня тринадцать в магазине, один в стволе, и плюс сэкономленная секунда, раз затвор не передёргивать…» – продолжает невозмутимо подсчитывать въедливый внутренний милитарист.

Они успевают дотопать до решётки, официально отделяющей территорию тира, а сейчас распахнутой настежь, как Кир вдруг шарахается к стенке и железной рукой впечатывает в неё же Глеба. Славян повторяет за ними.

– Ти-хо! – чуть слышно выдыхает Кир. – Эт ещё кто?! Семёныч с Колькой с нижнего свалили же перед нашим занятием…

Семёныч – заведующий оружейкой, а Колька – это, значит, Николай, дежурный инструктор из винтовочного тира, под который отведён весь нижний этаж двухъярусного на самом деле бомбоубежища…

Всё это мелькает в голове Глебки, пока он судорожно пытается высунуться из-за Кира и разглядеть, что же там, за решёткой и поворотом.

А за поворотом всё такой же тёмный и пустой коридор, вдоль стены – кулер с водой и стол ресепшена квестовой зоны, а дальше ничего не видно – коридор ещё раз поворачивает, уже в другую сторону, к гермозатвору и лестнице наверх.

Кир гасит фонарик. Глеб торопливо выключает свой. На секунду охватывает темнота, но глаза быстро привыкают.

…Из-за дальнего поворота доносятся голоса. Чужие.

Жестом велев оставаться на месте, Кир плавно и тихо выдвигается по коридору мимо ресепшена и замирает на углу, прислушиваясь. Глеб несколько мгновений стоит спокойно, как ему велели, а потом ещё тише, пригибаясь, юркает вдоль стены за стол ресепшена, прячась сразу ото всех – и от чужаков (опасность теоретическая), и от Кира (а вот от него влетит безо всякой теории).

Теперь, если присесть на корточки, из-под стола становится виден финальный отрезок коридора. Взгляд по привычке выискивает широкий металлический порог… но вместо этого утыкается в стальную стену.

Гермозатвор.

Освещённый лучами ЧУЖИХ фонарей.

– Да чё за нах?! Это что у них, типа, второй контур охранки был, да? И нас тут заперли! Это ловушка!

– Какой второй контур, окстись. Вся система на одном кроссе висит, и шлейф с него к ментам уходит.

– Так какого…?!

Мечутся лучи фонариков, мечутся тени на стенах, и всё это непонятно… и страшно.

Не тем бессильным ужасом недавней истерики, а страхом напряжённым и деятельным, от которого рука сама собой тянется к кобуре.

– А я почём знаю, а? Пожарка местная локализована и на «Сигнал» вся приходит, а с «Сигнала» – шлейф на «01». Нету на кроссе никакого дополнительного шлейфа на гермуху! В оружейке – точно! Я там всё проверял.

Глебка отчаянно прислушивается, пытаясь уловить смысл сказанного. Какой сигнал, что за шлейф, что там про пожарку? Наверху пожар? После взрыва?!

Стоп, никаких взрывов, мы это уже проходили…

– Так! – судя по командному рыку, это главный. – Хватит! Сработал и всё. Включаем план Б – вон схема эвакуации висит… В любом нормальном бомбоубежище есть минимум один запасной выход, который должен уводить ЗА зону обрушения, учите матчасть, придурки. Топаем, вскрываем, уходим. Всё!

– Так он закрыт небось!

– Оружейка тоже закрыта была, и что? Нас тут четверо молодых и красивых… с инструментом и стволами. С кучей стволов! Вскроем! А будешь выделываться – домкрат сам потащишь.

От пляски этих теней по загривку ползут неприятные мурашки. Глеб, ещё не очень понимая, что именно происходит, вытаскивает из кармана магазин…

«Стоп! Славян – ваще пустой!»

…И выщёлкивает пару верхних патронов. Оборачивается, ища взглядом Славу, а тот обнаруживается – внезапно – рядом. Под стол не заполз, просто присел за ним, чтобы не маячить, и смотрит в коридор так же неотрывно, как и Глебка пару секунд назад.

Глеб тихонько хлопает его по плечу и передаёт патроны.

Слава всё понимает правильно. А тени и чужаки всё спорят:

– Да мля! Шумно и долго, и свидетели на выходе нарисоваться могут… Это если в самой бомбухе точно никого больше нет!

«Ага, нет, аж два раза… не, шесть раз “нету”, блин, тут никого», – мрачно комментирует Глеб про себя.

– Будний день, придурок, откуда тут кто! Я ж спецом проверял. Квестов нет, внизу тоже никого, сам же видел… И вообще! Варианты? Нет? Так хлебало завалил и вперёд искать запаску! А для свидетелей, если они таки найдутся… у нас вообще-то ты есть. Но это – край и только по моей команде! Вкурил?!

– Да чё тут вкуривать… Понятно всё! Нету человечка – и проблем нету…

Тут Глеб аккуратно выдёргивает пистолет из кобуры и загоняет магазин на его законное место. Так, считая патрон, что был в стволе, и минус два патрона Славяну… На выходе двенадцать. Двенадцать полноценных «9х19 Парабеллум».

Para bellum. Глебка – мальчик начитанный, знает, как это переводится с латыни.

Хочешь мира…

«Вот хрен ты угадал с проблемами!»

Сзади тихо лязгает затвор – Слава досылает первый патрон в ствол.

…готовься к войне.

Тени в темноте. Слава

– Да чё тут вкуривать… Понятно всё! Нету человечка – и проблем нету…

Славу пробивает словно ударом тока. Сом дёргается внутри, хлестнув по рёбрам хвостом, взбаламучивает воду.

Это… страх?

Да, тот самый страх, что выгрыз когда-то в Славе огромную дыру.

Дыру затопило, и она стала омутом. В омуте поселился сом.

Нет! Никакого страха. Страх – это роскошь, которую Слава не имеет права себе позволить. Страх – это слабость. Страх – это смерть. Та самая, что щедро обещана чужаками среди скачущих от фонариков теней.

То ли Славе и остальной секции во главе с Киром… то ли как раз-таки этим четверым уродам.

Слава аккуратно оттягивает затвор, вкладывая один из патронов, который ему передал Глебка.

Два выстрела плюс время на перезарядку между ними. И у Глеба патрон в стволе плюс магазин. И у Кира не меньше десятка патронов, наверное… Слава ни разу не задумывался, сколько вмещает магазин браунинга. Глеб сто пудов знает, но спрашивать некогда. Просить Глеба отдать глок – тоже, хотя в другой ситуации это было бы самым разумным.

Противник – четыре человека (трое вместе, спорят, один чуть в стороне) плюс неизвестное количество стволов. Стволы эти – местные, из оружейки тира, как ясно из обрывков их разговора… В город хотели вынести, уроды?!

Три буквы вам на это. Три буквы и… несколько метких выстрелов. Что там Кир говорил про человека по ту сторону мушки?

Тонкая грань? Ответственность?

Глупости.

А новые мишени Слава, конечно же, заметил ещё в начале занятия, но какое это имело значение? Всё равно у ЕГО мишеней и так есть лица. Одни и те же. Всегда.

И только сом в тёмном омуте Славиной души знает, чьи и откуда. Слава предпочёл бы считать, что он их тогда не разглядел и не запомнил.

…Значит, остаётся только поделить с Глебом первые две цели – и плавно нажать на спуск, всё, как учил Кир. Жаль, он сам почти на линии огня, убрать бы его оттуда… Но окликать – нельзя. Услышат те, чужие – которым Слава уже подписал свой смертный приговор.

Только бы Глеб не испугался стрелять. Мозги у него детские… С другой стороны, тем проще. В конце концов, Глебка сам дал Славе патроны. Значит, понимает и готов.

А раз так – к чёрту лишние мысли.

Палец ложится на спуск и начинает своё движение.

Ме-едленное.

Неуклонное.

…Кир шарахается назад, мешая, и Слава понимает, что времени больше не будет. Сейчас – или… И в это время Глебка дёргается под столом, выбираясь, и чуть не сбивает Славу с ног. Драгоценные секунды утеряны, сейчас Кир обнаружит своих «учеников»… Чёрт! Слава с сожалением опускает пистолет и вместе с Глебом на цыпочках бросается вдоль стены обратно, нос к носу сталкиваясь с Киром – смутный силуэт, чуть темнее «средней плотности» окружающей темноты.

– Дебилы! – шипит сердитый Кир, хотя в слове «дебилы» нет ни одной шипящей. – Я вам чё с-сказал? На месте стоять!

Глебка открывает рот, но Кир дёргает обоих за поворот:

– Всё, линяем! Быс-стро… и тихо! О решётку не споткнись. Ща они на карту налюбуются и сюда двинут.

«Интересно, а где этот эвакуационный выход? Если получится их перехватить…»

Топая по коридору, подгоняемый Киром тычками в спину, Слава поспешно рисует в голове план помещений. Так, в квестовой зоне – не вариант, там одна дверь у ресепшена, куча всякой фигни внутри и других выходов просто нет. Коридор от гермозатвора тянется до тира без ответвлений и уходит в конце лестницей вниз. В тире…

Славу снова прошибает как ударом тока – от мысли, что эти уроды могут припереться прямо в тир. К Андрею, девчонкам… Нет! Выход – это ведь большие двери и широкий коридор. А это, скорее всего, на нижнем ярусе. И поскольку он должен вести куда-то за территорию, значит… Точно!

Дальние помещения нижнего этажа всегда заперты. Официально – там хранится какое-то оборудование. Всезнающий Глебка уверяет, что там настоящий командный центр со всякими пультами, дизелем и запасами. Короче, всё, что нужно, чтобы превратить бывшее бомбоубежище в действующее.

Выход, скорее всего, где-то там же, ведь мимо служебок идёт коридор, которого на верхнем этаже нет… а куда он может тогда вести, если не к выходу?

А значит, эти уроды туда и потопают. И теоретически их можно будет перехватить, например, на лестнице или…

Тир встречает «разведку» вздохами облегчения и светом фонариков прямо в глаза.

– Да блин, сле́пите! – возмущается Слава, поспешно заслоняясь рукой.

Взъерошенный как кот Кир за его спиной плавно, без стука закрывает дверь.

– Всем тихо! – говорит он резко и, кажется, хочет что-то добавить, но в это время вперёд вылезает Глебка:

– Ребят, нас ща убивать будут!

Под прицелом. Кир

Мать-мать-мать.

Это, в общем, всё, что Кир имеет сказать о ситуации. Но не говорит.

Потому что он – инструктор, а вокруг – ученики. Дети. Да, кое-кто из «детей», не будем тыкать в Андрея пальцем, уже на полголовы выше, но это не отменяет статуса. Они – дети, он – инструктор.

Быть взрослым – это не только раздавать указания. Это подавать пример, нести ответственность и быть готовым ради своих подопечных… да в общем-то на всё!

О последнем Кир раньше не задумывался. Как-то не приходило в голову, что «дети» могут оказаться в опасности… посреди набитого оружием тира в бывшем бомбоубежище. Опасность тут исходила разве что от самих юных апологетов практической стрельбы. Любой маньяк трижды пожалеет о задуманном, когда ему в лоб упрётся ствол калибра 9 мм в руках улыбчивого русоголового юноши, у которого всё в жизни потрясающе просто. Почти что ещё одна игра вдобавок к тем, в которые он с компа или телефона режется.

…Да даже «мелких» .22 из рук белобрысой девчоночки в милой футболке со скелетиком ему мало не покажется!

Короче, в подобном столкновении Кир заранее соболезновал маньяку. Ну и себе, потому что в тюрьму сядет за такое именно он. Жизнь инструктора молодёжной секции, перефразируя известный прикол, – почти как научный журнал. Снаружи красивая картинка, а внутри статья, статья, статья…

Нельзя сказать, что Кир не знал, на что подписывается, когда Юрич с Глебкиным отцом брали его на работу: в конце концов, практическая стрельба – это не просто экстремально-спортивное хобби для «золотого мальчика», и стрелковая секция – не просто «демократичный» круг общения за пределами элитной гимназии.

Нет, Кир знал…

Но уж точно он не подписывался оказаться запертым в этом чёртовом бомбоубежище вместе со своими курсантами – и несколькими «авантюристами», грабанувшими оружейку тира!

«В замкнутом пространстве. Связи нет, света нет, уйти нельзя, зато оружие в руках. А в темноте впереди есть… другие люди. Тоже вооружённые. И они знают о вас – и договориться с ними не выйдет».

Накаркал, блин, Макаренко-младший, великий, твою мать, педагог! Всё прям как заказывал, даже грёбаная темнота в наличии!

И в этой самой темноте ты топаешь по коридору, подсвечивая карманным фонариком в левой руке, пока правой то подгоняешь тычками парней, то мимолётно касаешься браунинга в кобуре. И коридор этот, зараза, такой короткий ещё полчаса назад, тянется целую бесконечность. И ещё одну. И ещё…

И каждая мышца, каждый нерв орут, умоляют: беги! Ну беги же! Но бежать нельзя. Надо ступать мягко-мягко, тихо-тихо, потому что сзади, где-то за твоей спиной – враг.

И весь мир, все великие цели в жизни сжимаются до одного простого желания: уберечь подопечных.

«Да когда я сам-то успел взрослым стать?! Хуже того, ЕДИНСТВЕННЫМ взрослым здесь и сейчас! Эй, мироздание, это нечестно!»

Когда справа впереди показывается ещё один фонарик, Кир замирает, пытаясь понять, галлюцинация это, противник или…

– Кир!

Облегчение затапливает Кира так, что аж ноги подгибаются на мгновенье.

Оттого, что вырвался из этого бесконечного кошмара «на цыпочках по тёмному коридору».

Оттого, что хотя бы здесь всё в порядке.

Оттого… Так, Макаренко, соберись! Нихрена ещё не закончилось, кошмар только начинается!

– Нато… – выдыхает Кир. Но тут же берёт себя в руки: – А ну марш внутрь.

– Да блин, слепите! – возмущается шагнувший в тир Слава.

Первым делом Кир судорожно подсчитывает лучи фонариков. Раз, два, три… четвёртый – Глебкин, широкий и мощный, это вам не телефонная вспышка. Так, а где?!

Кир не успевает поседеть (если, конечно, осталось, чему седеть, после забега по коридору!), как Слава зажигает-таки свой.

И шестой – у самого Кира.

Все на месте. Всё в порядке… пока что. Пока те, в коридоре, не увидели здесь свет и не услышали голоса.

От мысли, что кто-то там, в коридоре, может точно так же, как и сам Кир пару минут назад, вслушиваться и всматриваться, укрытый полумраком, – Кира прошибает холодный пот.

Поспешно закрыв дверь, Кир поворачивается к курсантам и делает глубокий вдох, как перед нырком.

– Всем тихо!

Что ж, Макаренко-младший, опять ищи ТЕ САМЫЕ слова, которые убедят твоих подопечных!

…Но монолог оказывается прерван Глебкой, так и не начавшись.

– Ребят, нас ща убивать будут!

Кир сначала выписывает Глебке звонкий подзатыльник, так, что стрелковые очки у мальчишки слетают с одного уха, а потом уже вспоминает, что Глеб у них тот самый «золотой мальчик», за которого Юрич переживает как за родного. Ещё бы, единственный сын лучшего друга и спонсора!..

Ага, а Кир его сейчас с собой на «прогулку» по тёмным коридорам таскал.

Совесть слабо вякает, что Кир не знал, на кого они там наткнутся, но звучит это довольно жалко. Юричу такое точно не скажешь.

Так, лирику в сторону.

Произнести психологически грамотную речь, плавно подводя слушателей к мысли о – уже не выйдет.

Импровизируем, товарищ великий педагог!

– В следующий раз, если откроешь рот без команды, выстрелю в ногу.

– А в ногу зачем?! – таращит глаза Глебка, торопливо поправляя очки, но во взгляде мелькает опаска. Кажется, верит.

– Так тебе точно не до разговоров станет. Короче! У нас проблемы.

Главное – не ловить взгляд Нато. Это очень неприятно, когда надежда в чужих глазах сменяется страхом.

Тем более – в глазах девушки.

«Боже, Нато, да я б полжизни сейчас отдал, чтобы избавить тебя, Пикачу и вообще всех вас от этого кошмара!»

– Гермозатвор закрыт наглухо. И… короче, мы здесь не одни.

– Но ведь в нижнем тире тоже кто-то есть? – деловито уточняет Андрей. – Ну, и в оружейке точно!

Эх, если бы.

– Нет, Андрей, внизу никого. Это, конечно, против ТБ, но Семёныч думал быстро обернуться – отвезти Колю к жене в больницу и сразу назад. Не успел, короче.

– А… тогда кто же тут? – хмурится Андрей.

– Не знаю, – вздыхает Кир, почти физически ощущая, как истекает время на принятие решения. – Но у них оружие и… не самые добрые намерения. По счастью, ПОКА они о нас не знают.

– Так и у нас… оружие! – тут же подскакивает на месте Глебка.

А Кир бросает взгляд на столы, где валяются пистолетные магазины, и, холодея, внезапно осознаёт, какой же он долбодятел.

Разрядить оружие он, конечно, приказал в соответствии с инструкциями и правилами – а потом свалил из тира… оставив трёх несовершеннолетних стрелков наедине с пистолетами, магазинами и совестью!

Вот уж что-что, а загонять магазин обратно в оружие эти «деточки» умеют хоть с завязанными глазами!

Чувствовать себя ещё бо́льшим дебилом, чем собственные курсанты, на редкость неприятно… но встряхивает и заставляет наконец-то включить мозг.

Времени-то на воспитательную беседу сейчас нету! Совершенно нету.

«Что означает слово “летописец”? Лето кончилось. Совсем…»

Грабители собираются искать запасной выход. А он – на нижнем ярусе. А лестница тут одна – в конце коридора, аккурат рядом с дверью «детского» тира!

Ну, не считая технического лаза за пулеуловителем.

Так что незваные гости прямо сейчас припрутся сюда. И когда они обнаружат секцию… Останется только забаррикадироваться и отстреливаться до последнего патрона. Ну, или сразу самому застрелиться.

– Так! Короче. Магазин в пистолет, патрон в ствол, пистолет на предохранитель и в кобуру!

Он сам не верит, что говорит это, но слова привычных команд срываются с языка одно за другим, и некому Кира сейчас осудить за очередное вопиющее нарушение техники безопасности и прочих умных правил.

Тем более что пока он ничего не нарушает! Только собирается.

«…забаррикадироваться и отстреливаться до последнего патрона…»

Ну а что, в «02» же не позвонить. Хотя бы потому, что связи тут нет… а жить хочется.

«А жить так хоче-е-ется, ребя-ата!»

Кир бросает нервный взгляд на дверь – что за ней, кто за ней?! – и вдруг с облегчением выдыхает. Точно же, забаррикадироваться!

Обычная железная дверь тира, конечно, тут не сильно поможет – хрен знает, чем там вооружён враг… Вот только у бывшего бомбоубежища есть свои неоспоримые преимущества.

Например, встречающиеся кое-где тяжёлые стальные двери, способные выдержать даже небольшой направленный взрыв.

Только бы закрылась!

Под прицелом. Андрей

Таким инструктора Андрей ещё не видел. Кир, взъерошенный, как кот, раздающий подзатыльники и обещающий прострелить ногу – это свежо и ново… Но все посторонние мысли как сквозняком выметает командой:

– Магазин в пистолет, патрон в ствол, пистолет на предохранитель и в кобуру!

«Не… похоже, всё всерьёз», – только и успевает подумать Андрей, загоняя в свой викинг подхваченный со стола магазин, который не так давно сам же туда и положил по команде Кира.

И даже по-честному не трогал.

Дружно лязгают четыре затвора – кроме Глебки, который свой магазин почему-то просто меняет.

Это замечает не только Андрей – луч Кирова фонарика, рыскающий по тиру, немедленно упирается в Глеба.

– Кир, а у меня патрон уже в стволе… и вообще… – И Глебка прячется за сжимающего что-то в кулаке Славяна, так как луч фонарика многообещающе упирается мальчишке в ногу.

Но тема развития не получает.

– Так! Нато, Глеб, Пикачу, ну-ка к пулеуловителю и фонариками в сторону двери не светить! Андрей, Слава – дверь! У нас пара минут максимум!

«Дверь… оборонять, что ли?!»

Но стоит бросить взгляд в ту сторону, как замысел инструктора становится ясен. Кир, конечно же, не про обычную дверь, а про «дефолтную», оставшуюся со времён бомбоубежища. Таких во всей подземной зоне две – здесь и в оружейке внизу.

Мрачное, тёмно-серое, даже на вид тяжеленное страшилище, задвинутое почти к самой стене… Андрей всего раз видел её в закрытом состоянии – когда только пришёл на секцию. И, признаться, от вида этого стального монстра шириной в ладонь, с четырьмя задрайками по углам и «штурвалом» посредине, ему тогда стало слегка не по себе: а вдруг не откроется?

Теперь Андрея волнует другая проблема.

Только бы закрылась!

Подлетев к двери, Андрей на пробу тянет её на себя, но она не поддаётся.

– Двинь. – Рядом появляется Слава, засовывая телефон в нагрудный карман своей камуфляжной рубашки так, чтобы фонарик оказался чётко над краем кармана.

Следом подскакивает Кир, и, не выдержав тройных усилий, дверь неохотно сдвигается с места… и дальше скользит так легко и плавно, даже с этаким лёгким журчанием, что Андрей успевает обрадоваться и даже расслабиться.

А потом, провернувшись до середины, дверь врубается углом в недавно постеленный ковролин и застревает наглухо. И даже трое здоровых и взрослых парней дальше сдвинуть её с места не могут.

«Да блин… ну же!»

Подлетает Глебка, как та мышка из сказки про репку, распахивает в коридор обычную дверь, создавая пространство для манёвра, а эту яростно дёргает на себя за внешнюю ручку, скользя по ковролину сандалетами… но сказки не случается.

– Андрюха! Глеба поменяй! – выдыхает Славян. – Ты оттуда, а мы втроём тут – на раз, два, три – сдёрнем!

«И почему не я до этого додумался?!»

Андрей вцепляется во внешнюю ручку и от души дёргает дверь на себя. Кир, Славян, Глебка и подскочившая Ната толкают изнутри.

Слаженным усилиям пяти человек дверь всё-таки поддаётся и, пропоров ковролин углом, с грохотом закрывается… выкидывая Андрея в темноту коридора.

Левым боком – прямо в лучи чужих фонариков!

– Мля! – доносится с другого конца коридора выразительно.

А потом по ушам бьёт грохот, и там, по левую руку, огненными пятнами расцветают вспышки… выстрелов?!

«Они что, в меня? Они сдурели, что ли?!» – проносится такими же вспышками в голове.

А потом вспоминается жизнерадостный Глебкин вопль: «Ребят, нас ща убивать будут!»

«Убивать… УБИВАТЬ МЕНЯ?!»

Дальше проскакивает детско-обиженное «За что?!»

И тут под руку попадается широкая рукоять викинга в кобуре, когда-то корявая и неудобная, а теперь привычная и… надёжная.

«У меня шесть патронов в магазине, один в стволе… – эта внезапно ровная и спокойная, почти чужая мысль растворяет накатывающийся ужас. – Надо было второй магазин брать, полный… А-а, похрен».

Пистолет сам собой прыгает в правую руку, левая, привычно подбивая пятку магазина, ложится снизу… и Андрей, плавно провернувшись на пятках, опускается на колено, вскидывая викинг в сторону цели.

Всё внезапно становится просто и понятно, а Кирова заумь про «ответственность» стремительно растворяется в простых и прямых как рельса мыслях: «Они первые начали!»

Следом: «Там наши за дверью… и Натка!»

И под занавес совсем глупое, как из детства: «Кто не спрятался, я не виноват!»

Что-то с жужжанием пролетает над головой, и сверху сыплются непонятно откуда взявшиеся труха и щепки, а в коридоре повисает пыль…

«БАХ! БАХ!» – быстрая двойка в ответ. Без наушников в ушах повисает вжимающий перепонки гулкий звон.

– Мля, у него ствол! – доносится издалека.

«Внезапно, правда? А вы что думали? Пришёл, увидел, замочил?! Да щаз-з….»

«Бах! Бах!» – ещё двойка на крик… и тут с хрустом распахивается дверь.

Рядом как по мановению волшебной палочки появляется Кир с браунингом в руке, а снизу вперёд просачивается Глебка, заливая коридор светом своего выкрученного на максимум и в узкий луч фонаря.

«Глеб впереди! Угол безопасности! – срабатывает автопилот, и Андрей тут же одёргивает себя: – Какой угол?! Андрюха, ты идиот?! Тут, на минуточку, перестрелка, а не упражнение! Тут нас УБИВАЮТ!»

Но автопилот оказывается сильнее, и Андрей не успевает додумать мысль, а уже вскидывает викинг стволом вверх и щёлкает предохранителем.

Рефлексы Кир в мозги своих курсантов вбивать всё-таки умеет мастерски.

«Снимай обратно, идиот! Убьют же нахрен!»

Из-за угла в конце коридора в беспорядочном ворохе лучей и линий подсветки прорисовывается тёмный силуэт с чем-то длинным в руках… АК что ли?!

– Кир! Там дробоган! – еле слышно за звоном в ушах кричит Глеб и с пулемётной скоростью выпускает полмагазина глока веером вдоль коридора.

Выстрелы отдаются в голове уже не звуком, а толчками.

Силуэт ныряет обратно. Андрей глохнет окончательно.

Кир одновременно успевает два дела: рывком забрасывает его в дверной проём и, стреляя в коридор с колена, рявкает так, что слышит даже оглохший от пальбы Андрей:

– Глеб! Гаси и назад!

Глебка вырубает фонарик и юркает обратно, следом вваливается Кир, и они вместе со Славяном рывком захлопывают железную дверь. Глебка дёргает нижние задрайки, Славян верхнюю левую, а появившаяся рядом Нато – верхнюю правую. Кир яростно крутит штурвальчик.

…Их никто не преследует – секунду, другую, третью. Кир отступает на шаг, окидывая дверь оценивающим взглядом. Глебка наоборот – прижимается к ней ухом, вслушиваясь в происходящее.

Всё закончилось?..

И тут Глеб отшатывается, а в следующее мгновенье на дверь с той стороны словно обрушивается град – крупный, частый, оглушительно громкий, так что стук «градин» по металлу сливается в яростный гул.

Как по команде все шарахаются в стороны.

«Град» стихает так же резко, как и начался – и в тире повисает ещё более густая и напряжённая тишина, чем в первое мгновенье после сирены.

Андрей обнаруживает себя сидящим на полу, без слетевших где-то стрелковых очков, пялящимся на дверь – всё такую же тёмную, целую и непробиваемую.

«И чё дальше?..»

Тишину разрушает начинающий нервно ржать Глебка.

– Размечтались, придурки! – выкрикивает он. – Она же стальная и взрывоустойчивая!

После стрельбы. Ната

«Бздынь!»

Зло взвизгнув, что-то закрутилось у ног Наты.

Как можно расслышать отдельный звук посреди грохота выстрелов?!

Наклонившись, Ната подбирает это «что-то» и сразу же разжимает пальцы – горячо!

Это «что-то» маленькое, сплющенное и металлическое.

Пуля. Срикошетившая от двери, растерявшая энергию и упавшая у ног Наты безобидным кусочком металла.

…Грохот выстрелов обрывается.

Стряхнув оцепенение, Ната вскидывается, подбегает на помощь Киру – «задраивать» дверные задвижки, – но не успевает перевести дух, как дверь содрогается под градом пуль с той стороны.

Ната рефлекторно отшатывается.

Ей кажется, дверь не выдержит, рухнет, а за ней…

Гул стихает так резко, словно в мире кто-то выключил звук.

Глебкин фонарь валяется на полу, светя по ногам, Славин выглядывает из кармана рубашки, остальные не горят – побросали кто куда.

– Размечтались, придурки! Она же стальная и взрывоустойчивая! – у Глебки голос дрожит от нервного возбуждения.

Ната механически поправляет стрелковые очки, нашаривает выроненный телефон, подбирает его – и зачем-то ту смятую пулю тоже. Снова зажигает фонарик, отметив машинально, что связи нет (откуда ей взяться!), а аккумулятора осталось треть. Суёт телефон на манер Славы в карман – только джинсов.

Андрей шарит по полу, потом встаёт, подходит к двери и осторожно пинает её носком кроссовка, как труп чудовища – оживёт, нет?..

Не оживает.

Ни выстрелов, ни голосов – всё позади, совсем позади.

– Это мы типа умерли или оглохли? А, нет, не оглохли…

Голос у Дашки дрожит, но Ната разбирает привычные язвительные нотки.

Дашку произошедшее что, совсем не колышет?!

– Мы не умерли и не оглохли. – Кир зажигает свой фонарик, и луч пробегает по углам тира. – Так, все целы? Глеб? Андрей?

Отвечают вразнобой. Глеб и Андрей трут уши и говорят громче обычного, остальные, наоборот, невольно понижают голос и бросают взгляды на дверь.

Нет, за ней всё тихо.

Пока что.

– Отлично. – Кир тоже начинает говорить тише и спокойнее.

От звуков его голоса Ната чуть-чуть расслабляется. Кир не паникует, и ей нечего.

Всё обошлось. Все живы, целы, здоровы.

Хотя только что были… на волосок от смерти.

«Хочу курить».

Это первая чёткая мысль с того момента, как началась вся кутерьма вокруг двери. Желание саднило и раньше, но только сейчас облеклось в слова.

Ната лезет в карман, но сигареты почему-то выскальзывают из пальцев, и она чуть не роняет одну, когда наконец-то вытаскивает.

Нет, это не в сигаретах дело, это пальцы дрожат такой крупной дрожью, что даже видно.

Зубы тоже отбивают «клац-клац-клац» о пластик, пока Ната торопливо делает затяжку. Вспыхивает алая лампочка «уголька» на конце сигареты.

Горло пощипывает и холодит – мята.

Но дрожь так и не уходит, и пар от следующей затяжки попадает не в то горло. Ната сгибается в кашле.

…Чья-то рука осторожно похлопывает по спине.

– Эй, ты как?

Кир!

Вообще-то он никогда не выделял Нату среди своих подопечных. Пока она просто возила Дашку – отделывался дежурно-вежливым кивком, а потом хоть и перешёл на «ты» и дружелюбные улыбки, но не делал каких-то скидок на то, что она девчонка или новенькая. Гонял наравне со всеми – чем иногда изрядно бесил.

Почти как Дашка.

Но потом Ната как-то привыкла и втянулась. Тренировка за тренировкой, чёткие команды, ровный голос, в котором редко когда проскакивало настоящее раздражение, и ни тени сомнения, что Кир требует от неё чего-то невозможного.

И со временем вот это вот отсутствие «особого отношения» начало Нате… нравится?

Он не видел в ней старшую сестру Дашки, не требовал, чтобы она на мелкую «как-то повлияла». Он не видел в ней девчонку, которая автоматом «недочеловек, что с неё взять», как это было на физкультуре. Он смотрел просто и прямо. И видел перед собой… человека?

Ната не задумывалась об этом. Просто начала радоваться тренировкам и удачным выстрелам, смешным подкатам Андрея и ехидным Кировым замечаниям, специфическим шуткам, рождающимся спонтанно и вряд ли понятным кому-то за пределами тира… всему тому, что сплелось в насмешливо-родном слове «Стрелкотня».

А ещё – почему-то – моментам, когда Кир подходил и в который раз поправлял Натину стойку. Спокойно, терпеливо, уверенно.

Совершенно не замечая, как Ната замирает от его прикосновений, так не похожих на те, что доставались ей от одноклассников, пытающихся навязать «отношения».

Ната появилась на секции последней – но однажды обязательно станет первой. Чтобы Кир посмотрел на неё… по-особенному.

С восхищением.

– На, выпей. – Кир суёт Нате бутылку воды, возвращая из странного ступора. – Это что у тебя, электронка, что ли?

– Ага. – Ната делает осторожный глоток. Дрожь постепенно проходит.

– Слушай, дай-ка…

Ната растерянно отдаёт сигарету. Кир вертит в руках… и делает хорошую затяжку. Мелкими порциями выдыхает ментоловый пар.

От мысли, что только что сигарета была у неё в губах, а теперь у Кира, Нату бросает в дурацкий жар.

Зато дрожь точно прошла.

Кир делает ещё одну затяжку и возвращает сигарету:

– Спасибо. – И добавляет, словно оправдываясь: – Нервы…

Ната поспешно кивает и бережно убирает сигарету в карман.

Кир отходит, говоря негромко, но резко:

– Оружие на предохранитель, магазины проверить, добить до полных. Давайте глянем, чё у нас есть… Слав, это у тебя единственная бутылка?

– Ага, – мрачно отзывается Слава откуда-то из тёмного угла. – Там кулер у ресепшена есть вообще-то.

– Очень актуально, конечно, – саркастично отзывается Кир. – Эй, про оружие команда не для тебя была?!

– Иду, иду, – раздражённо бросает Слава, подходя. Огонёк его фонарика покачивается в такт шагам.

Ната послушно достаёт свой «чизет», выщёлкивает магазин… и тут её снова пробивает дрожью.

Пистолет вдруг перестаёт быть привычным спортинвентарём.

Это – оружие. Из него стреляют по людям.

Из точно такого же CZ-75, как у неё, возможно, стреляли те, в коридоре. Стреляли, чтобы убить!

Ужас залепляет внутренности клейкой ледяной массой.

Патрон – это не единичка счёта.

Патрон – это маленькая смерть.

Настоящая. Чья-то.

С трудом переборов отвращение, Ната загоняет магазин обратно – в её случае это пустая формальность, Ната не сделала ещё ни одного выстрела, – а внутри что-то продолжает то и дело спазматически сжиматься.

Добить во второй магазин три патрона, отстрелянные ещё во время упражнения – за целую вечность до этого! – удаётся с трудом. Пальцы дрожат ещё хуже, чем до разговора с Киром. Наверное, даже со стороны видно.

Как у наркомана, блин. Позорище… Только бы Дашка не увидела.

Спохватившись, Ната оглядывается по сторонам в поисках мелкой. Хороша старшая сестра, называется! Только вспомнила!

…Дашка стоит у стола, на котором фонариком вверх валяется её телефон. Судорожно сжимает обеими руками свой «мелкашный» зигзауэр, плечом пытаясь утереть что-то со щеки. Плачет?

Ната суёт пистолет в кобуру и подходит к сестре, прикидывая слова утешения. Она привыкла фыркать на Дашку, тормошить, дёргать… а вот утешала последний раз сколько лет назад?

«Слеза» на щеке почему-то тёмная.

А в свете телефонного фонарика – красная.

– Дашка?! – выдыхает Ната испуганно. – Ты ранена?

– Поцарапалась чем-то… – шмыгает носом Дашка. – Т-только не поняла, ч-чем. Оно вдруг вжик и…

– Больно?

– Фигня, – мужественно уверяет Дашка, кусая губы. – Внезапно просто.

– Дашка… блин, а где твои очки? – вдруг спохватывается Ната.

– Где-то там, – кивает вбок Дашка. – Слетели…

А если бы пуля попала Дашке в глаз?!

Первым – неожиданно – замечает их разговор Слава.

– Что там у вас?

Ната, не отвечая, в ступоре смотрит, как по щеке Дашки ползёт очередная красная капля, как сестра неловко вытирает её плечом, размазывая в полосу, как набухают по краям ссадины новые красные бисеринки, сливаясь в следующую каплю…

И в голове колотится одно: «Старшая сестра, называется, старшая сестра, называется…»

Дашку ранило. Неважно, что это всего лишь ссадина, неважно, что Дашка и пострашнее могла поцарапаться, носясь по двору или лазая на крышу школьной пристройки с мусорного бака по пожарной лестнице. Тогда Ната могла сколько угодно закатывать глаза и говорить коронное «самавиновата».

А сейчас виноват – кто?!

– Эй, всё в порядке? – Теперь и Кир замечает, что у сестёр что-то случилось. – Что тут? Ёлы-палы, Пикачу… Рикошетом задело, что ли?

Дашка дёргает плечом, выражая неопределённое согласие.

Тут уж вокруг собираются все – Глебка наперевес со своим фонарём, Слава, Кир… даже Андрей подходит и первым же делом спрашивает, не задело ли саму Нату.

– Я в порядке, – отрезает она, отворачиваясь к столу.

Внимание Андрея кажется неуместным и потому только раздражает.

На столе рядом с наушниками обнаруживается ещё один кусочек металла, в котором с трудом можно узнать пулю со смятым носом. Такой безобидный, уже успевший остыть… и не успевший кого-то ещё ранить. Или убить.

Например, Кира, который рванул тогда за дверь спасать Андрея. Или самого Андрея. Или мелкого Глебку, который вечно лезет вперёд всех – и под пули тоже… В то время как Ната послушно спряталась в глубине тира, подальше от двери. Не бросилась на выручку, не присмотрела за Дашкой, вообще ничего не сделала!

…Пока Кир залепляет Дашке щёку пластырем, а Глеб играет при нём роль фонарного столба, Ната отходит в сторону, растерянно касаясь рукояти своего чизета.

Да, он по-прежнему её пугает – до отвращения, до спазма.

Но почему-то теперь кажется невыносимо стыдным тот факт, что она отсиживалась и не сделала ни одного выстрела.

Но кто это был? Кто стрелял по ним там, в темноте коридора, и где они теперь? Ушли?.. Или засели с той стороны двери и ждут, пока кто-то неосторожно высунется?

И тут Ната понимает одну простую вещь: а уходить-то – некуда! Гермозатвор отрезал их всех от мира, запер в замкнутом пространстве бывшего бомбоубежища.

В темноте. С оружием. И стоит открыть дверь, как…

– Кир! – наконец не выдерживает Ната. – Кто эти люди? Что им надо?!

– Да понятия не имею, – неохотно отвечает Кир. – Так, с патронами у нас порядок, я с запасом перед занятием брал… Вода у кого есть? Кроме Славы.

Все растерянно молчат – привыкли бегать к кулеру в коридоре. Или вообще наверх, к автомату на первом этаже.

Уже второй раз стальная дверь отрезает их от мира. Сначала – гермозатвор, а теперь и здесь…

Пространство сжимается, загоняя всех… куда?

Что дальше? Что делать? Чего ждать?

– Ладно, лучше так, чем ничего, – кивает Кир, словно всё идёт по плану.

По плану…

«В замкнутом пространстве. Связи нет, света нет, уйти нельзя, зато оружие в руках. А в темноте впереди есть… другие люди. Тоже вооружённые. И они знают о вас – и договориться с ними не выйдет».

Но Кир ведь… не знал? Ведь не знал же?!

Ната кидает встревоженный взгляд на инструктора, аккуратно собирающего на центральный стол пачки патронов. Такой спокойный, несмотря на весь творящийся вокруг ад…

– В конце концов, – глубокомысленно замечает Дашка, – если бы у нас было много воды, мы бы быстро захотели в туалет.

Туалет на нижнем ярусе, у винтовочного тира. Чтобы не огибать каждый раз по коридору все помещения, ребята частенько срезали прямо через нижний тир, когда там никого не было, но теперь о том, чтобы выйти за дверь, спуститься по лестнице и топать по тёмному коридору до входа в тот тир, даже подумать страшно.

Кир, впрочем, страха показывать не собирается:

– Ну, на крайний случай у нас всегда есть технический ход за пулеуловителем… Так, а с едой у нас что?

– Твикс… два! – гордо сообщает Глебка.

– Предусмотрительный ты наш. Два твикса на шесть человек – это сильно.

– Но я…

– Да понятно. Никто не думал.

– …Они грабанули оружейку, —произносит вдруг Слава нарочито будничным тоном.

– Да! – тут же оживляется Глеб. – И топали к эвакуационному выходу! То есть, на нижний ярус.

Андрей соображает быстро:

– А, так они поэтому в коридор сунулись! Потому что к лестнице шли. А тут мы, значит… Кир! А может, стоит просто им дорогу перекрыть, а? Хотя нет, они уже пройти успели, эх…

– Мы не спецназ, – ровным тоном говорит Кир, переставляя последнюю, початую пачку патронов. – Нам просто нужно дождаться, пока гермозатвор вскроют. Те… люди уже ушли скорее всего.

«Если конечно, они не против оставить у себя за спиной свидетелей, – холодея, понимает вдруг Ната. – А может, они только и ждут там, за дверью, пока мы высунемся…»

И тяжёлая стальная дверь, которую Ната несколько минут назад помогала закрыть, вновь кажется не слишком надёжной преградой.

Ведь рано или поздно придётся за неё выйти.

– Можно попытаться их нагнать! – продолжает в запале строить предложения Андрей. – У нас тут шесть стволов.

– А сколько у них – неизвестно.

Андрей сникает.

И тут Слава ещё раз открывает рот:

– Эти уроды хотят выбраться отсюда и вынести оружие в город.

– Слав, ради Бога, объясни нам, сирым умом, что ты предлагаешь? – Кир снимает стрелковые очки и смотрит на парня с какой-то бесконечной усталостью во взгляде.

– Я?.. Нет, Кир, ничего.

Звучит почти с вызовом, но Кир, кажется, решает этого не замечать.

– Ладно… Так, что ещё у кого есть? Полезное в данной ситуации.

Глебка тут же начинает перечислять содержимое своей мегапонтовой жилетки. Андрей ехидно комментирует.

К вопросу о «нагнать» никто больше не возвращается.

Ната находит взглядом Дашку, хочет спросить что-нибудь у неё – такое нейтральное, невзначай, типа… но в голову лезет всякая чушь. И в глубине души ровным счётом ничего спрашивать-то на самом деле не хочется. И ответов Дашкиных слышать – тоже.

И вообще хочется свернуться в уголочке, закрыть глаза и потом, когда откроешь, обнаружить, что всё это – дурной сон, всё это – можно отменить, переиграть, переделать…

Но сон не заканчивается… и не закончится никогда.

Этот ночной кошмар случился наяву. И пистолет под рукой – настоящий. И Дашкина кровь настоящая.

И смерть тоже будет – самой настоящей.

В темноте и неизвестности.

– …Славян, а у тебя случайно нет… Слав? Эй! А где Слава?!

Без Славы. Андрей

Андрей внезапно забывает, что хотел спросить.

Славяна – нет! Вообще.

Вот только что был тут… Андрей, включив фонарик на телефоне, нарезает пару кругов по тиру, но находит только стрелковые очки – не Славины, детские, видимо, Дашкины, – и бейсболку с клубным шевроном над козырьком. Вот она точно Славина.

У Андрея тоже такой шеврон дома валяется, налепленный на школьный рюкзак. Это Глебкин папа заказал им в своё время…

Шестиугольник с греческой буквой посередине – «Гексагон-альфа».

«Стоп, а может, это Кира?!»

Но Андрей тут же соображает, что у Кира-то, в отличие от Славы, клубный логотип был вышит. Кирова бейсболка, вон, на столе лежит…

С кепкой в руках Андрей делает ещё один круг, заглядывает в инструкторскую и всё-таки вынужден признать, что Слава – пропал.

Дверь по-прежнему закрыта. И на задрайки, и ворот Глеб ножкой табуретки под одобрительным взором Кира законтрил. Нет, через дверь Славян сдёрнуть не мог.

«Ну и какого хрена ты задумал?!» – этот вопрос Андрей вслух не задаёт, но он свербит в голове – неотвязно, мерзко, как тоненькое сверло.

«Они грабанули оружейку».

«Эти уроды хотят выбраться отсюда и вынести оружие в город».

Хмурый от какого-то неприятного, но уже принятого решения голос Славяна воскресает в памяти. Андрей дружит со Славой с самого сопливого детства, и интонации его наловчился разбирать прекрасно.

Только иногда – слишком поздно.

Что ты имел в виду, Славян? Ты что, решил в одно лицо добро наносить и справедливости подвергать?!

В финале своего забега по тиру Андрей бросает взгляд на стол: да, Славкиного запасного магазина для викинга на нём нет… Но как можно было незаметно исчезнуть из закрытого помещения?! Не сквозь стену же Слава просочился!..

Тут вспоминается Кирово «…на крайний случай у нас всегда есть технический ход за пулеуловителем», – и, осенённый идеей, Андрей кидается за сетку, на которую вешают мишени, протискивается мимо резиновых листов пулеуловителя, шарит лучом фонарика…

Да.

Квадрат открытого люка в левом углу гостеприимно темнеет.

«Славян, ты придурок!»

С трудом поборов желание прямо так и нырнуть в люк, Андрей выбирается из-за пулеуловителя обратно в тир… и натыкается на Кира собственной персоной.

– И? – Кир просто чудовищно многословен.

– Свалил… через люк. Запасной магазин взял.

У Андрея возникает неприятное ощущение, что он вот так запросто сдаёт Славу как стеклотару, но… Те несколько минут в коридоре сдвинули картинку мира.

Славян один против нескольких противников – не выстоит. Его просто убьют, и совсем неважно, скольких он успеет пристрелить сам…

«Блин, Славян… тебя реально УБЬЮТ! – Андрей хочет взвыть от бессилия. – Насмерть и совсем… И никакого сейва!»

И тут до него внезапно доходит, что сейва нет не только у Славы. У Андрея и самого тогда в коридоре никакого сейва не было. Совсем. И у Кира, который выскочил его прикрывать, и даже у мелкого Глебки – с сейвами тоже напряжёнка.

«Андрюха! Блин! Тебя только что… ну вот совсем недавно!.. чуть-чуть не убили», – эта мысль на мгновенье даже парализует…

Но вот рядом Натка. И Дашка её, и Глеб. И старательно создаваемый образ вожака Акелы – такой нелепый, неуместный сейчас – почему-то не позволяет впадать в панику.

Стоп-кран. Красная линия… Андрей и не подозревал раньше, что образ этот так крепко в него успел врасти.

– Может, он просто в туалет пошёл? – как сквозь вату доносится до него голосок Пикачу.

– С пистолетом? – хмыкает Глеб.

– Конечно! А то вдруг те бандиты по пути попадутся?

Андрей жмурится, стараясь загнать все страхи поглубже. Чтобы их никто-никто не разглядел.

…И всё-таки в тире есть один человек – в отсутствие Славы, – который умеет, как выяснилось, видеть сквозь маски.

Кир вдруг встряхивает Андрея за плечи и выдаёт неожиданное:

– Как там говорится… «Есть такая работа – Родину защищать», так? Андрей?

Это настолько не к месту и внезапно, что Андрей на автомате кивает.

– Ну так вот… прям сейчас Родину защищают взрослые дяди с настоящими автоматами и прочими крылатыми ракетами… так что с Родиной всё норм.

Тут Андрей открывает рот, чтобы задать мучающий, наверное, всех «в фоновом режиме» вопрос: а что ТАМ?! За гермозатвором. На поверхности. Дома.

Это ТОЧНО «просто какая-то ошибка»? Или… или…

Но в последний момент Андрей всё-таки останавливается. Закрывает рот, не спрашивает ничего.

Кир ведь знает не больше его, а озвучивать эту тему вслух… что-то Андрею не даёт.

Мысль о Нате и остальных?..

– А вот Нато с Пикачу… и даже Глебку защищаешь – ты, – продолжает тем временем Кир, крутя в пальцах свой фонарик. Неяркий луч бегает по прострелянным мишеням на сетке. – Да, ты… несчастный испуганный оболтус, который старательно делает вид, что, типа, ничего ему не страшно и вообще.

Вот про «оболтуса» прям обидно, но отреагировать Андрей не успевает, потому как Кир и не думает останавливаться:

– …и который, кстати, всё сделал как надо. И получилось – неплохо, хотя бы потому, что ты ещё жив. И Нато. И Пикачу. Да все ещё живы! Респект, так сказать, и уважуха. Так что ладно уж, не «оболтус», а ответственный юноша… с пистолетом.

Последнее сказано откровенно ехидным тоном. Андрей на автопилоте опять кивает, силясь понять: вот прямо сейчас Кир его хвалит или издевается?!

– Короче! – Резкие ноты, зазвучавшие в голосе Кира, выдёргивают Андрея из задумчивости на раз-два. – Это, типа, часть того, что называется «быть мужиком». Бояться можешь сколько угодно, но помни, что «бояться и делать» – это и есть смелость… Эй, ты хоть что-то сейчас понял?

Андрей вертит Славину кепку в руках, молчит, пытаясь осознать, что всё это было, и даже неожиданно начиная слегка злиться: ну вот чего Кир с ним, как с мелким типа Глебки?! Быть мужиком… бояться и делать… Спасибо, кэп!

– Андрей? – Кир так и стоит рядом, но спрашивает уже обычным спокойным голосом: – Ты как?

«Да никак! Блин, что за вопрос…»

И тут Андрей внезапно понимает, что злость и Кировы мозгоимения напрочь убили испуг и дрожь в коленках. И не получается думать об отсутствии собственных сейвов, потому что… ну, потому что не до того сейчас от слова совсем.

Славян пропал. Славян ушёл вниз.

– Да норм я. Кир, слушай… – Андрей шумно выдыхает. – Слава, похоже, пошёл этих ловить.

– Думаешь?

– Ну, как вариант, он им сдаваться пошёл!

Внутри снова вскипает злость: вот что Кир тупит?!

И так же внезапно растворяется.

– Кир…

– Да понял я. Что на него нашло-то… блин!

На мгновенье суровая Кирова невозмутимость даёт трещину, и Андрей понимает… да он сам не очень понимает, что успел увидеть, но Кир как-то внезапно становится проще и понятней.

Но тот выходит из секундного ступора и, приняв решение, начинает деятельно рулить:

– Так, Андрей! Ты магазин после коридорных пострелушек добил? Нет? Что, команда не для тебя была? Ах, отвлёкся… Ну так вперёд и с песней! Стоять!

Андрей, чуть не бегом сорвавшийся с места, резко тормозит.

– На, лови!

Блеснув в свете фонарика, к Андрею в руки по дуге прилетает связка ключей, больно стукнувшая по ладони.

– В инструкторской в сейфе возьми магазин от викинга. Он в подсумке на верхней полке лежит. Армейский… не пиленный. – Кир задумчиво теребит губу и кивает сам себе: – Короче, добьёшь его до полного. Понял?

– Ага.

– Стоять… Там внизу у сумки фляга лежит в чёрном чехле. Пустая. С собой тоже захвати! Если в процессе поисков нашего Рэмбо до кулера или туалета доберёмся – наполним. Вот теперь вперёд.

Снова оказавшись наедине с собой, Андрей возвращается мыслями к Славе.

Какая муха его укусила? Зачем ему это?!

И почему он ничего не сказал? Ладно Киру, но Андрею!

Вот тебе и друзья, блин…

И где он теперь? Топает там где-то по темноте с двадцатью патронами в двух магазинах.

А если те грабители успели засаду организовать?!

От страха за друга немеют кончики пальцев, и с патронами приходится повозиться куда дольше обычного.

Где-то на середине процесса Андрей постигает смысл Кировой фразы про «армейский и не пиленный». В магазин аккуратно, хотя и с усилием, влезает ажно семнадцать патронов.

«Круть… Тридцать семь патронов как с куста!»

Андрей собирается убрать магазин в уже повешенный на пояс подсумок, когда его настигает свежая и, видимо, весьма своевременная мысль: «Эй, проснись! Семнадцать патронов всяко лучше, чем десять!»

Под одобрительное Кирово хмыканье Андрей поспешно меняет в своём викинге десятизарядный «спортивный» магазин на новый.

Пистолет… тяжелеет. Казалось бы, сколько там разницы-то семь патронов дают (да фиг его знает, сколько, это у Глебки спросить надо!), но всё равно – даже такое изменение рука, приученная к десятизарядной версии, сразу чувствует.

Это должно нервировать… но почему-то успокаивает.

Догоним, Слав. И разберёмся.

И Кир, похоже, не собирается оспаривать Андреево наличие в «спасательной экспедиции», раз дал ему этот магазин.

Вот и правильно.

Путь во тьму. Слава

Всё получается так легко, что Слава сперва даже не верит и ждёт – замирая, предчувствуя всей спиной – окрика, вопроса, суеты. Это же и планом не назвать, Слава даже не раздумывал особо перед тем, как…

Его ведёт скорее наитие, чем разум.

Или сом нашёптывает, что делать, со дна своего омута.

Взять пауэр-банку, ведь фонарик разряжает телефон с дикой силой. Незаметно прихватить со столов запасной магазин. Подождать, пока все отвлекутся, выключить фонарик и тихонько отойти к пулеуловителю…

Если бы Кир принял другое решение – Слава бы не поступил так… как поступил. Действовать в одиночку – верх глупости, если подумать. Но Кир решил отсиживаться. Решил закрыть глаза и сложить руки. Ждать, пока кто-то придёт, вскроет гермозатвор и их спасёт, а бандиты… Ну ведь «мы не спецназ»!

Если бы там, наверху, всё было в порядке, а гермозатвор сработал по ошибке, как уверяет Кир, – их бы уже выпустили.

Нет, наверху точно случилось что-то хреновое, и глупо ждать теперь подмоги… давая шанс этим уродам уйти через эвакуационный выход и вынести на поверхность оружие. Нет уж, нахрен, Слава никогда не будет больше отсиживаться. Тем более теперь-то он вооружён – и ему хватит умений и решимости применить оружие… по назначению.

Можно сказать, к этому моменту Слава готовился с тех пор, как пришёл в тир…

Если бы только Андрей поддержал! Если бы начал спорить с Киром!

Но активных возражений Слава от друга так и не дождался. Зато Кир упомянул технический ход, и паззл «что делать?!» сложился мгновенно.

…Лаз он находит в самом углу пулеуловителя, наощупь, не рискуя включать фонарик. Точнее, просто спотыкается об его порожек и тут же замирает, взмахом рук возвращая себе равновесие, боясь не то что выматериться, но и даже выдохнуть лишний раз. Но нет, никто не окликает, не светит в его сторону… да и не увидеть им Славу за листами пулеуловителя.

Тогда Слава опускается на корточки и, подцепив пальцами крышку, осторожно открывает люк, молясь про себя, чтобы ничего не скрипнуло.

Вниз, в колодезную темноту, уходит металлическая лестница. Слава наклоняется, нащупывая первую ступеньку рукой, и еле успевает прижать ладонью выскальзывающий из кармана рубашки телефон.

Чёрт. Хорошо ещё очки не выскользнули…

Больше мешкать Слава не рискует, возвращает телефон на место и начинает спуск – всё так же наощупь, вслепую, шажок за шажочком, еле дыша, стараясь раствориться в воздухе до полной бесшумности.

Ступенька, ещё одна, ещё… Слава не наступает сразу полным весом, а сначала только пробует ступеньку ногой. Далеко ли она? Не скрипнет? Не соскользнёт ли подошва?..

Он ползёт медленней черепахи, погружаясь в темноту, как в тот самый омут, на дне которого царствует «чёртов конь».

Всё глубже и глубже. Всё гуще и гуще тьма, хотя, казалось бы, должно быть наоборот, ведь глаза со временем должны привыкнуть, но… здесь СЛИШКОМ темно.

Дышать получается через раз – нащупываешь ступеньку, плавно переносишь вес, тихонько выдыхаешь; нащупываешь следующую, медленно вдыхаешь воздух через сжатые зубы.

Тише. Чтобы никто не услышал. Ни Кир… ни те, внизу, ещё не знающие о своей участи.

Лестница бесконечна. Слава сначала пытается считать ступеньки, но забота о бесшумности отвлекает внимание, и он сбивается. Вспоминает высоту нижнего яруса, но ощущения подводят – ему кажется, что это расстояние он давно должен был уже преодолеть. Просто не заметил выход и продолжает спускаться… куда?!

А что, если в бывшем бомбоубежище есть и третий ярус?

В тишине начинают прорезываться звуки – странные, нелогичные. Шорох шагов наслаивается на собственное эхо, порождая шум на грани слышимости, дрожащий, убегающий в темноту… Лёгкая «вата» в ушах после стрельбы наверху мешает разобрать, разложить звук на составляющие.

В какой-то момент Слава наступает слишком близко к краю, и нога срывается, обдирая щиколотку о край ступеньки. Гулкий стук эхом разносится по колодцу лаза, множась и теряя физичность, теперь он царапает кожу, выгоняя табун мурашек.

От того, с какой силой Слава вцепился в перила, пальцы сводит. Нестерпимо, до цветных пятен перед глазами хочется зажечь фонарик – но рисковать нельзя.

Звук не утихает, продолжает гулять по лестнице. Слава вжимается в ступеньки, в единственную опору во тьме, и вслушивается: вдруг он не один?!

Это Кир или Андрей сверху… или кто-то неизвестный, укрывшийся внизу? Что, если те уроды в курсе про лаз, и один из них теперь поджидает свою жертву?

И вот сейчас свет фонаря зальёт здесь всё – а вместе с ним и выстрелы…

Нет. Нет-нет-нет, это бред разыгравшегося воображения, нету внизу никого. Откуда этим уродам знать о лазе за пулеуловителем? Слава и сам о нём не особо в курсе был, потому как кто ж всерьёз Глебкино всезнайство воспринимает. Другое дело случайная реплика Кира – в его словах Слава уже сомневаться не стал, а сразу принял, как данность.

Но то – Кир. Он местный, он всё знает, а те уроды – откуда?

Если с ними нет тоже кого-то местного, конечно. Но… Да нету. Просто всякая чушь в голову лезет. Давай, придурок, соберись, чуть не обделался от случайного звука, тьфу.

Щиколотку саднит. Слава рывком заставляет себя оторвать ногу от верхней ступеньки и продолжить спуск. Ступенька, ещё одна…

Слава вспоминает, как на даче ночью спускался «прогуляться в конец огорода» из своей комнаты на чердаке, которую дед звал смешным словом «светёлка». Кромешная темнота, шаткие ступеньки, неведомые шорохи старого деревянного дома… Почему-то Славе казалось постыдным подсвечивать себе телефоном, поэтому весь путь он совершал наощупь, тихо-тихо, чтобы не разбудить никого. Сначала вниз, потом вдоль стены к двери на крыльцо… на воздухе после этой кромешной тьмы было, считай, светло как днём, но потом Славу ждал обратный путь, и темнота в сенях казалась после улицы в два раза гуще.

И вот так, обмирая от каждого шороха, почти каждую ночь он и «прогуливался». Никому не говоря, как же на самом деле сводит от страха пятки.

…Слава старательно воскрешает в себе деревенские воспоминания, прогоняя теми смешными и детскими страхами страхи нынешние, пока, наконец, не обнаруживает, что не может нашарить следующую ступеньку – эта всё никак не кончается… Спуск позади!

От облегчения кости в ногах словно растворяются, оставляя на своём месте дрожащее желе – сил остаётся только присесть на последнюю ступеньку, вытянув гудящие ноги, и сидеть так секунд десять, стараясь не вслушиваться в отзвуки, продолжающие гулять по колодцу лаза.

Может, никаких звуков и вовсе нет, просто Славино воображение населяет тишину ими, как и темноту – цветными пятнами, плавающими перед глазами?

Сом беспокоится на дне своего омута, ему не нравится вынужденная остановка, и подгоняемый этой неприятной щекоткой за рёбрами Слава встаёт, а потом, поколебавшись, всё-таки включает фонарик, прикрывая его ладонью. Тыркаться в темноте в поисках выхода в тир его совсем не улыбает.

Свет Слава выпускает осторожно, маленькими порциями, тонкими лучиками, чуть раздвигая пальцы, как шторку. Возится долго, пока не обнаруживает, наконец, проход и, погасив опять фонарик, выбирается из-за пулеуловителя, обмирая от каждого скрипа и шороха.

Темнота наваливается на Славу с удвоенной силой, словно мстит за проявленную слабость. Несколько секунд приходится моргать и щуриться, пытаясь распознать в залившей всё черноте хоть какие-то оттенки, пока, наконец, вдалеке не проясняется зелёный огонёк таблички «Выход» над дверью тира.

На поиски. Кир

Рефлексии – потом.

Мысли о том, что рисковать курсантами нельзя – тоже потом.

И срок, который Киру «светит» за всё происходящее. И…

Всё потом. Вообще всё потом, и панику тоже! Только надо сделать всё для того, чтобы это самое «потом» наступило… Для всех шестерых. Так что вперёд, Макаренко-младший.

«Пой, светик, не стыдись…»

Пока Андрей возится с магазином от викинга, Кир обегает торопливым взглядом остальных – Глебка, Нато, Пикачу…

– Так, Глеб! Берёшь свой прожектор и бегом к люку. СТОП! Глеб, я немного не закончил! Как одновременно фонариком и пистолетом работать – знаешь?

Глебка с энтузиазмом кивает.

«Диванный ты мой эксперт… Ладно, других “экспертов” не имеем, а этого занять надо срочно, а то сам себе занятие найдёт, не дай Бог».

– Отлично! За пулеуловителем люк. Квадратный такой. Аккуратно просвечиваешь лестницу сверху… Ещё раз: аккуратно и осторожно! Если там вверху ничего – никого – нет, спускаешься на несколько ступеней и просвечиваешь лестницу уже до конца. Всё это быстро и тихо. После этого – пулей сюда и докладываешь обстановку… Вот теперь вперёд!

В то, что Слава ещё на лестнице и Глеб его засечёт, Киру верится слабо. Но и засады тех, ограбивших оружейку, там быть не может, так что Глебке ничего не грозит.

Кир старательно себя в этом убеждает.

Вместо того чтобы сразу бежать, Глебка под удивлёнными взорами окружающих начинает сдёргивать сандалеты.

– Кир, – смутившись, поясняет он, – ну ты же сам сказал: тихо!

– Не вопрос, тебе виднее… – только и пожимает плечами Кир.

Все имеют право на тараканов в мозгах. При условии, что они безобидные и дрессированные, кончено. Со справкой от ветеринара.

А Глебка не первый раз босиком по тиру бегает. Что такое нечаянно наступить пяткой на пулю – должен помнить.

…Когда Глеб исчезает за сеткой, Андрей, засовывая пистолет с новым магазином в кобуру, спрашивает шёпотом:

– Кир, а нафига?

Кир вздыхает – вопрос явно несколько шире, чем «тактический смысл просвечивания лестницы фонариком».

Беда с этими умными и проницательными, не прокатят для таких отмазы.

«А нафига? Да просто так! Давай покрасим холодильник в чёрный цвет…»

– Понимаешь, – говорит он вполголоса, автоматическим движением добивая и себе магазин до полного, – надо же чем-то этого гиперактивного энтузиаста занять, чтобы он почувствовал свою значимость… и не увязался за мной потом.

– За нами, – поправляет Андрей.

Киру хочется резко высказать Андрею, что инструктор тут он, и вообще должен же кто-то остаться в тире за старшего в его, Кирово, отсутствие… но вдруг понимает одну простую вещь.

Если понадобится одновременно светить фонариком, стрелять и оттаскивать Славу в безопасное место – у него возникнут проблемы.

Он не идуистский бог Шива, и глаз у него не три штуки, и рук всего две.

Но тащить с собой Андрея… как будто мало ему «самостоятельного» Славы!

…Андрей смотрит упрямо, чуть сверху вниз – не нарочно, таким уж «фонарным столбом» вырос.

– Кир.

Кир с натугой загоняет последний патрон и убирает магазин в подсумок. Главное, чтобы Андрей не заметил, что у инструктора пальцы дрожат… Он не уберёг своих подопечных от опасности! И не убережёт и дальше, хоть мехом наизнанку вывернись.

«Какого чёрта я всё тащу на себе?! Вон какой лось вымахал. И нихрена его мои слова не удержат, стоит мне уйти, как и он следом двинет!»

– Ладно. – Кир отворачивается, засовывает браунинг в кобуру, а фонарик цепляет брелочным карабином за ремешок часов, чтоб был под рукой. Набирает воздуха, как перед нырком, и говорит уже в полный голос: – Так, Нато, подойди на секунду! Смотри, запасов у нас, конечно, не на трое суток…

«А если гермозатвор так и не вскроют?! Так, ладно, отставить панику. Выберемся. В конце концов, если те грабители вскроют эвакуационный выход, то и мы там уйти сможем…»

– …но прямо сейчас с голоду не помрём, – заканчивает он старательно-спокойным голосом.

На столе, в свете фонариков, – скудный «натюрморт» из неполной бутылки воды, двух твиксов и пакета «мишек косолапых» из инструкторской.

– Контролируй расход. Флягу с собой возьму… возьмём, наполним. Никуда не уходите. Вообще никуда, пока я… пока мы не вернёмся, поняла? Остаёшься за старшую.

Нато хмурится, но спрашивает только:

– Они сюда вернутся?

Это какое-то безликое «они» – как цунами или белые ходоки.

– Вряд ли. Надеюсь, и нас внизу они тоже не заметят. Но всё-таки будьте настороже. Пожалуйста.

В это «пожалуйста» он пытается вложить всё – и страх, который не имеет право показывать, и надежду на Натину разумность, ведь должен же хоть кто-то тут быть разумным, и ещё что-то странное, не до конца самим Киром понимаемое, совсем не инструкторское – простое, человеческое…

Нато моргает, растерянная от свалившейся на неё ответственности. И можно было бы напомнить ей, что за Дашку-Пикачу она и так всегда отвечает, но…

Она, наверное, и так это слышит каждый день.

– В общем, дождитесь нас, а там решим, что делать, ладно? – вместо этого говорит он и добавляет совсем тихо: – Всё будет нормально, Нат.

– Будет, – кивает девушка.

Интересно, кто из них хоть чуть-чуть в это на самом деле верит? Не мозгом, а вот этим вот дрыгающимся комком мышц в груди.

– Глеб! – раздаётся окрик Дашки.

В лучах фонариков бесшумно проявляется чумазый Глебка – без очков, на ходу засовывая свой глок в кобуру.

Андрей не выдерживает и фыркает:

– Глебыч! Ты где так извазюкался?

– Да в пулеуловителе винтовочном! Кир! Всё чисто!

– Да уж, там теперь точно чисто, ты покруче робота-пылесоса будешь… – Дашка скептично оглядывает перепачканного в пыли и ещё каких-то чёрных разводах Глеба с ног до головы, и луч её фонарика вторит взгляду.

Но голос у неё всё-таки подрагивает. Похоже, она-то всерьёз волновалась за Глебку…

И первая его заметила, ещё до того, как он вынырнул в освещённую фонариками часть тира.

– Да я про противника! – возмущается Глеб. – Ну, говорят же так, когда противника нету. А так-то там… ну, не очень чисто, да.

Кир хмурится: что-то не сходится…

– Вообще-то, мы Славу ищем, а не противника. – И тут вдруг понимает: – Сто-оп! Уточни-ка… Так ты просто лестницу тихонько донизу просветил – или весь пулеуловитель внизу на пузе прополз?!

Ведь чувствовал же, что нельзя с него глаз спускать! Элементарное поручение – и то…

Глебушка начинает ковырять большим пальцем ноги ковролин столь театрально, что и убивать как-то жалко становится.

Хотя очень хочется.

– Ну, прополз… – признаёт, наконец, Глебушка очевидное с горьким вздохом.

Вдо-ох, раз-два-три, вы-ы-ыдох…

– И?

Секунда тишины.

Глебка растерянно смотрит на Кира, даже перестав терзать ковролин.

Сюрприз! Нет сейчас сил и времени на полноценные воспитательные меры.

Поняв, что за внеплановый «подвиг» нагоняя не будет, Глебка мигом выпрямляется и рапортует:

– Чисто! Никого… Ни этих, – тут он слегка запинается, подыскивая определение, – гадов, ни Славы! И не слышно ничего… кажется! Кир, ну я осторожно, правда! Очень тихо и аккуратно, как ты просил! И там за листами дальше бортик бетонный, и…

«Господи! Дай мне терпения, а то ведь я ему сейчас натурально что-нибудь прострелю, чтоб сидел и не рыпался! И мне уже почти плевать, что мне его отец предъявит, потому что предъявит он в любом случае – если, конечно, мы вообще отсюда выберемся!»

– Я просил немножечко другого… Ладно, всё, стратегический ты наш тактик. Одолжи-ка прожектор.

– Но…

– Телефон тебе на что? А нам понадобится мощный фонарик.

Глебка мнётся, косится на Пикачу, вздыхает…

Отнимать силой – не вариант. Времени на уговоры – в обрез.

– Ты видишь здесь другие хорошие фонари?

Осознание, что он тут владелец Самого Крутого и Просто Бесценного Фонаря, слегка примеряет Глебушку действительностью, поэтому он всё-таки достаёт его и нехотя протягивает:

– На… Это родной «шурфайр».

– Судя по твоему тону, это круто.

– Ты что, не слышал об этой фирме?!

– Свой фонарик я вообще в электричке Москва-Энск купил… Ладно. Фонарь хороший – вот и хорошо. А ты… Ты тогда остаёшься на охране люка. На случай, если… просто на случай. Андрей! «Ах майн либен Августин» насвисти!

– Чего насвистеть? – зависает Андрей.

Молодёжь, блин.

Кир пытается насвистеть, сбивается и выводит мелодию только со второй попытки.

Андрей смотрит скептично.

«Как там в анекдоте? Не люблю Карузо! Мне Рабинович напел!»

– Так, ладно, проехали. А Имперский марш из «Звёздных войн» помнишь?

– Ну да… – тут Андрей задумывается на пару секунд и выдаёт вполне узнаваемо: «Фють-фьють-фють, фьюти-фьють, фьюти-фьють».

Кир повторяет, чувствуя себя дрессированной канарейкой, потом поворачивается к недоумевающему Глебу:

– Понял?

Глебка думает секунду и неуверенно спрашивает:

– Пароль-определитель?

– Бинго.

Кир выдыхает и смотрит строго на стол перед собой, хотя по идее должен смотреть на Глеба и отслеживать, чтобы тот действительно ВСЁ понял – а не как в прошлый раз.

Но сил на это не хватает.

Кир словно падает в тёмный бездонный колодец… и утаскивает всех за собой.

– Теперь к сути. Глеб… слушай внимательно, что происходит внизу. Если слышишь, что кто-то карабкается по лестнице, насвистывая марш, – аккуратно светишь сверху. Пистолет под рукой и всё такое. А если кто-то просто молча лезет вверх – светишь и смотришь, кто это. И если вдруг это не Слава… открываешь огонь. Ты меня понял? Сразу. Попадать – необязательно.

«И это я им сколько там… полчаса? Час? Вечность?.. назад задвигал об ответственности за оружие и прочую такую важную философскую муть… Дожили».

– Угу…

Кир заставляет себя поймать Глебкин взгляд:

– Повтори.

– Если кто-то насвистывать будет – свечу сверху. А если не будет – стреляю!

– Поздравляю, ты только что застрелил Славу.

– Что?!

– Слава свистеть не будет.

И возвращаться, скорее всего, тоже, но это сейчас не так важно.

– А… ну, я должен сначала посмотреть.

– Ещё раз. На свист – ты просто подсвечиваешь нам сверху дорогу. Не в глаза, пожалуйста. А если кто-то молча лезет – ты должен сначала убедиться, что это не Слава… и вообще не мы. И вот если не…

– …то я начинаю стрелять.

– Да.

– Ага.

– Ты… сможешь?

– Слушай, Кир, а ты тогда говорил… ну, про то, что выстрел породит…

Кир старается не кривиться. Время утекает, Слава уходит всё дальше… но если ты Макаренко-младший, то в некоторых ситуациях промолчать не имеешь права.

Когда-нибудь это тебя погубит.

Только хорошо бы одного тебя, а не тех, за кого ты в ответе, Мироздание, хорошо?

– Говорил. Да. И буду говорить дальше – столько, сколько понадобится, чтобы вы это поняли. Но если чужие люди узнали про лаз, то тут уже… в общем, главное – просто не дать им подняться сюда.

– А ничего, если это будет кто-то из тира? – вдруг спрашивает Пикачу.

– Колька с Семёнычем уехали. Если бы кто-то из них успел вернуться, он бы заглянул, мы договаривались.

Ведь раз уж грабители сумели обнести оружейку без лишнего шума, значит, внизу никого из местных нету.

Нету и всё тут. И чужим людям просто НЕОТКУДА знать про лаз, и вообще всё это сейчас – так, просто подстраховка, чтобы не дать Глебке увязаться следом…

Вот только «понарошку» ни к чему больше в этом тире Кир относиться не может.

Если сбылась самая дикая твоя фантазия, что мешает остальным?..

– В общем, просто жди сигнала и подсвети нам дорогу. А если… – Кир позволяет себе помедлить, но продолжает всё так же спокойно и уверенно, так что самому страшно: – Тогда стреляй, Глеб. К чему бы это ни привело. Так, ладно, хватит рассиживаться. Андрей, ты фонарь несёшь. Нато – тут за старшую. Глеб, провожаешь нас до люка и остаёшься НАВЕРХУ. Наверху – это не на лестнице и тем более не в нижнем пулеуловителе, это значит – у люка. Понял?! – Кир делает привычное зверское лицо «Я суровый инструктор, а вы тупые курсанты».

Всем как-то легчает. Это не видно, но ощущается – витает, так сказать, в воздухе.

– Всё. Погнали.

К люку в итоге топают все. Уже у пулеуловителя Пикачу вдруг тормозит и деловито спрашивает:

– А мне что делать?

– Тебе…

«Сидеть тихой мышкой и не отсвечивать!»

– Ты, Пикачу, прикрываешь Глеба, если что. Валите с Нато стол, и занимаешь позицию там. Он достреливает магазин и оттягивается к тебе, а потом вы оба уходите в инструкторскую, откуда вас прикрывать будет Нато. Ясно?

– Ага… – Пикачу на секунду бросает взгляд назад, на тот самый стол, и вдруг хмурится: – Подожди… если Глеб прям передо мной будет, то как же я его прикрою? Ведь получается, что угол безопасности…

– Забудь про угол безопасности.

– Но я же могу попасть по Глебу!

– Значит, постарайся не попасть. Стреляешь ты метко.

– Но…

– Ещё раз. Забудь про угол безопасности. Здесь не соревнования, Даш. Не упражнение. Не спорт. Здесь может в любой момент случиться маленькая война, а на войне «угла безопасности» не существует! Как и вообще – безопасности… Ты меня поняла?

Пикачу неуверенно кивает.

Ничего, в её любимых анимешках про маленьких девочек с большими стволами наверняка найдутся примеры. Вспомнит.

Глебка подбирается к Киру и шёпотом, оглядываясь на Пикачу, спрашивает:

– А зачем меня прикрывать-то? Магазин поменять – две секунды, и…

– Во-первых, бывает всякое. А во-вторых… – Кир тоже поневоле понижает голос, – что я ей сказать-то был должен? «Сиди, деточка, и не отсвечивай»? У человека должно быть дело.

Притормозив, Глебка вдруг с подозрением спрашивает:

– А меня ты тоже из-за этого вниз посылал?! И… и сейчас люк караулить буду…

Кир в очередной раз вздыхает, оглядывает мальчишку с перепачканных ног до головы и, тщательно подбирая слова, выдаёт:

– Глеб, ты дурак? Нет, конечно. Вниз я тебя отправил для… доразведки местности перед выдвижением, кхм, на рубеж развёртывания основных сил.

«Господи, что я несу?! Ладно, главное, чтоб Глебушка заслушался и съел. Чем больше “тактических” терминов, тем ему проще».

И, закрепляя успех, припечатывает:

– Как самого незаметного и… и самого тихого. Вопросы?

Глебка, слегка ошарашенный таким монологом, отрицательно мотает головой и даже приосанивается.

Вот и ладушки.

О том, что он вообще сейчас делает и говорит, Кир обещает себе подумать когда-нибудь потом, когда всё закончится. Подумать, ужаснуться, разбить лицо фейспалмом и торжественно уволиться.

Если выживет.

– Андрей, первый спускаешься вниз как можно тише и ждёшь меня у лестницы. Надеюсь, тебе не надо объяснять, что «у лестницы» – это не «проползти весь пулеуловитель»?

Андрей обиженно фыркает и осторожно начинает спуск. Кир бросает взгляд на смутившегося Глеба: ага, понял, кому на самом деле реплика адресовалась.

– Ладно, всё, ждите нас тут. Нато…

– Да?

Глаза на пол-лица – бездонные, настороженные. Кир на мгновенье забывает, что хотел сказать, и просто смотрит.

Потом, сглотнув, кривовато улыбается:

– Давай мы просто вернёмся вместе со Славой, и тут всё будет в порядке?

– Но… Ладно. Тут всё будет в порядке, Кир. Не волнуйся.

Чёрт, откуда эти взрослые нотки в её голосе?

Кир ведь просто пошутил, а она…

А она поняла.

Когда успела вырасти-то, Ната-Нато?

Шаги вслепую. Слава

В темноте расстояния кажутся совсем другими. Нет привычных ориентиров, за которые может зацепиться взгляд. Сейчас, глядя на далёкую табличку, Слава воспринимает тир как нечто огромное, почти безграничное, хотя прекрасно помнит, что это не так. Сколько тут стрелковая дистанция, метров сто? Конечно, на фоне пистолетного тира это – огромное пространство, но…

Не голоса́ – какие-то отзвуки голосов заставляют Славу замереть, не дыша.

Секунда, другая… Тихо. Здесь есть кто-то – или опять воображение играет?!

Кир сказал, что внизу никого нет. Что Семёныч из оружейки хотел быстренько отвезти куда-то «винтовочного» инструктора, но вернуться до закрытия гермозатвора не успел. Тир пуст… если в нём не засели эти уроды, но опять же – зачем им, если они должны топать к эвакуационному выходу?

По цепочке вспоминаются и другие слова Кира.

Те, роковые. Про мысленный эксперимент, темноту, других людей.

Слава не может отделаться от неприятной мысли, что уж больно точно они у Кира сбываются. А если всё это… инсценировка?!

Кир любит всякие перфомансы, вон, закупил новые мишени, развесил, целый монолог прочитал… интересно, он долго его дома перед зеркалом репетировал? Так почему бы и всему остальному не оказаться таким же розыгрышем, чтобы ученики всё осознали?

Несколько секунд Слава барахтается в соблазнительно-обличительных рассуждениях, но потом вспоминает кровь на щеке мелкой Пикачу, бледного в прозелень – что было видно даже в свете фонариков, которые и остальным-то красок на лица поубавили – Андрея после того «вояжа» за дверь… и Кира. Нервного до одури, хотя старающегося демонстрировать спокойствие просветлённого буддиста.

Нет. ТАКОЕ не бывает розыгрышем.

Слава встряхивает головой и зачёсывает назад упавшие на глаза волосы. Бейсболку он потерял давно, ещё до «прогулки» по коридору…

Хватит раздумий, надо двигать.

Темнота тира отличается от темноты лаза – вроде бы не такая глухая, но куда более обманчивая. Где стены? Куда идти? Как держать направление?

Первый шаг Слава делает, как в открытый космос. Разводит руки, кончиками пальцев пытаясь коснуться стены и сориентироваться. Ага, вот она, слева. Проведя по ней рукой, Слава снова находит взглядом зелёное «выход» на противоположной стене, далеко впереди по диагонали, и, наконец, выстраивает в голове план помещения. Шагает вперёд уже уверенней… и вдруг его настигает шорох ЧУЖИХ шагов.

Ноги врастают в пол. Казалось бы, подумаешь, пробежавший по полу отзвук… но Слава еле дышит, напрасно обшаривая темноту взглядом.

Ничего. Никого.

Рука сама собой плавно касается кобуры и осторожно, беззвучно извлекает пистолет.

Ну же! Кто здесь?!

Давай, хоть звук, хоть отголосок звука!

Но больше тишину ничто не нарушает, кроме толкающегося в виски пульса: «тумс-тумс».

Побороть оцепенение удаётся не сразу.

После следующего шага Слава вновь замирает – спустя мгновенье до него долетает всё тот же шорох. На этот раз Слава пытается угадать направление – но напрасно. Звук бесплотен, словно смеётся над ним.

Хочется крикнуть, выстрелить или хотя бы зажечь фонарик – но Слава сжимает зубы, чутко вслушиваясь в повисшую тишину.

Он не может рисковать. Выстрел, слово или свет – здесь смертельно всё. Пусть рискует невидимый противник, пусть проявит себя наконец-то…

Слава делает шаг – и снова замирает. Потом ещё шаг и ещё пауза.

Скрывающийся в темноте повторяет за ним в точности. Шагает, стоит шагнуть Славе, замирает, стоит ему замереть и начать вслушиваться. Шорох не имеет единого источника, словно звучит сразу отовсюду.

Напряжение сводит пальцы, но вбитые Киром рефлексы не позволяют коснуться спусковой скобы. Сначала увидеть цель и убедиться, что она верна, и только потом стрелять. Не направлять оружие на людей. Не расслабляться, пока оружие в руках.

«…Твой выстрел породит кровавую бойню», – отдаётся в голове голосом Кира, но вот тут инструктор точно промашку дал. Сколько там за сегодня прозвучало уже этих выстрелов?

И ничего. Все живы. А царапина Пикачу… Слава морщится, поспешно выгоняя образ мелкой с кровью на щеке прочь из памяти. Не смертельно. Забыли.

Ещё один шаг, даже нет, полшага, осторожный шажочек… и снова отзвук.

Слава вдруг приподнимает ногу и осторожно, чуть слышно топает.

Тот, в темноте, повторяет за ним – только звук дробится и размазывается по залу.

Тогда Слава коротко выдыхает, закрывая глаза. Душит неуместный смех, и нужны колоссальные усилия, чтобы его удержать внутри.

Идиот! Боже, какой же он идиот! Испугался эха собственных шагов… Да такими темпами он скоро заикой самого себя сделает. Кашлянет неудачно – и привет.

Славе стыдно так, что хочется провалиться сквозь землю.

Отрезвляет только мысль, что он и так под землёй.

Мысленно надавав самому себе подзатыльников, он несколько секунд всё-таки стоит неподвижно, вслушиваясь в воцарившуюся тишину, но потом заставляет себя убрать пистолет в кобуру и двинуться дальше.

В тире никого нет. Это совершенно точно.

Слава здесь один – наедине со своими глупыми страхами.

И огромной рыбиной с полуслепыми холодными глазами, что извивается на дне души.

…Теперь он старательно игнорирует эхо своих шагов – оно всё равно настигает его, как бы бесшумно он ни ступал. Множится, ширится, искажается, словно кто-то шарит по пулеуловителю.

Ссадина на щиколотке саднит. Нервы натягиваются до болезненного предела, и даже собственное дыхание уже кажется оглушительно-громким пыхтением.

Сколько Слава ни твердит себе, что в тире он один, ему упорно кажется, что из темноты кто-то смотрит. Кожа покрывается мурашками – как-то кусками, щекотными пятнами. И очень, очень сложно отделаться от мысли, что Слава идёт сейчас… по линии огня.

Он смотрит на тир, но не видит его за завесой темноты, может только догадываться, воскрешая детали в памяти. Дальние мишени остались где-то за спиной – Слава не уверен, что смутные белёсые пятна видятся ему на самом деле, а не порождены игрой воображения, но точно помнит, что так оно было, когда он последний раз заходил сюда при свете. Где-то над головой – направляющие движущихся мишеней. Впереди – стрелковые места, ряд столов, оборудованных всем необходимым для комфортной стрельбы. За ними стеллажи и дверь в оружейку. Дверь из тира, конечно же, тоже находится в «нестрелковой» зоне.

Слава всю жизнь находился по ту сторону огневого рубежа. Даже во время упражнений это всё равно были перебежки – от рубежа к рубежу, граница сдвигалась вместе с ним.

А теперь он вдруг оказался с другой стороны.

Среди мишеней.

И можно сколько угодно твердить себе, что в тире никого нет, но чей-то неприятный взгляд всё равно скользит по тебе, и ты невольно сжимаешься. Чувствуешь себя целью. Мишенью. Добычей.

Славе становится неприятно, словно холодный рыбий хвост задевает само сердце.

И тогда Слава останавливается и закрывает глаза – смотреть всё равно не на что, кроме таблички «выход», темнота так, темнота сяк. Просто стоит и ждёт, пока сойдут мурашки и расслабятся мышцы.

Он не добыча сейчас.

Он. Не. Добыча.

Это он вышел на охоту. Это он принесёт смерть тем уродам. Не ему, а он сам.

Он сегодня охотник.

На краю. Глеб

Глеб сидит на краю люка, свесив ноги, и слушает темноту. Ловит шорохи и отзвуки голосов канувших в эту самую темноту Кира и Андрея.

«А идти надо было тройкой! – возмущается внутренний милитарист. – Один с фонарём, второй его прикрывает, а третий… ну-у, третий, тоже прикрывает, ну и раненых в случаи чего оттаскивает! И вообще… три пистолета всяко лучше, чем два! И плотность огня ровно в полтора раза выше! И…»

Но Глеба Кир с собой не позвал, а приказал караулить люк. Глеб знает, что такое «приказ». В этой ситуации Кир — их командир, а значит, приказы – надо исполнять… Вот Глебка и сидит. Слушает.

В одной руке у него глок, в другой телефон. Фонарик на нём Глеб пока не зажигает.

Вдруг там, внизу, не только Кир и Андрей. Вдруг Глебкин отсвет увидит кто-то ЧУЖОЙ?

Тишина. Только шорохи – неконкретные и невнятные, потому что разобрать их мешает звон, поселившийся в ушах после стрельбы в коридоре, – и иногда долетают ещё более невнятные голоса. Кира с Андреем? Или тех гадов? Знать бы наверняка, уж тогда бы он, Глеб!..

Но ему остаётся только сидеть и слушать темноту.

И чем дольше он вслушивается в неё, тем быстрее бегут почему-то мурашки по спине – от каждого случайного звука, от каждого далёкого шороха… Кто там?!

Кто-то пробирается между листами пулеуловителя?

Кто-то ищет лаз?

Кто-то подбирается всё ближе?!

Шорох вдруг становится громче. Глеб стискивает в руке пистолет, невольно подобравшись, жадно вслушиваясь: вот, шаги уже рядом…

– Ну что там?

Шёпот за спиной заставляет Глебку подпрыгнуть на месте, чуть не слетев в люк.

«Блин! Дашка! Шаги, ага… за спиной!»

– Тихо там всё, – бормочет Глебка и включает фонарик на телефоне, стараясь не смотреть в сторону девчонки, чтобы она не заметила выражение его лица.

– Что, как на кладбище?

Глеба передёргивает:

– Да ну тебя, скажешь тоже!

Дашка, подсвечивая себе телефоном, присаживается рядом с Глебом и только потом уточняет:

– Я типа приземлюсь?

Глеб поспешно кивает и осторожно, как бы невзначай пододвигается к ней.

Конечно же, не потому что одному в темноте сидеть страшно, вы чего! Кого напугает какая-то там темнота, если у тебя глок с двумя полными магазинами!

Просто… просто…

«Может, прям сейчас и сказать?! Ей точно нифига не уютно, а тут я… и момент самый подходящий!»

– Слушай, Даш, тут такое дело… – Глеб замолкает, мучительно подбирая слова, и тут громом с ясного неба раздаётся голос Нато:

– Эй, детсад, что вы там засели?

Ну всё, момент упущен.

На краю. Дашка

Когда Кир с Андреем уходят, в тире становится как-то особенно темно, пусто и неуютно. То ли потому что остались «наверху» всего трое, то ли потому что в присутствии Кира ещё верилось, что всё обязательно наладится… то ли просто без мощного фонаря Глеба темнота подбирается уж слишком близко.

Темнота, конечно, друг молодёжи… Но друзья не должны быть такими навязчивыми, лезть в глаза и уши, нагонять мурашки и скрипеть на зубах. И обнимать невидимыми щупальцами – тоже как-то не по-дружески.

А ещё у Дашки болит щека. То дёргает, то саднит, то ноет, не давая о себе забыть. Из-под пластыря иногда просачивается капелька крови – горячая и солёная, как слеза.

Дашка какое-то время терпит и боль, и темноту. Сидит на краю стола, шмыгает носом, пялится на пятно света от телефонного фонарика и от нечего делать вынимает-вставляет магазин своего пистолета – клац-клац, клац-клац.

– Даш-шка, – шипит Ната со своей любимой интонацией рассерженной королевской кобры.

Будь у Наты раздувающийся капюшон, получилось бы ещё выразительней.

– Чего, онэ-эчан?

– Не клацай!

– А я клацаю? – старательно удивляется Дашка и снова загоняет магазин в пистолет.

Потрясающий эффект. Ната кривится, как от зубной боли, и это заметно даже в скудном свете фонариков.

– Да! Вот сейчас!

– А, вот так, что ли? – И Дашка ещё раз вынимает магазин и загоняет обратно.

– Да! Прекрати! Блин, не ребёнок, а гремлин какой-то…

Нет, сестре определённо, на взгляд Дашки, не хватает раздувающегося капюшона.

– Ну, так я и есть «не ребёнок», – рассудительно замечает она. – Мне в конце мая паспорт уже получать.

Ната только фыркает в ответ. Разговор, только-только отвлёкший Дашку, сам собой сдувается.

Снова неуютная тишина, снова темнота подбирается всё ближе, заставляя руки холодеть. Дашке кажется, что эта самая темнота вокруг такая густая, что вытесняет воздух, и становится сложно дышать.

А ещё она живая, эта темнота. Кракен, осьминог, спрут с чёрными щупальцами… Смотрит из каждого угла, ускользая от фонарика, прячась на самой границе освещённого пространства.

– На-ат?

– Чего тебе, маленький гремлин?

– Н-нет, ничего.

Подхватив со стола свой телефон, Дашка спрыгивает на пол и идёт к пулеуловителю, шаря туда-сюда лучом фонарика по полу. Если делать это быстро-быстро, то темнота отступает. Ненадолго, конечно.

Тот спрут, что в ней прячется, любит играть с людьми в кошки-мышки.

…Пока Дашка добирается до люка за пулеуловителем, проходит, кажется, целая вечность. Дашку знобит, ей больно, страшно и просто плохо, она крепко сжимает пистолет, но это не помогает вернуть душевное равновесие.

Люк она находит не сразу – Глеб даже не зажёг фонарик.

– Ну что там? – шёпотом спрашивает Дашка, чтобы как-то обозначить своё присутствие.

Глеб дёргается, обернувшись, включает фонарик и быстро прячет глаза:

– Тихо там всё…

– Что, как на кладбище? – автоматически шутит Дашка, хотя ей сейчас совсем не до шуток.

Глеб возмущённо отмахивается: скажешь тоже!

Разговор получается так себе, но это всё равно лучше, чем фырканье и молчанье Наты.

Темнота вокруг такая густая и хищная, что, не выдержав её напора, Дашка поспешно плюхается поближе к Глебу и только потом соображает спросить разрешение.

Звучит это уже совсем глупо.

Но это уже совсем неважно.

Рядом с Глебом темнота… отступает. Наверное, потому что теперь два фонарика светят вместе.

Тут Глеб поворачивается к Дашке и хочет что-то спросить, но его прерывает окрик Наты:

– Эй, детсад, чего вы там засели?!

Сестра как всегда ЧРЕЗВЫЧАЙНО вовремя. У неё потрясающее чувство момента, Дашке аж биться головой об стенку иногда хочется.

От зависти, не иначе.

Ранку дёргает болью, и Дашка хватается за щёку.

Под пальцами опять горячо и мокро.

– Не ори, всех грабителей нам распугаешь, – возмущается она чуть громче, чем следовало.

Тёмный колодец лаза вдруг подхватывает сказанное в полный голос и отзывается тревожным эхом.

Дашка вздрагивает, для успокоения касается своего зигзауэра в кобуре и вплотную пододвигается к Глебу, стараясь не отрывать взгляд от пятна света фонариков, не смотреть в темноту, только не смотреть в темноту…

И не вслушиваться.

– Чего-о? – спрашивает издалека Ната.

– Чевочка… с маслицем и сыром, – себе под нос отвечает Дашка, не рискуя больше повышать голос.

Лучше бы про сыр она не упоминала – желудок тут же начинает голодно ворчать. Конечно, у Наты есть конфеты, но сладкого сейчас совсем не хочется.

Вот бутерброд бы!.. Или чизбургер. Горячий, сочный, только приготовленный…

Дашка сглатывает, прогоняя мысли о еде. Колбасы нету. А от ближайшего фастфуда их отделяют две запертых стальных двери, длиннющий коридор, столь же длиннющая лестница и пара этажей торгово-развлекательного центра… И вооружённые до зубов грабители.

Может, они засели в коридоре, ждут, пока кто-то высунется.

А может, сейчас полезут через люк. А может, а может, а может…

Эта неопределённость пугает даже больше.

…Но всё это не имеет значения, если вспомнить, что отсюда не выбраться. Никому. Да и есть ли куда выбираться?!

Что там, наверху?

Всё-таки отчего сработал гермозатвор? Было ли всё это всего лишь ошибкой – или… или быть запертыми здесь – не проклятье, а спасение?!

Нет-нет-нет!

Хочется скрючиться в комок и взвыть от ужаса, только бы не думать, не представлять эту картину выжженного, пустого Энска. В городе нет метро, в котором можно было бы всем укрыться, и… Хватит! Дашка хлопает себя по щеке – не пощёчина, так, – и вскрикивает от резкой боли.

Так старательно сдерживаемые слёзы всё-таки брызгают из глаз.

– Эй, ты чего? – дёргается Глебка, откладывая телефон с фонариком в сторону.

От этого становится только хуже – темнота перед глазами густеет, липнет к лицу… И щека никак не уймётся, как будто Дашке в неё саморез вкручивают без наркоза.

– Да-аш, ну что случилось?!

– Щека… болит, – отчаянно шмыгая носом, говорит Дашка, не желая признаваться в остальном. – П-правда, просто щека болит! И всё!

– Ладно-ладно, я понял! – Глеб подаётся назад. – Просто щека болит. Ага! А… так, подожди, у меня же где-то таблетки были! Эти, обезболивающие…

Пока он торопливо шарит по карманам, Дашка осторожно вытирает глаза, очень стараясь не задевать щёку. Каждое шмыганье носом вызывает очередную вспышку боли, отчего сопли текут только сильнее, а носовой платок никак в кармане не нащупывается.

– Ща, ща, вот же она, подожди, – сбивчиво приговаривает Глеб, выколупывая из кармана жилетки пластиковую коробочку, а из неё нужную таблетку. – Сейчас выпьешь, пройдёт, всё хорошо… Ну, Даш, ты чего, плачешь, что ли?!

– Нет! – взрывается Дашка, вскакивая на ноги. – Я смеюсь и радуюсь жизни, так у нас тут всё зашибись!

Она задевает ногой Глебов телефон, и тот перелетает через бортик люка. Глеб бросается вперёд, сам едва не сверзившись, и ловит телефон в последний момент, когда тот уже почти заскакал по ступенькам в густую темноту.

Некоторое время ни Глеб, раскорячившийся на верхних ступеньках и судорожно сжимающий в руках телефон, ни Дашка не шевелятся.

Первым тихонько выдыхает Глеб:

– Пронесло… блин…

Ещё несколько секунд они вслушиваются в тишину, пытаясь уловить подозрительные отзвуки, но – ничего.

Только фантазия рисует грохот скачущего по лестнице телефона. Грохот, который услышали бы внизу все.

Грохот, который всё-таки не случился.

– Пронесло, – повторяет Глеб.

– Вот мы всех на уши подняли бы… – Отдышавшись, Дашка осторожно приседает на корточки.

– Угу… и остались бы с одним фонариком на двоих… в смысле, с двумя на троих, – торопливо поправляется Глебка.

– И телефон разбился бы.

– Ну, он противоударный теоретически.

– Ага, и на которой по счёту ступеньки от него отвалится это «против»?..

– Понятия не имею. – Глеб вылезает наконец из люка. Телефон он продолжает крепко сжимать в руках, словно тот может в любую секунду вырваться и прыгнуть вниз, как живой. – Но Ленка за такое меня бы точно урыла.

– Кто? – почему-то напрягается Дашка.

– Лена. Она начальник папиной охраны и… ну и просто друг семьи. Или член семьи. Не знаю. Она и Серёга, её муж и наш водитель.

Живут же люди! Охранники, личные водители! Дашка испытывает какое-то непривычное чувство – презрительную… зависть.

Но стоит ей взглянуть на Глебку ещё раз, как чувство это пропадает само собой. Какая зависть, вы чего? Это же Глеб. Самый обычный, до чёртиков знакомый Глеб!

Ну а о тех, кто остался «наверху»… лучше просто не думать.

А Глеб вдруг говорит:

– У тебя скелет светится.

– Что? – Ошарашенная Дашка впивается взглядом в свою руку – но кости просвечивать не спешат.

Только переведя взгляд на живот, Дашка догадывается, что Глеб говорит о футболке. На ней действительно нарисован улыбающийся, слабо фосфоресцирующий скелет.

В обычном полумраке это почти незаметно, а вот в глухой темноте тира скелетик и впрямь проявился.

– Ну… – Дашка разглаживает футболку, – да. Меня по нему можно в темноте опознавать, наверное.

– Ага! Классная футболка. – Глеб порывается что-то ещё добавить, но потом вздыхает и меняет тему: – Пойдём, таблетку выпьешь.

– А… а люк караулить?

– Да ладно, услышим… Тем более там внизу Кир с Андреем, мимо них никто не пролезет.

Щека по-прежнему ужасно ноет, поэтому Дашка возражает скорее для очистки совести, чем всерьёз.

Глеб первый решительно двигает «наружу», и девочка спешит за ним, не желая оставаться один на один с темнотой – свой телефонный фонарик утешает её слабо.

В тире их мрачно встречает светом фонарика в глаза Ната… но фыркает и отворачивается.

– Что, думала, это грабители лезут? – осторожно, оберегая щёку, хмыкает в ответ Даша.

– Думала, вы там так и будете сидеть, держась за ручку, – как-то очень резко отзывается сестра.

Глеб настолько демонстративно шарахается в сторону, что Дашке становится то ли неловко, то ли обидно, и она ляпает довольно глупое:

– А чё, завидно?

Ната не отвечает.

Глеб хватает со стола бутылку воды и торопливо суёт Дашке вместе с таблеткой:

– На, выпей.

Оказывается, проглотить капсулу, когда щекой шевелить больно, не так-то и просто. По ощущениям, таблетка так и остаётся где-то в горле, приклеившись, запивай-не запивай, но стоит сообразить, что бутылка воды единственная, как Дашка поспешно возвращает её на стол.

Остаться без воды – страшнее боли.

Кажется, Глеб читает её мысли. Откладывает телефон в сторону, взвешивает бутылку, вздыхает, думает… потом срывается с места, забегает сначала в раздевалку, потом в инструкторскую, гремит там чем-то, шуршит.

…Вернувшись, хмуро поясняет в ответ на удивлённый взгляд:

– Да я подумал, может, всё-таки ещё вода где-то есть.

– А у Кира этот… альцгеймер, раз не вспомнил об этом? – уточняет Дашка с мрачным ехидством.

– Да не… ну… да кто его знает, – жмёт плечами Глеб. – И вообще, флягу же он, вот, забыл!

– Потому что кто-то его отвлёк дурацкими вопросами, – хмуро замечает Ната.

– Ну не бежать же теперь за ним с флягой!.. Хотя… Можно же не за ним, а…

Его кипучая натура не может, видимо, просто сидеть и ждать у моря погоды. Глеб нарезает несколько кругов по тиру, потом подходит к двери и, приложив ухо к ней, безуспешно пытается что-то расслышать.

Дашка забирается на стол с ногами, обнимает коленки и светит Глебу фонариком. Спрашивать ни о чём не хочется.

…А потом Глеб вдруг встаёт на цыпочки и дёргает верхние задрайки.

– Эй, ты чего творишь?! – привстаёт со своего места Ната.

– Открываю дверь! – Справившись с верхними задрайками, Глеб переходит к нижним.

– Сдурел?!

Но когда Ната подскакивает к двери, Глебка уже сосредоточенно крутит «штурвал».

– Алё, гараж, ничего, что там те чужаки?! – Ната пытается его отпихнуть, но Глеб упорный:

– Да нет там тех гадов, тихо всё, я ж послушал! И вообще, отстань, женщина, твой день – восьмое марта!

Дашке, конечно, не видно, но представить себе вытягивающееся лицо сестры ничего не стоит.

– Слушай, мелочь!.. – вскипает Ната, хватая мальчишку за руку, но Глеб одним хитрым движением вырывается и уже сам отталкивает Нату, да так, что она чуть не падает.

– Я не мелочь! Я за водой сгоняю до кулера и вернусь!

Ната ничего не отвечает. Отступает назад, дыша тяжело, будто задыхаясь, потом скрещивает руки на груди – телефон, зажатый в кулаке, описывает лучом фонарика рваную дугу, – и уходит к столам, всем своим видом демонстрируя полное самоустранение.

– И только попробуй помешать, – огрызается ей вслед Глеб, хотя заявление это изрядно запаздывает.

Дашка сжимается на своём месте в растерянности. Хочется ляпнуть про «давайте жить дружно», но это глупо. Ната откровенно дурит, но и Глебка совсем на ровном месте вспыхнул… Прямо как Дашка пять минут назад.

«Это всё темнота. И замкнутое пространство… Я боюсь и злюсь. И… Ната, наверное, тоже. И чем дольше мы тут торчим, тем скорее перессоримся!» – Дашка старательно сглатывает то ли комок в горле, то ли ту самую прилипшую таблетку.

Глебка тем временем отчаянно тянет на себя махину двери, упираясь босыми пятками в ковролин. Дверь поддаётся неохотно, по миллиметру. Глеб яростно пыхтит.

…В поединке упрямства с законами физики побеждает упрямство. Щель между дверью и косяком постепенно ширится, вот уже можно просунуть в неё пальцы, потом всю руку… вот уже и голова, наверное, пролезет… И тут физика переходит в контрнаступление.

Дверь углом упирается в складку ковролина – и застревает намертво. Сколько Глебка ни пыхтит, толку ноль.

Признав это, Глеб суётся в щель, потом возвращается за флягой, выставляет её в коридор… и гасит свой фонарик.

Хотя он остаётся виден в свете Дашкиного, девочка всё равно ойкает.

Глеб оборачивается, показывает ей большой палец и вертлявой ящерицей протискивается в щель.

И исчезает.

Босиком он двигается бесшумно.

Взгляд мертвеца. Слава

Кажется, мастера всяких психотехник для снятия стресса правильным дыханием что-то не договаривают.

То ли про то, что надо забиться в безопасное непростреливаемое место, прежде чем стресс снимать, то ли про бутылку коньяка или там косячок травы.

Вместо описываемого в статеечках расслабления мышцы на загривке смерзаются в камень, пульс выстукивает в висках, а удержать газа закрытыми удаётся, только крепко-крепко жмурясь, так что веки дёргаются.

И ничерта это дыхание не помогает.

Оно слишком громкое, как будто чужое. И взгляд-из-темноты никуда не делся, сверлит между лопаток.

Слава всё-таки не выдерживает, распахивает глаза, разворачивается и впивается взглядом в темноту: ну, кто здесь?!

Если кто-то действительно смотрит на него, то от резкого Славиного движения должен себя выдать. А если нет, то Слава прекратит шарахаться от выдуманной опасности.

Но невидимые в темноте мишени смотрят молча и безучастно. Там, среди них, нет охотника, только цели. Добыча. Жертва.

И Слава узнаёт этот взгляд.

«Помнишь?» – шепчет сом со дна своего омута.

Ещё бы Славе не помнить.

…Глаза у лося мутные и бессмысленные.

Хоть бы закрыл их, что ли! Чё пялится с того света!

Славка злится – на лося, на себя, на подкатывающую к горлу тошноту, на «душок», царящий над поляной, и своё болезненное, глупое любопытство, которое и привело сюда.

Позавчера Славка закончил начальную школу, а вчера мама отвезла его к деду, на дачу. Сама умотала обратно в Энск тем же вечером, но так даже лучше – значит, никто не помешает ни засиживаться заполночь, ни по дедову лесу бродить в гордом одиночестве.

Заблудиться Слава не боится – всегда можно выйти либо на просеку, либо к реке.

Поэтому и сунулся сюда в одиночку, даже деду не сказал.

Вчера только и разговоров в деревне было, что о том, как Славин дед браконьеров засёк в лесу, мужиков из соседней деревни. Они и раньше охотились, но теперь-то их Славин дед поймал «за руку». Чуть-чуть не успел – лося уже застрелили… Так и принял их над трупом сохатого, которого как раз собрались разделывать. Они откупиться хотели, да дед у Славы упёртый (прямо как сам Слава), так что теперь грозит тем мужикам срок за браконьерство.

В глазах соседей дед то ли герой – правильно, нечего чужим по лесу шастать с ружьями! – то ли псих. Ну, потому как предлагали же миром разойтись за некоторую мзду, разве плохой вариант?

Но деду не привыкать. Он лесник, так что по определению «то ли герой, то ли псих»…

Тушу лося убрать не успели до темноты, а после и смысла уже не было, и за две ночи лесные обитатели основательно её обглодали. Как там в детской песенке было, «остались от козлика рожки да ножки»?

Вот теперь Слава знает, КАК же это в реальности выглядит.

И как пахнет.

Голову лося, увенчанную разлапистыми рогами, звери не тронули, и теперь она, свёрнутая набок, пялится на Славу – бессмысленно и страшно. Под этим взглядом Слава врастает в землю и не может уже отвести глаза. Как загипнотизированный вглядывается в клочья шкуры, розовато-белёсые кости, тошнотворное копошение мух.

А голова лося всё пялится, вывалив язык.

Слава сглатывает всухую и подходит ближе.

– Чё пялишься? – спрашивает он, храбрясь. – Вот чё ты мне сделаешь, а? Ты ж просто дохлый лось. Вон уже стухнешь скоро, если до того не сгрызут нафиг. Тоже мне, башка рогатая…

Раньше ему было жалко этого самого лося. Браконьеров, понятное дело, ни капельки, дедом Славка гордился, а лося, вот, жалел.

Пока не нашёл эту полянку. Это было несложно – деревенские пару раз упомянули, что она рядом с просекой и неподалёку от большого оврага.

Не дойдя по просеке до оврага ста метров, мальчик сориентировался легко.

По запаху.

Слава осторожно подходит ближе к лосиной туше, поневоле задерживая дыхание. Хмурится, злится из-за собственной робости и, наконец, даёт ногой прямо по лосиной башке.

Ну, то есть, хочет прям пинок отвесить, а на деле, словно новичок, впервые в жизни бьющий по футбольному мячу, только слегка задевает носком кеда. Но хватает и этого.

Башка с противным чавкающим хрустом отваливается назад. Рога перевешивают, и теперь мёртвые глаза пялятся уже не на Славу, а в небо, словно вопрошая самого Господа: «За что?»

Побеспокоенные мухи поднимаются над тушей облаком.

На белой резине носка кеда остаётся смазанное красно-бурое пятно.

Слава опрометью бросается прочь, продирается сквозь кусты и, остановившись на краю оврага, сгибается, трясясь от позывов. Тошнота проходит только через несколько мучительных минут, но запах мертвечины преследует ещё очень долго.

И взгляд лосиной башки с вываленным набок языком.

Он так и остаётся где-то на задворках Славиной души. На дне его персонального тихого омута.

…Слава не собирается поддаваться собственным воспоминаниям. Особенно воспоминаниям ТОГО САМОГО лета.

– Ты давно уже сдох, понял? – беззвучно шепчет он в темноту. – Сдох, сука, стух, сгнил, разложился и порос цветочками.

Темнота молчит.

– А с черепушки твоей рога поотпилили дедовы соседи, небось. А у меня просто глюки от стресса.

И, повернувшись спиной к мишеням и воображаемому мёртвому лосю, Слава решительно идёт прямо на светящуюся табличку «Выход».

Темнота снова наполняется эхом его осторожных шагов, но Слава не позволяет себе обращать на это внимание. Всё, хватит на сегодня страхов.

Удивительно, как близко всё оказывается, если просто идти вперёд, не замирая и не прислушиваясь… но у двери Слава останавливается в некоторый растерянности.

Если в тире он почти наверняка один, то в коридоре столь же наверняка один уже не будет. Где сейчас находятся бандиты? Вряд ли стычка у лестницы их надолго остановила…

Голова потихоньку включается. Приходит понимание, что план «главное нагнать, а там видно будет» уже совсем не канает, в коридоре один на четверых Слава шансов иметь не будет.

Ага, сейчас он ещё чуть-чуть подумает и придёт к выводу, что и Кир со своим «мы не спецназ» не так уж и неправ!

Нет уж, шансы у Славы есть, и ещё какие. Бандиты его не ждут, даже не знают о нём. Да, их четверо, зато на стороне Славы темнота и внезапность.

Он должен успеть.

Успеть сделать… четыре выстрела.

Рисковать нельзя, если Слава хочет ДЕЙСТВИТЕЛЬНО остановить этих уродов, бить придётся насмерть и с первой попытки.

Значит, ему нужно подобраться максимально близко и незаметно… Нет, тогда просто «нагнать в коридоре» точно не годится. Знать бы ещё, где именно сейчас противник!

Пока Слава топчется перед дверью, время безвозвратно утекает. Он понимает это прекрасно, но принять решение всё равно не может – отправиться на разведку? Или сначала придумать план и всё учесть?

Если задуматься чуть глубже… бандиты наверняка успели уйти далеко. Нагонять их тем же путём, что и они шли, глупо до самоубийственности – коридор делает два поворота, что мешает этим уродам на всякий случай оставить человека на стрёме за одним из них?

И тогда уже не они, а Слава попадёт в ловушку… в ловушку, в которую сам себя, считай, и загнал, когда решил за ними идти.

Но какие ещё варианты?

Реальность вносит свои коррективы – как всегда без предупреждения. Шорох, стук, странные отзвуки…

ЭТО точно не эхо.

Внутри «Чёрного квадрата». Андрей

– …Андрей, первый спускаешься вниз как можно тише и ждёшь меня у лестницы. Надеюсь, тебе не надо объяснять, что «у лестницы» – это не «проползти весь пулеуловитель»?

Лезть в мрачную темноту лаза-колодца, почему-то внезапно не хочется. Совсем. Где-то в неведомых глубинах Андреева мозга непрерывно крутится: «Здесь так темно и стра-а-ашно…» – прямо тем самым пискантом Масяни.

И ведь не поспоришь: и темно, и страшно. И, вроде, Андрей никогда темноты-то особо и не боялся, и понимает, что туда вот совсем недавно сбежал Славка… и вообще, раз там в таком случае ТИХО – значит, нет там никого (кстати, скорее всего и Славки уже тоже), но…

«Здесь так темно и стра-а-ашно…» – и вот уже чёрный квадрат люка начинает нешуточно пугать.

Весь драматизм и ужас момента внезапно разрушает сопящий Глебка. Он-то сразу уловил, кому была адресована вторая часть Кировой фразы, и теперь всем видом изображает фигуру смирения и раскаяния, разве что ковырять большим пальцем левой ноги бетонный пол у люка не начинает. Милый, ни в чём в натуре не виноватый босоногий ребёнок.

С самозарядным пистолетом «Глок-17»…

«Не верю!» – фыркает Андрей и, всё ещё силясь вспомнить, чья это была коронная фраза (Кир же упоминал!), ныряет в «чёрный квадрат».

Малевич, блин, в реале.

Недолгий спуск по железным ступенькам в пляске разбрасываемых фонариком теней… а вот уже и нижний ярус. В пулеуловителе всё так же темно, но страх быстро пропадает. Чего бояться? Рядом появляется Кир («Так, Андрей, фонарик погаси-ка пока…»), а за спиной остаётся подсвеченная глебкиным телефоном лестница.

Но стоит сунуться в сам тир…

«Ой-ё…» – сделав буквально пару шагов, Андрей вдруг понимает, что в тире не просто темно, а ТЕМНО. Ради хохмы он вытягивает вперёд руку и с лёгким изумлением понимает, что «не видеть дальше своего носа» – ни разу не аллегория, а суровая реальность.

«Блин! Как мы не то что Славяна искать, а сами-то ходить будем в этом “Чёрном квадрате”?!»

А ещё тут царит просто невероятная тишина. Так тихо не было на памяти Андрея никогда. Вообще. Всегда в качестве фонового шума было… что-то – гул машин, шорох кондея, шаги, голоса, да хоть просто ветер!

А сейчас – разве что лёгкий звон в ушах, и то это больше ощущение, чем звук. И сквозь него Андрей чётко слышит не только своё – и даже Кирово – дыхание, но и Глебкино сопение наверху, и звяканье крестика на цепочке за воротом, и скрип кобуры на поясе, и даже лёгкий стук пистолета в ней. Он, оказывается, едва заметно люфтит и совсем уж слегка стучит, зараза, о пластик кобуры при каждом шаге!

И вот этот совершенно незаметный в мирной жизни стук кажется сейчас поистине оглушительным.

– Андрей! – это Кир зовёт в полголоса, но Андрей разве что не подпрыгивает на месте от неожиданности и ЗВУКА.

– Да, Кир, чего? – собственный шёпотом кажется уже не просто грохотом, а чем-то вроде раскатов грома. Аж присесть хочется.

Кир пихает в руки Андрея глебкин «шурфайр»:

– Смотри, сейчас за листами первого ряда протискиваешься в тот угол и залегаешь за бортиком. Понял?

Андрей кивает, потом спохватывается, что Кир тоже ничего не видит в окружающем «Чёрном квадрате», и дублирует шёпотом:

– Понял.

– Держи таймер. – Кир вешает его Андрею на пояс и продолжает: – Как выдвинешься, СНАЧАЛА включаешь таймер, а потом слева направо пла-авно проходишь лучом фонаря на уровне бортика по тиру. Медленно, спокойно, не торопясь. Смысл ясен?

– А таймер зачем? – Манипуляции с фонарём вопросов не вызывают.

– А это чтоб я изготовиться успел. Мы ж тут, блин, не спецназ. Ни ночника, ни раций… Надо же как-то взаимодействие организовывать. Не орать же через полтира.

– Ну да… Тут, блин, даже телефоны не работают. – Андрей тут же чувствует себя идиотом, потому что теперь-то писк таймера кажется самым очевидным решением, как сам не додумался!

– Вот-вот. Так что будем пользовать подручные средства… Давай! – Кир слегка пихает Андрея в нужную сторону. – Всё понял? Ферштейн?

– Йа-йа, натюрлих, – глупо хмыкает Андрей. А потом уже серьёзно: – Я всё понял, Кир.

– Ну а раз понял, так вперёд… Стоять. Ещё раз, напомни последовательность?

– Сначала таймер, потом фонарь. Справа налево на уровне бортика плавно и не торопясь, – заученно повторяет Андрей.

– Всё, вперёд.

Вперёд так вперёд.

Главное, найти Славку и не напороться на… на противника.

Кого скрывает «Чёрный квадрат» стрелковой галереи?..

Шорохи и двери. Слава

Слава отшатывается в сторону, разворачиваясь спиной к стене, выдёргивает из кобуры пистолет, второй рукой сжимая телефон – включить фонарь?! Нет, лучше не выдавать себя раньше времени.

Шорохи не утихают. Это не шаги по тиру, они доносятся издалека, а эхо большого зала их только потом подхватывает и дробит. Кто-то укрывался всё это время за пулеуловителем? Или где-то здесь есть вход в подсобные, всегда закрытые на замок помещения? Или…

Слава напряжённо вслушивается, рыская взглядом по темноте, но звуки уже исчезли. Опять глюки?!

Нет, на этот раз Слава точно уверен, что это были ЧУЖИЕ звуки. Такие же реальные, как стена за спиной, как тяжесть пистолета в руке.

Не убирая викинг, Слава вновь поворачивается к двери. Дальше торчать в тире нельзя. Если Кир обнаружит сейчас Славино отсутствие – может рвануть за ним… или Пикачу в туалет запросится, например.

Словно в подтверждение этих слов издалека снова доносится шорох… и отзвуки голосов.

Определённо разных голосов.

А если это действительно раздаётся из лаза за пулеуловителем? Тогда понятно, почему звуки кажутся такими странными и далёкими!

Но тогда… тогда времени больше СОВСЕМ нету!

Слава нажимает на ручку двери, толкает… и, холодея, понимает, что дверь заперта.

Совсем. На замок.

Ну конечно, когда отсюда второй инструктор уходил, он, как положено, запер тут всё! А те уроды скорее всего вскрыли внешнюю дверь оружейки, из коридора…

Тир заперт.

Слава заперт!

Плюнув на опасность, он суёт викинг на место, зажигает фонарик, прикрывая его ладонью, и бросается к «внутренней» двери в оружейку… но и та не поддаётся. Это ожидаемо, но всё равно ледяной омут внутри всколыхнуло волной паники. Спрятаться? Но где? Не под столы же лезть!

Луч фонарика мечется вокруг в поисках укрытия, но мощности света, конечно, не хватает, и Слава заставляет себя двинуться вдоль стены – просто чтобы не торчать на месте… пока самым краем светового пятна не цепляет ещё одну дверь, почти точно напротив входа в тир. И две красноречивые буквы на ней – «WC».

Тот самый туалет, точно!

Не имея других вариантов, Слава бросается к нему, подгоняемый звуками из пулеуловителя, дёргает за ручку… да, открыто!

Заскочить внутрь, как можно тише закрыть дверь, выдохнуть.

Осторожно, тоненьким лучом Слава освещает помещение. Здесь всё знакомо, Слава не раз сюда заглядывал после тренировки. Узкий проход, ряд раковин впереди, мутное в темноте зеркало над ними, крючки на стене. Напротив раковин – отсюда не видно – две двери: «М» и «Ж». Туалет «исходный» – оставшийся от бомбоубежища, пусть и отреставрированный потом, и Славе на секунду становится не по себе. Уж слишком легко сейчас, в темноте, оказалось представить, как здесь всё могло бы быть в случае атомной тревоги.

Перепуганные, растерянные люди, нары, заполнившие нижний тир, густеющий от страха воздух… Туалет сразу кажется слишком маленьким, тесным.

И заново внутри разгорается страх: а что там, наверху, за гермозатвором?

Почему он закрылся?!

Стараясь ступать бесшумно, Слава доходит да раковин. Свет от фонарика отражается в зеркале, расширяя пространство, и ни звука вокруг.

Может, и не было никого в тире, может, у Славы просто нервы сдали…

Продолжая на автомате осматриваться, Слава натыкается взглядом на следующую дверь – напротив.

Ну конечно, туалет же сквозной! Пару раз, когда в винтовочном тире проходили какие-то мероприятия и срезать дорогу через него было нельзя, приходилось тащиться в обход по коридору и заходить в туалет «снаружи»…

И тут Слава замирает, осенённый идеей.

Как же всё просто! Он искал другой вариант вместо «топать по коридору, за каждым поворотом ожидая засады»? Так вот же он.

Слава только что срезал путь, обойдя огромный – опасный! – кусок с поворотом. Считай, за дверью цель его пути. Поворот в финальное колено коридора.

Где-то рядом – ход к эвакуационному выходу.

Где-то рядом – бандиты.

Шорохи и двери. Андрей

Протискиваясь, а точнее, буквально продираясь через резиновые и чем-то армированные толстенные листы пулеуловителя, Андрей начинает слегка злиться. Ну вот нафига это делать именно ему?! Проще было бы Глебыча припахать! Он мелкий и юркий – в разы быстрее просочился бы в дальний угол, тупо проползя под всей этой резиной! Как, собственно, и проделал уже один раз…

Но Глебыча-то припахать легко, он, зараза мелкая, даже согласится сразу и с радостным энтузиазмом… А вот отправить его обратно – уже нет.

Это Андрей тоже понимает, поэтому злость исчезает так же быстро, как и появилась, и парень, шёпотом матерясь, продирается-таки в дальний угол.

Так, поудобнее ухватить фонарь, приготовиться… А, таймер!

Андрей поспешно давит на кнопку… и рефлекторно приседает. Писк таймера кажется пароходной сиреной.

А тонкий луч глебкиного «прожектора» – сияющим джедайским мечом невероятной длины.

Руки чешутся им помахать туда-сюда, и фантазия тут же дорисовывает соответствующее гудение.

Подавив это детское желание, Андрей торопливо выкручивает луч в ширину, и бледный свет заливает уже всю стрелковую галерею.

«А богато тут у них…»

Мысль неуместная в текущей ситуации, но как-то и впрямь обидно! Вон щит для упражнений на разных уровнях даёт просто феерическую многодырчатую тень, и мишеней у них тут раза в три больше, чем наверху, и сетка, вот, в рулоне, вместе со стойками, чтобы «коридоры» обозначать…

«А мы, блин, верёвочками изгаляемся!.. изгалялись».

Осознание, что сейчас отнюдь не занятие стрелковой секции, отрезвляет.

Но ведь будь здесь кто-то – он бы себя уже выдал?

Андрей ещё раз торопливо оглядывает зал, но кроме «матбазы» в галерее ничего – никого – нет…

– Чисто! Гаси! – доносится от Кира. – На месте стой, я сейчас сам к тебе подойду.

Андрей гасит фонарик, и темнота после всей этой светомузыки наваливается с новой силой.

Пока он пытается проморгать плавающие в глазах зелёные пятна, темнота рядом вдруг становится какой-то материальной и громовым шёпотом выдаёт прямо в ухо:

– Таймер-то выключи…

В этот раз Андрей уже не подпрыгивает. И даже вслух не матерится.

Таймер послушно отключается, напоследок оглушительно квакнув.

– Пусто. Нету тут Славки, – хмуро сообщает очевидное Андрей. – И вообще никого нет…

– Я заметил, – хмыкает Кир невозмутимо. – Так, смотри. Сейчас двигаем вдоль стенки. Я впереди, держу сектор перед собой, «10-12». Ты в шаге за спиной, сектор «8-10». Ну а спину нам, будем считать, Глеб прикрывает. На любой звук сначала включай фонарь… ну а потом – по обстановке. Только не забывай, что у нас тут, типа, спасательная экспедиция, а не карательный рейд по тылам.

– Да это понятно, – кивает Андрей, всё пытаясь прогнать цветастые пятна. Из зелёных они плавно перекрасились в жёлто-фиолетовый и поблёкли, но никуда не делись. – И про фонарь понятно… Если мы Славяна по запарке пристрелим, это будет как-то не алё ни разу.

– Вот и я о чём… Так, пистолет держи под сорок пять в пол, от матов на полу рикошетов всяко меньше будет, если что. С предохранителя сними. Первый – тупо в сторону угрозы самовзводом. Фонарик в крест «шприцем» под пистолетом… помнишь, как я показывал?

Андрей кивает в ответ, опять забыв, что Кир в темноте ничего не увидит.

– Эй, молчанье – знак согласия?

– Да я помню всё, Кир. Понял.

– Двинули.

…Пока идут по стрелковой галерее, в голове Андрея одна за другой рассыпаются красивые книжно-киношные картинки. Ну вот невозможно в ТАКОЙ тишине передвигаться бесшумно, как те ниндзя! Пистолет стукается крышкой магазина об фонарик, шаги даже по мягким матам прекрасно слышны (по ощущениям – за километр), ветровка с шорохом задевает стену… Да и пыхтят они с Киром – как два паровоза!

Да, босой как Чингачгук Глебка был бы тише, но всё равно не настолько, как в кино.

Тут разве что сидеть неподвижно можно, затаившись. Но именно что в полной неподвижности и дышать через раз! А того же Глебки, например, хватит минут на пять от силы… да и его, Андрея, вряд ли на больше.

Кир останавливается под зеленоватой табличкой «Выход», под которой проглядываются очертания двери.

В тусклом отсвете таблички Кир похож на зомби с землянисто-зелёным цветом лица. Сделав знак Андрею быть наготове, он осторожно дёргает ручку двери в коридор.

Пальцы Андрея сами собой стискивают пистолет и фонарь.

Что там за ней?

Кто там за ней?!

Ловушка мозга. Слава

Слава гасит фонарик, втыкает в телефон провод пауэр-банки (9% аккумулятора – маловато) и убирает в задний карман. Достаёт пистолет, снимает его с предохранителя.

Вот они, вбитые Киром рефлексы. Сколько ни дёргался от шорохов, а с предохранителя пистолет так и не снял.

Но теперь предохранитель точно уже больше не понадобится…

Слава нашаривает свободной рукой край раковин и осторожно двигает вдоль них к выходу. Пользоваться фонариком больше не рискует, вдруг дверь неплотно закрывается, и из-под неё будет виден свет? Уж лучше так, наощупь.

Никто не должен знать, что Слава здесь.

Никто из тех уродов не должен подозревать о своей участи. Это не только тактически верно. Это равная плата за то, что Слава с дедом тоже ничего не…

Нет, он не поддастся сейчас воспоминаниям!

Старая ловушка мозга: чем больше стараешься не думать о чём-нибудь, тем настырнее оно лезет в голову.

…Предложение деда выбраться с ночёвкой в лес Слава встречает без энтузиазма.

Слишком крепко засел в памяти мёртвый взгляд лосиной башки.

Вдобавок приехавшая на выходные мама наконец-то подарила обещанный на окончание начальной школы – вспомнила всё-таки месяц спустя! – новенький смартфон, и Слава только-только осваивает все его функции – и, конечно, активно переписывается с Андрюхой и остальными друзьями.

– Эй, ты что, совсем лес разлюбил? – так по-детски искренне обижается дед, что Славе становится неловко.

– Да не, просто… ну ты смотри, сколько тут разных штук! И карты я себе закачал, а если GPS включить, он прям точно деревню находит. И компас есть!

– Компас? – Деду не до телефонных наворотов, но компас – другое дело. – Ну-ка покажи! И как, точно указывает?

– Ну-у, я ещё не проверял… Там же надо, чтобы железяк вокруг не было и этих, источников излучения.

– Так за чем дело встало? Вот с моим-то компасом и сверим в лесу! Ну, Славка, чего ты такой смурной?

Слава ещё колеблется, но дедов энтузиазм его как обычно захватывает.

Выходить решают завтра поутру. Деду надо проверить дальние кормушки, а ещё сухостой у оврага и… После того, как дед добился, чтобы мужиков из соседней деревни посадили, охотники-браконьеры перестали заглядывать в лес, но работы у деда от этого меньше не стало.

Ночью Славе снится тот самый мёртвый лось. Слава бежит от него по лесу, но куда бы он ни сворачивал, лосиная голова каждый раз оказывается перед ним.

Встаёт мальчик мрачный, ему уже совсем не хочется с дедом в лес. Правда, дед ничего не замечает, списывая всё на то, что внук ещё не проснулся, мол, сейчас пройдёмся по утреннему солнышку, всю хмарь росой смоет… и в чём-то оказывается прав. Сон действительно уходит в глубины памяти, солнце играет мириадами бликов в капельках росы, а от смолистого лесного аромата кружит голову. Словно и не было целого учебного года – городского, шумного, суетливого…

Под дедовы рассказы о лесе идти легко и ничуть не скучно. Сначала Слава ещё тормозит то и дело, чтобы сфоткать чей-нибудь след или особо корявое дерево, но потом забывает про телефон окончательно и только вертит головой по сторонам.

К обеду, проверив бóльшую часть кормушек, они делают привал на укромной полянке, заросшей черничником, но надолго не задерживаются – дел ещё много. К вечеру выходят к лесной сторожке, где и собираются заночевать – в лесу становится всё прохладнее, темнее и тише, солнце уходит за деревья.

С непривычки ноги у Славы гудят, но виду он мужественно не подаёт. Дед отпирает сторожку, затапливает печку-буржуйку, а потом, глянув на часы, хмурится:

– Слышь, Славка… я пойду-ка до реки дойду. А то рыбаки повадились сети ставить тут неподалёку, проверить надо. А ты сиди! За печкой присмотри.

– Да что с ней будет! – отмахивается Слава. – Давай с тобой схожу!

– Да холодно уже…

– А я штормовку надену!

В старую дедову штормовку, которая висит на крючке у двери, можно и двух Слав закутать. Дед машет рукой – Бог с тобой, рыбка золотая, пошли.

Сторожка стоит неподалёку от того самого омута, поэтому по дороге Слава без конца выспрашивает, а видел ли дед «чёртова коня», а насколько он большой, а поймать его можно, а…

Потом они останавливаются на берегу и долго вслушиваются, не плеснёт ли где волна – может, это сам чёртов конь резвится?..

Слава слезает к самой воде, крепко цепляясь за ветки растущей на берегу ивы, и зябко кутается в штормовку. Здесь, внизу, несёт осенним промозглым холодом. Вода в омуте не всяким летом прогревается…

Ну же, покажись, сом!

Дед вешает свою неизменную двустволку на сук и осторожно спускается следом – подстраховать внука. А то кувырнётся вперёд – а глубина даже у берега здесь больше человеческого роста. Да и судорогой ногу сразу сведёт… Омут коварен!

Слава только фыркает на дедовы предупреждения и пускает камешки-«лягушки», слушая их бульканье… пока к этим звукам не примешивается чужой – здесь, в лесу.

Стремительно приближающийся шум мотора.

– Ну-ка, Славка, вылазь, – хмурится дед. – Кого это чёртов конь принёс на ночь глядя?

– Сам чёртов ко-онь?!

– Вылазь, кому сказал!

Неожиданно строгие нотки в дедовом голосе заставляют послушаться. Слава неохотно карабкается на берег и оттуда во все глаза рассматривает причаливающую моторку.

Не, ну этих точно не чёртов конь принёс, эти сами приплыли! Так неинтересно!

Дед вылезает следом и вдруг совсем незнакомым Славке сердитым голосом говорит – так громко, что Слава от неожиданности аж подпрыгивает:

– Ну-ка, уважаемые, и чем вы тут занимаетесь? Часом не вы ли тут сети ставите?

– Шёл бы ты, дед, лесом! – доносится от лодки.

– Так вот я и шёл… лесом, пока вы не появились!

– Ну так и топай дальше! Мало тебе Генки с Санычем, теперь по нашу душу заявился?

– Так что это у вас в лодке-то? А ну вытаскивайте!

– А если и сети, тебе-то что? Знаешь, дед, такую присказку: не пойман – не вор! Может, мы, наоборот, чужие, браконьерские сети вытащили, рыбёшек спасли и ваще эти ваши… грыньписовцы!

Голоса становятся всё агрессивнее, но Славин дед не отступает, и Слава смотрит на него с гордостью: вот какой у него дед! Ничего не боится!

Но на всякий случай Слава предлагает шёпотом:

– Дед, а может их, это… из ружья пугнуть? Ну, как медведей, ты рассказывал…

– Нельзя чуть что за оружие хвататься, Слав, – строго говорит дед вполголоса. – Не звери мы. Слово человеческое сильнее. И важнее…

«Нельзя чуть что за оружие хвататься… нельзя… нельзя…» – отдаются эхом в памяти слова деда.

Слава морщится и не хочет вспоминать дальше.

Дед ошибался. Люди – те же звери, готовые чуть что вцепиться друг другу в горло… Только упростили и облегчили себе этот процесс. Людям не нужны клыки и когти.

Были бы деньги – а ствол найдётся.

Например, вынесенный из одного подмосковного тира…

Слава прижимается к стене у самой двери, вслушиваясь в происходящее в коридоре.

Там… кто-то есть.

На полпути. Андрей

Дверь в коридор не поддаётся. Кир дёргает её туда-сюда несколько раз, потом отступает в сторону.

Андрей тихонько выдыхает, и Кир, кажется, тоже. Перехватывает свой болтающийся на рукаве фонарик и зажигает его, но остаётся напряжённым, пока не доходит до оружейки и не проверяет её дверь тоже.

Разумеется, заперта, причём наверняка изнутри. Как положено по всем инструкциям.

Как будто помогли эти ваши инструкции, когда грабители сюда припёрлись…

«На отдышаться» останавливаются у столика для снаряжения магазинов. Оглядываются, подсвечивая Кировым фонариком.

Куда же понесло Славяна? Куда он опять умудрился испариться из ЗАПЕРТОГО тира?..

Тут Андрей обнаруживает третью дверь – туалет.

– Оружейку эти уроды, похоже, из коридора вскрыли… – Кир присаживается прямо на стол. Отцепляет, наконец, фонарик и задумчиво вертит в руках – пятнышко света скачет по полу, по столам, но ногам.

– Похоже, да, – кивает Андрей и тянется к шурфайру – подсветить дверь в туалет, чтобы сразу понять, открыта она или нет, но Кир касается его руки, останавливая.

Чего он медлит? Андрей не понимает.

– Глебушкин прожектор пока побережём, – говорит Кир, – а то он батарейки в таком режиме жрёт с дикой силой.

– Так, может, режимами поиграться? Там наверняка есть что-то типа «лоу»…

– Не, лучше обратно на узкий луч выкрути. Прикинь, если в рожу вот так внезапно засветить? Противник такого «зайчика» словит…

Андрею вспоминается видение джедайского меча.

– Это точно…

– Ладно, пару минут отдыха мы заслужили, из закрытого туалета ему деваться некуда, – бормочет Кир, задвигаясь поглубже, сейчас как никогда похожий не на инструктора секции, а на обычного парня, Андреева ровесника… ну или студента, тогда уж.

Ещё бы ногой начал покачивать!

Андрей садится рядом. Привычным движением тянется поправить стрелковые очки на носу, а потом просто снимает их и засовывает в карман. Передышка так передышка – в конце концов, методом исключения только туалетная дверь и остаётся. Ну не мог же Слава там, в сортире, себя в унитаз смыть!

– Кстати, Андрей. – Нога Кира реально качнулась туда-сюда. – Я вот что спросить-то хотел… Вы ж со Славой друзья до гроба и всё такое… Так объясни, какая муха его укусила?

– Да хрен его, дурака, знает… – Андрей задумчиво чешет переносицу мушкой пистолета, что внезапно оказывается очень удобно.

И Кир даже не замечает. Смотрит перед собой, пощипывает губу, хмурится:

– Н-да… я просто к тому, что вот нагоним мы его сейчас там, в туалете… И что? Что, блин, ему сказать-то, чтобы он понял?

С точки зрения Андрея надо просто прикрыть Славку, чтоб его не укокошили в перестрелке. Говорить? Это потом. Когда разберутся с грабителями и, желательно, гермозатвором заодно.

Что сказать, что сказать…

«Славян, ты дурак! Друг для того и нужен, чтоб спину прикрывать!»

Или там: «Противник на три часа!»

Ну, или на крайний случай: «Держись, я тебя вытащу!»

Осталось только добраться до Славки. Но это легко, вон дверь, а за ней максимум ещё одна – закрытая скорее всего.

И там Славка. Куда денется.

– Чего его на подвиги-то тупые дёрнуло? – продолжает Кир, раскачивая ногой. – Не сиделось, блин, в тире. Понадобилось срочно мир спасать и суд вершить.

От совершенно неожиданного «суд вершить» Андрея почему-то продирает мурашками.

Есть в этом словосочетании что-то первобытное и неотвратимое.

«Суд вершить…»

Бежит цепочка ассоциаций: суд, судья, приговор, наказание, казнь…

– Да хрен его, ду… – Андрей только собрался было повторить действо с пистолетом и переносицей на бис, как его внезапно озаряет пониманием.

Картинка складывается – чёткая и ясная.

Они и вправду давно друзья со Славяном. Очень давно… примерно эдак с детского сада.

И Славкиного деда Андрей даже видел вживую, а не на фотках – приезжал к Славяну на дачу… И о том, как погиб дед, Андрей тоже знает – в общих чертах, что уж сохранила детская память. Историю эту в обеих семьях обсуждали, охали-ахали.

И Слава рассказывал…

«Андрюха, ты натурально дебил!»

Андрей аккуратно убирает пистолет в кобуру и давит в себе желание смачно «сфейспалмить».

Кир молчит, ожидая продолжения. Уж слишком очевидно Андрей недоговорил.

– Кир, я, кажется, понял… – Ощущать себя придурком тяжело, но который раз уже за сегодня это происходит? – У него… ну, у Славяна дед егерем был. И каких-то браконьеров на чём-то там поймал и посадил. – Голос почему-то проседает, и Андрей торопливо откашливается. – А его за это грохнули. На… на глазах у Славки.

– О как. – Кир мрачнеет.

– Ну да…

Даже тень – не своих, Славиных! – воспоминаний заставляет внутри что-то сжаться, и дальше Андрей выдавливает из себя слова уже с усилием:

– Короче, у деда Славкиного было ружьё. Только он им… не воспользовался тогда. А Славку с тех пор плющило всё: а если бы… Если бы он понял, что всё серьёзно, если бы дед ружьё взял, если бы он сам, Славян… В общем, все вот эти вот «если». Но он тогда мелкий был. И не понимал нихрена, чё происходит.

Несколько секунд царит тишина.

Андрей старательно выгоняет из памяти зарёванное лицо Славки – мелкого совсем. Осенью пятого класса.

– Ма-ать… – тоскливо выдыхает наконец Кир. – И теперь он решил не тормозить, а сразу… как ты там говоришь? Справедливость наносить и добру подвергать?!

– Похоже на то, – угрюмо кивает Андрей и в третий раз пытается почесать переносицу мушкой викинга. Надо просто думать только об этом. О том, что это удобно. Глупо, но удобно же!

Отвлечься. На что угодно.

– Андрей… – вкрадчивым голосом начинает Кир, сжимая свой фонарик так, что белеют костяшки пальцев, – не, я всё понимаю… У нас тут форс-мажор, и мы и без того уже где-то с час нарушаем все мыслимые и немыслимые правила практической стрельбы по ТБ…

– Эт какие? – быстро спрашивает Андрей, охотно отвлекаясь от мыслей о Славе.

– Да, например, когда я в компании двух ещё несовершеннолетних, кстати, курсантов секции бодренько так стрелял из спортивного пистолета на территории спортивного тира по живым человекам. Это, знаешь ли, очень плохо пересекается с методами и постулатами Практической стрельбы как спортивной дисциплины!

– Ну… да, но, Кир, а что делать-то было?!

– А хрен его знает, но постулатами Практической стрельбы точно не предусмотрено ведение огня на поражение. Укрыться в тире и не отсвечивать, наверное!.. А ещё, – с каким-то смаком продолжает перечислять Кир, – у меня сбежал курсант с оружием, а я, взяв с собой другого несовершеннолетнего курсанта, попёрся его искать. Оставив в тире трёх, ТРЁХ, Карл, до зубов вооружённых подростков без присмотра! И что они там делают, я представить себе реально боюсь. Короче, есть у меня подозрение, что карьера моя стремительно катится под откос…

– Да ладно, Кир… – пытается утешить инструктора ошарашенный таким заходом Андрей. – Мы же…

– Андрюша! Помолчи, пожалуйста! – В голосе Кира прорезываются ну настолько стальные нотки, что Андрей мгновенно затыкается. Пластиковый корпус фонарика в руках Кира начинает потрескивать. – Так вот, на фоне всех этих новостей… Будь человеком! Не номинируйся у меня на глазах на премию Дарвина, почёсывая свою светлую, но тупую тыковку заряженным и снятым с предохранителя пистолетом! Это как минимум травмирует мою тонкую и ранимую инструкторскую душу! Если уж настолько чешется и череп жмёт – делай это так, чтобы я не видел! А то я…

– Кир! Я…

– Молчи! И стойко переноси заслуженный педагогический момент!

И хотя ситуация отдаёт абсурдом, у Андрея полностью создаётся впечатление, что сейчас он огребёт. Как Глебка недавно… И пистолет не поможет, потому что Кир вообще-то кругом прав.

– Ладно, проехали… – Кир остывает столь же стремительно, как и взорвался. – Хреновый из меня инструктор практической стрельбы, это точно.

– Какая она вообще после этого «практическая», стрельба эта, – невольно фыркает Андрей. – Теоретическая тогда уж.

– А это с любой теорией так. Знаешь, чем теория от практики отличается?

– Чем?

– А тем, что в теории как раз ничем и не отличается. – Кир выдаёт на редкость нервный смешок. – В отличие от практики. Вот и тут так же… Ладно! – и меняет тему с той решительностью, с которой подступаешься к делу тяжёлому и неприятному: – Так, одна дверь осталась, и Славка скорее всего именно там. Хватит сопли жевать, фонарь давай!

Кир гасит свой фонарик и спрыгивает со стола. Андрей безропотно отдаёт ему шурфайр.

– Схема проста, как зубочистка, – поясняет Кир, доставая пистолет. – На раз-два-три – ты распахиваешь дверь, я вхожу. Понял?

– Понял, – Андрей поймал себя на том, что очень хочет почесать «тупую тыковку» пистолетом ещё раз. Вот прям аж до зуда.

Но мысль эта какая-то суицидальная… Не в том смысле, что он случайно невероятно тугой самовзвод викинга выжмет – а потому что Кир заметит.

Инструктор в это время быстрым, но осторожным шагом пересекает тир и останавливается перед дверью. Андрей спохватывается и нагоняет, подсвечивая телефонным фонариком.

Обмениваются кивками, и Андрей, убрав телефон и достав викинг, распахивает дверь.

Мощный луч заливает «тамбур» туалета, бликует на светлой кафельной плитке, отражается в зеркале над раковинами, до рези слепит глаза…

Туалет пуст.

Иллюзия бессилия. Ната

Ната застыла. Стоит соляным столбом, и все силы уходят на то, чтобы сделать вид «мне на всё плевать».

Чтобы Дашка ничего не поняла.

Нате очень хочется поверить, что ей показалось, но… Нет, не показалось. Оттолкнув её, Глебка схватился за пистолет. Он, конечно, не выдернул глок из кобуры, но рука на ней задержалась, словно в раздумьях – и Ната отступила.

Её напугала не сама угроза. Она вдруг чуть ли не до соплей испугалась того факта, что Глеб МОЖЕТ ДОСТАТЬ ПИСТОЛЕТ – против неё. Против товарища по секции. То ли просто попугать, то ли…

Нет, Ната не хочет об думать. Не будет.

Но пистолет словно жжёт бедро сквозь кобуру и джинсы, напоминая: алё, гараж, я не спортинвентарь, я орудие убийства!..

И без того нервную обстановку накаляет осуждающе сопящая Дашка, которая, похоже, заняла сторону Глеба. Прекрасно, конечно, вот только не надо путать прекрасных принцев с малолетними маньяками!

Но вместо того, чтобы высказать всё это Дашке, Ната молчит.

Стоит и молчит.

Оберегая хрупкую иллюзию, что всё ещё под контролем.

…До тех пор, пока в дверях не раздаётся шорох – и проходит несколько напряжённых мгновений, прежде чем полная воды фляга плюхается через щель на пол.

– В коридоре всё чисто, – сообщает Глебка, заглядывая. – Нету никого. Прикиньте, они нам стулом дверь подпереть пытались… только он свалился. И у меня тут, это, идея.

– Глеб! – Дашка спрыгивает со стола и подбегает к двери, чуть не споткнувшись о ножку табуретки, которой Глебка сначала застопорил «штурвал» двери, а потом бросил рядом. – Ты в порядке?

– Я… да-а… – глупо тянет пацан, явно сбившись с мысли. – А ты?

Идиотизм диалога начинает зашкаливать, но, видимо, это замечает одна Ната.

А она в него лезть не хочет.

– Нет, блин, стоило тебе уйти, как сюда ворвались зомби! Но ты не бойся, мы их съели.

– Чё?!

– Да чё тут будет-то? Тишина. Как на… как в бункере.

Глебка хмыкает:

– Так мы и есть… в бункере.

– И как это я не заметила!

Тут Ната уже всё-таки не выдерживает:

– Хватит! – Глубокий вдох. – Глеб, спасибо за воду, – выдавливает она из себя, – а теперь полезай обратно сюда. Тебе Кир что сказал? Люк караулить.

Глеб почему-то возвращаться в тир не торопится. Ногой пододвигает флягу к Дашке, а сам не лезет.

– Глеб, – Дашка в кои-то веки солидарна со старшей сестрой, – ты чего там торчишь? Я… Короче, давай, лезь сюда.

В ответ – молчание.

Потом Глебка торопливо говорит:

– Не, слушай. У меня идея есть. Я в инструкторской в сейфе комплект местных ключей нашёл. Большая связка такая, там явно не только от тиров… В общем, я сейчас вниз пойду.

– Зачем?!

Ната только стонет, сжав зубы. Ну разумеется, стоило утвердиться иллюзии, что всё обошлось, Глеб вернулся и вообще – как сразу же жизнь усаживается на эту иллюзию своим жирным задом, дабы раздавить с концами.

Кто бы сомневался, что так и будет.

– Там, внизу, одна из подсобок – на самом деле пункт управления. Юрич это ведь натурально в качестве бомбовухи себе делал. А значит, там и дизеля́, и вентиляция оттуда запускается. И… гермозатвор тоже наверняка оттуда открыть можно. Так что я эту комнату вскрою и…

– Если бы всё было так просто, Кир бы первым туда побежал, – пытается отрезвить мальчишку Ната.

Глеб за дверью молчит пару секунд, потом заявляет с демонстративной уверенностью:

– Нифига. Кир – просто наш инструктор. А Юрич с папой весь этот проект знаете, сколько обсуждали? А я всё слышал. Так что сейчас пойду и… разберусь. Главное – дизель запустить. Тогда будет свет и воздух. А там посмотрим, – в голосе мальчишки прорезывается вдруг что-то твёрдое, взрослое… ну, или просто баранье упрямство принимает такой вид.

Глупо это всё на самом деле! Очень-очень глупо. Ната это прекрасно понимает, но Глебка её слушать не собирается, и дурацкое бессилие затыкает рот хуже кляпа.

Даже ещё до того, как Ната пробует что-то сказать.

Потом приходит малодушное: «А может, это не твоё дело? Пусть идёт, куда хочет. Что ты ему сделаешь? Ничего… Ну так и отступись!»

Ната борется с собой несколько секунд… и, отвернувшись от двери, возвращается к столу, бросив через плечо:

– Застрелят – обратно не приходи.

– Ага! – с идиотской жизнерадостностью откликается дверь. – Дашк… ты держись, я постараюсь побыстрей, ладно?

– Да я… Но, Глеб! Тут без тебя… без твоего фонарика, ну, темно, понимаешь?

Что за бред Дашка несёт?!

– Я понимаю, Даш, – говорит вдруг Глеб. – Но когда я доберусь до пункта управления, свет будет. И воздух. И мы найдём способ выбраться. И Кир вернётся с парнями. Так что давай, жди, я постараюсь побыстрее! И, это, Даш, я… Хотя не, ладно, вернусь – скажу.

– Что? Глеб, подожди! Глеб! – Дашка суёт голову в дверь. – Гле-еб?.. Блин, он что, телепортировался?!

– Даш, не ори! Вернись сейчас же, – зовёт Ната сердито, но Дашка продолжает торчать головой в двери, словно нет в тире никакой сестры. Вообще.

Вот же…

– Алё, гараж! Дашка, быстро сюда! – рявкает Ната и, подскочив, выдёргивает её из двери, как морковку из земли. – Хватит тут торчать! Закрываем дверь и сидим тихо, как Кир велел, ясно тебе?

Ей страшно. Неостановимо страшно, но не будешь же перед сестрой это демонстрировать!

Она просто вела себя слишком мягко, вот Глебка и свалил, и Дашка не слушается, зато теперь!..

– Ну-ка, помоги дверь задвинуть.

– Нет! – вздрагивает Дашка. – Там же Глеб! Он вернётся!

– Мне начхать на Глеба! Мы. Закрываем. Дверь! И сидим тихо! Кир вернётся через люк. Всё!

– Не всё! – вспыхивает Дашка. – Глеб ушёл один! А там… там вон те грабители могут быть.

– Вот, значит, тем более мы никуда из тира не сунемся!

– Но…

– Дашка, блин! Алё, проснись, там убивают, дура!

– Сама дура! И… и трусиха!

А это, оказывается, неприятно. Нате очень хочется объяснить Дашке, что это не так, но слова, как назло, не находятся.

– Зато живая! – единственное, что приходит в голову. Глупое… и искреннее.

– А если Глеба убьют, тебе плевать, да?!

– А тебе, значит, плевать, что убить могут ТЕБЯ?!

Кровь на щеке Дашки скрыта пластырем, но Ната хорошо её помнит.

Слишком хорошо.

– Это ещё не повод прятаться под столом, поджав хвостик, онэ-эчан!

– Это повод включить МОЗГИ! Мы просто две девчонки, мы ничего сделать не можем! Наша задача – тупо выжить, оставь геройские подвиги психам, ну подумай ты хоть секундочку, ну, Дашка, ну пожалуйста!

Сестра отшатывается от Наты, мотает головой и чеканит дрожащим голосом:

– Можем! У тебя есть пистолет. У меня есть пистолет. Мы не «просто две девчонки», мы можем, мы… должны что-то сделать!

Ощущение собственной беспомощности плавно перерастает в предчувствие катастрофы.

– Дашка, нет! Я… я запрещаю тебе, ясно? Как старшая сестра!

Секунда, нет, полсекунды молчания…

– А мне… мне плевать, что ты – старшая сестра! – вдруг кричит Дашка, кривясь. – А вот на Глеба мне – не плевать!

И, бросившись к двери, проскакивает в щель с той же ловкостью, что и Глебка до неё.

– Зашибись, – говорит Ната и пинает флягу с водой так, что та улетает в стену. – Твою ж…

Хочется скулить, плакать, орать, биться башкой об дверь.

Материться самыми грязными словами.

Трусливо зажмуриться и не открывать глаза до тех, пока весь этот кошмар не прекратится.

Она обещала Киру, что будет всё в порядке, а вместо этого…

– Ну и пофигу, – пытается заверить она саму себя, сдёргивая стрелковые очки и яростно протирая их краем футболки. Просто чтобы занять руки. – Совсем пофигу. Плевать. Вообще не факт, что мы тут не сдохнем все. Без света, электричества, вентиляции… Какая разница тогда. Сдохнем. Все. Славян там, внизу. И Андрюха. И Глеб. И… и Кир. И Даша-а… – Тут горло так зверски скручивает, что дальше просто не получается говорить.

Хочется выхватить пистолет и расстрелять пару мишеней, только чтобы вернуть себе ощущение контроля если не над ситуацией, то хотя бы над собой, но в последний момент Ната отдёргивает руку от кобуры, как от огня.

Чизет перестал быть средством восстановления душевного равновесия. Это – оружие. Орудие убийства.

Тогда Ната торопливо вытаскивает из кармана сигарету, затягивает, не разбирая вкуса – вишня, мята, какая разница…

Хорошо быть мелкой и безмозглой, как Дашка и Глеб, – и как же хреново быть взрослой и понимающей, что происходит и каковы шансы на благополучный исход.

…В тире воцаряется тишина.

Ватная, густая, тревожная.

Ната вдруг понимает, что их с Дашкой ор был слышен, наверное, по всему этажу, и эта мысль почему-то продирает ознобом.

Здесь, в тире, безопасно. Но в коридоре? На лестнице? Внизу? Там, где топает сейчас Дашка. Мелкая, гордая, упёртая…

Которая лечь спать боится без света и сестры под боком.

Которая так судорожно цепляется за свой телефон с фонариком, словно это её спасательный круг.

Которую Ната… никогда ведь по-настоящему и не любила и сотни раз мечтала, чтобы эта бесячая мелочь просто исчезла из её жизни, но…

Но…

Какая разница, что было до того, как захлопнулся гермозатвор?

Это была другая жизнь, простая, спокойная, понятная… светлая. Полная иллюзий.

Здесь, в темноте подземелья, иллюзиям места, как выяснилось, уже не остаётся. Вопрос выживания.

Тут либо ты идёшь и что-то делаешь, либо темнота просто сожрёт тебя с потрохами…

Рот наполняет густой, вязкий вишнёвый вкус, аж челюсти сводит.

– Да пошли вы все, – вскакивает Нато на ноги. – Детский сад. Бросились героически друг друга спасать. А мне что делать? Мне, грёбаной старшей сестре?!

…Только она не учла, что фигура у неё давно не детская, а щель между дверью и косяком шире так и не стала.

Сначала Нато всё-таки отчаянно пытается пропихнуть в неё себя.

Потом – вылезти обратно.

В конце концов – выбраться хоть куда-нибудь, уже без разницы, куда.

В итоге, ссадив на руке кожу и выронив куда-то за дверь очки, Нато вываливается обратно в тир. Сидит несколько секунд, вскакивает, минут пять убивает на то, чтобы попытаться сдвинуть эту железную махину с места – дверь уступает едва ли пару сантиметров, и этого всё ещё недостаточно, и от бессилия Нато готова выть.

Она бьётся, пока не понимает, что дальше дверь не сдвинуть уже никак.

Пинает её. Бьёт кулаком.

Сидит и судорожно курит, пока пластиковый цилиндрик сигареты не перестаёт дрожать в пальцах.

Потом вдруг включает тот самый хвалёный мозг, про который столько говорила Дашке, и лезет за пулеуловитель к люку. Ведь можно попробовать срезать через нижний тир или хотя бы найти Кира и всё ему рассказать!

…В нижнем тире – тишина, темнота и пустота.

Вязкая, как вишнёвый вкус во рту, который не перебить даже мятной жвачкой.

«Нижний тир – это почти как Нижний мир… загробный… потусторонний…» – крутится в голове идиотское, пока Нато напрасно вглядывается в черноту тира, положив руку на кобуру своего чизета.

Потом просто закрывает глаза и вслушивается.

Кажется… откуда-то доносятся тихие голоса?!

Вздрогнув, она распахивает глаза и тут замечает смутный отсвет где-то справа, вдалеке, под зелёной табличкой «Выход» – аварийная подсветка коридора еле видна сквозь открытую дверь.

Ладно, значит, Кир откладывается. Его искать – это шарахаться в темноте по стрелковой галерее, а потом ещё долго объяснять, а потом… Лучше Нато сейчас быстренько срежет через тир, догонит Дашку в коридоре, оторвёт ей уши, и всё-всё будет снова хорошо.

Ведь будет?!

Ключи и планы. Глеб

Что план его не то чтобы глупый, а какой-то… по-детски наивный Глеб чувствует сам – где-то в самой глубине души. Просто начинался-то этот план со вполне логичного «добыть воды»… точнее, не так.

Всё началось со связки ключей, обнаруженной на самом видном месте в сейфе, в инструкторской. Ключи перекочевали в карман Глебкиных шорт, и как-то сам собой родился вполне приемлемый и резонный повод сходить на разведку. Например, к кулеру. То самое «добыть воды»…

Вот Глеб и добыл. На свою голову.

Да так, что вернуться теперь не может, потому что ему… банально стыдно.

Тогда, в тире, освободившись от захвата Нато, Глеб – на одних рефлексах, не включая голову, – чуть было не схватился за пистолет, только в последнюю секунду сообразив, ПРОТИВ КОГО.

Приём ставил Глебу Серёга, и там по условиям задачи было два сценария: либо сразу переходить в жёсткое добивание, либо – основной вариант – драпать. И если до того момента Глебка вот так с концами драпать из верхнего тира как бы вообще не собирался, то сейчас… Нато никогда не проходила у него по категории «друзья» и даже «приятели», но – особенно теперь, после сирены гермозатвора! – она однозначно проходила по категории «свои».

И на выходе пришлось именно драпать. Прочь из тира, вниз по лестнице.

…Глебу кажется, что щёки у него горят так, что фонарик на телефоне можно выключить и довольствоваться этим раскалённо-красным отсветом.

Тем более Дашка… Предварять всё то, что Глеб собирается ей сказать, тыканьем пистолетом в Дашкину же сестру!.. Единственное, на что ему остаётся надеяться – так это на то, что его попытку (почти!) выхватить пистолет никто всё-таки не заметил.

«Ага, не заметили… – фыркает внутренний голос. – Ты видел, как Нату перекосило?!»

«Да блин! – Глебка пытается пнуть стену, но вовремя соображает, что он босиком и при таком раскладе бить ногой бетонные стены не самый лучший вариант. – Ну что ж всё так криво-то… Ладно, победителей не судят. Вот вскрою командный пункт – и никто уже не вспомнит! И Дашка поймёт… И вообще…»

Под бряканье связки ключей в кармане он бодро спускается ещё на десяток ступенек старательно гоня ощущение, что он что-то всё-таки не учёл, а план его ещё более наивный, чем кажется.

На последней ступеньке первого пролёта лестницы бряканье ключей начинает уже конкретно раздражать, и Глеб засовывает свободную руку в карман, чтобы их придержать… и так и застывает, осознав, что же именно он не учёл.

«А вот с чего я вообще взял, что на связке есть нужный ключ?!»

Несколько секунд он только хлопает глазами, придавленный этим вопросом, потом резко выдыхает: «А вот сейчас и проверим!» – и плюхается прямо на ступеньку… и тут же с чудом задавленным воплем подпрыгивает обратно.

«Чё за?!»

Подсветив телефонным фонариком, Глеб с пару секунд изучает чуть было не впившуюся в зад латунно-свинцовую кракозябрину… и вдруг понимает, что это – пуля. Точнее, это была пуля, пока сюда не отрикошетила.

«Однако, нехило она так пролетела!»

Сплюнув, он в сердцах зашвыривает пулю вниз и, ещё раз просветив ступеньку, садится обратно.

«Молодец! – ехидно хвалит глас рассудка. – Очень умное решение! Зад-то твой брезентовая накладка на шортах спасла… А ничё, что ты тут босиком скачешь и теперь наверняка пяткой напорешься? Помнишь, как это – по пулькам топтаться? Тогда, в июне…»

Ощущение, что последние минут десять он только и делает, что глупо и конкретно косячит, становится настолько жгучим, что Глеб с трудом давит в себе желание ещё раз попытаться стукнуть ни в чём не повинную стенку. В этот раз – башкой…

«Давай-давай… и так тупишь беспощадно, а теперь ещё последние мозги вытрясешь! Ты тут зачем сидишь? Ключи проверить хотел? Ну, так проверяй!»

Глеб вытаскивает из кармана связку и, подсвечивая фонариком, принимается перебирать ключи в поисках того самого.

«Так… Карточка с логотипом “Гексагон-альфа” – это от калитки, тут других вариантов быть не может, у Кира такая же рядом с бейджиком. А вот на колечке вместе с ней ключ – это уже интереснее, от чего бы он мог быть? Тоже от калитки, что ли?..»

Глеб прикрывает глаза, вспоминая решётчатую дверь – там электромагнитный замок, считыватель для карточки сбоку и… точно, обычная замочная скважина! Похоже, калитку закрывают на оба замка по вечерам, чтобы, если вдруг обесточится, дверь всё равно была закрыта.

«Ну и нифига в итоге и не помогло, ЭТИ днём припёрлись, а калитка нараспашку, потому что свет вырубило, когда герма захлопнулась… А, нет, они же должны были войти ещё до всего этого. А как же они тогда калитку открыли? У них что, карточка была?..»

Глеб чешет затылок в дырке над застёжкой своей кепки, а потом кивает сам себе: ну конечно, калитка открывается ещё и кнопкой с ресепшена. Правда, там всегда дежурят, но…

«Так, хватит растекаться мыслью по древу! – цитирует одну из любимых Лениных фразочек внутренний голос. – Калитка нам пофигу. Нам остальные ключи не пофигу!»

И Глеб возвращается к изучению связки, положив телефон на пол фонариком вверх, чтобы освободить обе руки.

«Так, а эти четыре ключа у нас от чего? О, на бирке написано… “ПТ”. А ПТ расшифровывается как… а, пистолетный тир, наш! Так, это внешняя дверь, это инструкторская, а это ключик от сейфа, что ли? Гениально, ключ от сейфа на связке, которую я из этого самого сейфа и достал! А четвёртый от чего? Что у нас ещё на ключ запирается? Люк за пулеуловителем, что ли?»

Ещё раз зажмурившись, Глебка старательно воскрешает в памяти интерьер тира в поисках того, что могло бы открываться небольшим ключом с треугольной головкой.

«…А, так это же от оружейного шкафа, точно! Ладно, с этим разобрались. А это, значит, нижний тир: внешняя дверь, инструкторская… ага, а этот почти такой же, как от нашего оружейного шкафа, и от сейфа вот рядышком, тут всё понятно. Так, а это, интересно, от чего? Может, это и есть ТОТ САМЫЙ?!»

Но восторг тухнет почти тут же от ехидного вопроса внутреннего голоса:

«А что же этот ключ на колечке нижнего тира делает?»

«Мдя, облом. Значит, это… а, ну конечно, ещё же есть дверь тир-туалет. Хорошо, дальше поехали. У этого бирка “WC” – что за фигня, а тот ключ тогда от чего?.. А, это от внешней двери туалета, понятно. Так, а… стоп, это что, ВСЁ?! Э… Не, подождите, связка же такая большая! Мне казалось, тут точно не только от тиров ключи, слишком много их… Так, ещё раз, калитка, верхний тир: раз, два, сейф, шкаф; нижний тир: раз, два, три, четыре, пять и туалет… ВСЁ. Ну, блин… А посмотреть сразу, там, в инструкторской не судьбец был?!»

Глеб сдёргивает кепку и яростно чешет макушку. Потом наклоняется и выключает фонарик, давая остыть телефону. На автопилоте зажигает экран и пялится на перечёркнутый значок сети. Проверяет на всякий случай ещё и вайфай, но там, разумеется, пусто. Нет электричества – нет интернета…

«Блин, просто офигительно… и чё теперь делать?»

Он вслушивается в тишину – наверху и внизу. Наверху её разбавляют отзвуки голосов Дашки и Нато. Снизу доносятся ещё более призрачные отзвуки – то ли скрежет, то ли голоса, то ли слуховая галюцинация.

Глаза потихоньку привыкают к полумраку… а вот мозг к облому – нет.

«Так… ну и где могут быть ключи от заначек Юрича?! Э… у Юрича. В сейфе. А сейф где?.. В офисе или дома. А не тут, блин. Облом. Хотя… запасной комплект может быть в оружейке у Семёныча! Но блин… он там явно не на гвоздике у входа висит. А опять же, небось, в сейфе… А ключи от сейфа – правильно, у Семёныча в кармане! На этой связке от оружейки ничего нету, даже от второй калитки, которая перед ней… И чё мне теперь? Обратно топать?»

Глебка откладывает телефон и, запустив пятерню в волосы, замирает скорбной фигурой секунд на десять. Возвращаться не хочется – хоть об стенку головой стучись. Всё сложилось настолько по-дурацки! А Дашка ведь ждёт… верит… ей хреново в темноте!

«Блин, ну и чё теперь делать?!»

«Как чё… Возвращаться наверх, извиняться перед Натой…»

«Не, ну должен же быть план Б! Должен!»

«Ага… такой же гениальный, как и план А?»

Глеб дёргает себя за волосы, словно это может помочь в мыслительном процессе.

А может, и впрямь помогает. Приток кровообращения, всё такое…

«Вентиляция!»

Он снова жмурится, вспоминая серые кишки венткоробов, висящие под потолком. Видит их как наяву: огромные, прямоугольные, по такому он может не то что проползти, а на четвереньках спокойно пробраться!

«Бинго! Нижний тир вскрываем и пробираемся!»

«Эй! Ау, ты сбрендил?! А поду…»

Но думать некогда! Глебка буквально подпрыгивает на месте и, нахлобучив кепку, хватает телефон и бросается вниз по лестнице. Вспомнив через пару ступенек собственноручно сброшенную туда корявую железяку, притормаживает и зажигает фонарик. Напороться на такое босой пяткой совсем не хочется.

…Первая здравая мысль приходит, когда Глебка уже у двери в нижний тир, запалено дыша, ищет нужный ключ на связке.

«Алё, гараж! Там Кир с Андрюхой! Огребёшь же по первое число!»

«В любом случае огребу! Нато заложит с потрохами!..»

Ключ находится – длинный стержень с двумя разлапистыми бородками на конце. Глебка торопливо суёт его в замочную скважину, проворачивает, распахивает дверь под душераздирающий скрип сопротивляющегося доводчика…

«СВЕТ! Гаси свет, придурок! Сейчас тебя свои же пристрелят нахрен!»

Глебка вырубает фонарик и замирает на пороге кромешной темноты тира, постепенно осознавая, НАСКОЛЬКО большой и опасной глупостью было вламываться сюда – с такой подсветкой и звуковыми спецэффектами.

А если бы Кир решил, что это кто-то чужой?!

«А на этот случай вы марш свистеть из “Звёздных войн” договаривались…»

Глеб облизывает пересохшие губы, которые сейчас не способны извлечь ни звука, и напрасно всматривается в черноту зала.

…и только теперь вдруг вспоминает, где же видел те самые венткороба.

В квестовой зоне. Юрич с папой (и увязавшийся с ними Глебка) как раз наблюдали, как их монтировали.

А в тирах, что верхнем, что нижнем, никаких венткоробов нету. Есть только могучая вытяжка над огневым рубежом. Которая серебристой гофрой уходит в потолок.

«Стоп… а где все?!»

Он как-то подспудно ждал не выстрелов, конечно, а света собственного шурфайра в лицо и возмущённого вопроса Кира из серии: «Ты чё тут делаешь?!» или «Тебе где сказали быть?!»

Но в тире – тишина и темнота. И нет никого…

Тут Глебку прошибает паническая мысль: «Они уже нашли Славяна и вернулись! Все уже в тире, и Кир узнал, что я сбежал! Мне трындец без вариантов…»

Как наяву вспоминается обещание Кира прострелить ногу.

«Блин, ну я же как лучше хотел! Кроме меня – никто про заначки Алексей Юрича и не вспомнил! Ну и что, что я ключи не нашёл, но я же хотя бы попытался! Я же…»

«Ага… попытался… Интересно, а вот будь у тебя ключи, как бы ты вскрывал дверь, которая находится напротив штрека аварийного выхода, куда ЭТИ топают?!»

Воображение тут же услужливо рисует донельзя глупое и смешное видение: вот он, подсвечивая себе фонариком на телефоне, судорожно подбирает ключ… а ЭТИ, топая мимо по коридору, периодически на него оглядываются, перебрасываясь ленивыми фразами:

– Вась, а это кто там возится?

– А, да не обращай внимания – пацан из верхнего тира…

«…Или, вот, венткороб из плана Б – как бы ты его, интересно, вскрывал? – не унимается ехидный внутренний голос. – На высоте трёх метров от пола?»

«Парамилей! – мрачно отвечает сам себе Глебка. – Я, блин, хотя бы пытался! А огребу, как… как…»

«…Как полный дурак, которым и являешься. Причём дурак БЕЗОТВЕТСТВЕННЫЙ. Прикинь, Кир сейчас выяснит, что ты мало того, что лаз не караулишь – вопреки приказу! – так ещё и бросил двух девчонок в тире с открытой дверью! А если кто-то из ЭТИХ захочет прогуляться до верха… за водичкой к кулеру, например?»

Глебку от этой картины прошибает холодный пот.

«Но… Но им всё равно мимо меня пройти придётся!»

«Ага, мимо пацана с пистолетиком. Посередь коридора. И что ты им сделаешь, интересно? Дорогу подскажешь?»

«Несколько дырок», – огрызается на собственный глас рассудка Глеб, но сам понимает, насколько жалко это звучит.

И насколько же фиговой была сама идея сунуться сюда, бросив девчонок. Опасной. И… бессмысленной, ведь, как ни крути, до комнат Юрича он так и не добрался!

Глупая детская выходка.

Как Глеб теперь Киру в глаза теперь посмотреть сможет?!

И каким взглядом Кир ему ответит…

Будь Глеб маленьким ребёнком – разревелся бы прямо тут, на пороге тира, от непереносимого ощущения собственной никчёмности, стыда и разочарования. Но Глебу уже тринадцать, поэтому он только шмыгает носом.

Надо… надо будет мужественно перенести заслуженную трёпку! Даже если Кир его не простит. Даже если…

«Так! Отставить сопли! – внезапно переключается внутренний милитарист. – А с чего ты вообще взял, что Кир уже там?»

«Но… Но ведь в тире его нету! Значит, вернулись… пока я по лестнице скакал…»

«Подожди-ка… Ты когда с ключами возился, слышал что-нибудь из тира? Кира с парнями там?..»

«Ну… Нет, их голосов тогда точно не было!»

«Вот-вот. А сюда ты скакал по времени сколько? Минуту, две? С открытием двери и всё такое. Как ты думаешь, если бы они в этот момент двинули наверх… втроём… продираясь через листы пулеуловителя… насколько ТИХО это у них вышло бы?»

Глебка вспоминает, как лазил там, в пулеуловителе, когда Кир его на разведку отправил… А ведь Кир с парнями куда крупнее него!

«Ну… я бы услышал, наверное?»

Надежда, что всё-таки пронесёт, стремительно поднимает голову.

«Вот-вот. А ты слышишь что-нибудь? Нет… Ну так что тогда?»

«Фух… Но тогда где они?!»

«А ты глазики-то разуй…»

И Глеб «разувает глазики», заново, с утроенным вниманием вглядываясь в темноту тира.

Узкая полоска света в правом дальнем углу сначала кажется обычным глюком. Глебка встряхивает головой, моргает… полоска тускнеет, но не исчезает.

Что там?! Как будто свет фонарика под дверью пробивается… Стоп! Под дверью?!

«Это же реально дверь! В туалет! Чё они там забыли?!»

«Давай ты потом как-нибудь у Кира это спросишь? А теперь, пока не спалился, на мягких лапках в верхний тир – бегом марш! СТОЯТЬ?! КУДА?! Как пришёл – так и уходи!»

«Но через пулеуловитель быстрее!»

«Ага… ты идиот?! Только что же выясняли, что если кто из ЭТИХ решит прогуляться по коридорам… Пока ты скачешь по тиру, продираешься через пулеуловитель, лезешь по лесенке…»

«Блин!»

Теперь, когда чувство вины и ожидание нагоняя на время отступили, эта мысль порождает не стыд, а просто собранный, энергичный страх – из тех, что порождает действия.

«Кир с Андрюхой… и может уже со Славяном – в туалете и не в курсе твоих забегов. Они – далеко. А вот между девчонками у открытой двери тира и ЭТИМИ – нет НИКОГО! Никого, кроме тебя и твоего глока!»

Сглотнув и выдернув из кобуры пистолет, Глебка выскальзывает обратно в коридор и на секунду замирает. Слышно ли что-нибудь?

Шаги на лестнице?!

Дыхание обрывается. Крепко сжимая глок, Глебка отчаянно вслушивается.

Нет, показалось.

Тишина.

Пока что…

Дверь так и остаётся приоткрытой – доводчик подзаело, но Глебка её не трогает, некогда. Пора возвращаться наверх, закрывать тир, извиняться перед Натой, ждать Кира у люка и…

И…

Мысль обрывается на середине, стоит Глебке включить на телефоне фонарик и скользнуть лучом туда-сюда по коридору.

«Это чё за нафиг?!»

Картинка, представшая его взгляду в луче фонарика, завораживает и парализует. Решётка перед оружейкой распахнута, а дверь – нет, ДВЕРЬ, вот так вот, мысленным капсом! – самой оружейки… такая же могучая и несокрушимая, как та, в верхнем тире, с точно такими же задрайками и штурвалом – небрежно валяется вдоль стены коридора.

Кого скрывает темнота. Дашка

Дашку аж захлёстывает от чувства ПРАВИЛЬНОСТИ сделанного выбора. Не бросила Глеба. Не струсила!

Шага три в сторону лестницы. На четвёртом Дашка словно запинается о темноту.

Нет, темнота не сплошная – понизу вдоль стены тянется слабо светящаяся полоса, а повыше виднеются стрелочки, указывающие направление к выходу… К наглухо запертому выходу.

Но вот такая «недотемнота» ничуть не лучше.

Потому что в ней живут тени.

«Это просто тени! Просто! Тени! Глеб же ходил на разведку и сказал, что всё тихо! – уговаривает себя Дашка, заставляя делать шаг за шагом. – И вообще, я тут сто раз уже была, подумаешь, теперь без света прогуляться надо… Вот уже лестница! Нагоню Глеба – и всё будет хорошо!»

Ступеньки слабо подсвечены узкими поперечными полосами. И на стенах всё те же стрелки, умоляющие развернуться и бежать обратно… но Дашка не поддаётся на их безмолвные уговоры.

Стрелки лгут. Как и всё вокруг. Выхода – нет!

Раз ступенька, два, три, скорее вперёд, только не смотреть по сторонам, не смотреть, как полосатые от подсветки тени обретают плотность и черноту, как теснятся вокруг, переползают следом, подбираются всё ближе, ближе…

Дашка торопится, словно внутри неё – бомба с таймером, отсчитывающим секунды до взрыва.

…Это случается не вдруг и не сразу.

Просто ступенек через десять Дашке становится душно. Воздух какой-то не такой – ни ветерка, ни сквозняка… и не шумит вентиляция. С тех пор, как завыла сирена, во всём тире повисла какая-то болезненная тишина без привычного гула кондиционера.

Дашка совсем не хочет думать о том, что воздух в подземелье может попросту закончиться, поэтому она берёт себя в руки и шагает сразу через ступеньку. Надо просто поскорее спуститься и догнать Глеба в коридоре!

Она забывает, что тишина только и караулит случайный звук, поэтому неосторожно-громкий шаг разносится дробным эхом далеко-далеко, тут же став чужим… и страшным.

Словно это кто-то другой шагнул навстречу там, под покровом темноты!

Секунда за секундой проходит, а Дашка, вцепившись в кобуру пистолета, всё не может заставить себя сдвинуться с места. Больше всего на свете в этот момент хочется выхватить пистолет и открыть огонь, разогнать тишину и темноту… но по кому тут палить?

Выдохнув, Дашка всё-таки шагает дальше – медленно, осторожно, почти ощутимо продираясь сквозь темноту.

…Так странно, она вроде бы и не бежит никуда, а сердце колотится всё чаще, как на физкультуре после бега.

Где-то в груди поселяется противная дрожь. Тени сгущаются и хватают за ноги.

Дашка как заведённая шагает по ступенькам… или ей это только кажется, а на самом деле топчется на месте?!

Приходится остановиться, но так даже хуже. Лестница словно вытянулась в тёмную бесконечность вне времени и пространства, и воздуха уже ощутимо не хватает. Сердце перекручено в узел и колотится, колотится где-то под горлом.

Если верить книжкам, то это похоже на подъём в горы: нехватка кислорода, зашкаливающий пульс, вата в ушах. И щека ноет. Таблетка должна была уже подействовать, а щека всё рано ноет.

И темно. Слишком темно. Темнота подступает вплотную, залепляет глаза, набивается в горло, и собственное прерывистое дыхание кажется слишком шумным, слишком хриплым… слишком чужим.

Пальцы стискивают пистолет – Дашка сама не заметила, как достала его, – но рукоять зигзауэра словно выскальзывает из руки. Темнота отнимает не только зрение, но и остальные чувства.

Слух.

Осязание.

Дашка жмурится, но по эту сторону век такая же мёртвая, лишающая всех ощущений темнота…

Внутренний таймер доходит до нуля – и бомба взрывается.

…Сколько проходит времени – секунды, часы? – Дашка не знает.

Если бы она могла пошевелиться, то скорчилась бы в скулящий комочек – но не может даже нормально вдохнуть. Тот, кого скрывает темнота, сдавливает рёбра своими щупальцами, и из этих объятий не вырваться. Нет здесь Наты, которая по ночам прогоняет его одним своим присутствием и потом долго и обидно журит Дашку, что нельзя быть трусихой. Нет здесь всесильного Глебкиного фонаря, режущего темноту на обрывки.

Нет ничего и никого, только Дашка и… он.

Тот, кого скрывает темнота.

И пальцы, которых Дашка не чувствует, напрасно сжимают зигзауэр, потому что он здесь бесполезен. Тот, кого скрывает темнота, – не из тех целей, в которые можно взять и выстрелить, как в мишень на занятии.

Даже самый хороший пистолет, самый меткий выстрел не спасёт от тёмного спрута, чьё имя – СТРАХ. А страх, как Дашка читала, убивает разум…

Она отчаянно цепляется за эту мысль – хоть какую-то осознанную посреди захлёстывающего океана паники. Вызывает воспоминания: чёрно-рыжая книжка, валяющаяся у Наты на кровати, запах и шелест белых страниц.

Шум за окном, солнечный свет, обычная жизнь.

«Я не боюсь… Я не должен бояться. Ибо страх убивает разуем…»

По книжке был фильм – Нато как-то вечером пыталась его посмотреть, а Дашка сидела рядом и изводила её вопросами, кто все эти люди и что происходит на экране. Изводить Нату было интересней, чем вслушиваться в разговоры…

Может, зря?

А потом Дашка из любопытства решила полистать книгу – и наткнулась на это то ли заклинание, то ли молитву…

«Я не боюсь, – повторяет теперь Дашка про себя. – Нельзя бояться. Страх убивает разум».

«Страх есть малая смерть, влекущая за собой полное уничтожение».

Нет, нельзя бояться. Дашка должна догнать Глеба, потому что в одиночку соваться в дальние коридоры ему точно нельзя, вдруг там бандиты. А если они что-то сделают с Глебом…

Вот оно.

Дашка словно дотрагивается до того самого узла, в которое перекручено её сердце. Или до спускового крючка того единственного пистолета, который реально может здесь помочь.

Страх убивает разум.

Страх – малая смерть.

И Дашка не должна бояться, потому что тогда Глебу будет грозить смерть уже большая и настоящая.

Надо открыть глаза.

Надо заставить себя вдохнуть темноту, засунуть бесполезный здесь зигзауэр обратно в кобуру и сдвинуться с места. Дыхание сорванное, как после бега, и никак не отдышаться, но потихо-онечку… Вдо-о-ох, выдох.

Лестница чуть-чуть, но подсвечена, а значит, всё не так уж и страшно, правда?

Вдо-о-ох…

Издалека доносится неясный скрежет, и лёгкие снова сводит. Секунда, вторая, третья – Дашка слушает наступившую тишину так внимательно, что в ушах начинает звенеть.

Кто там?! Свои? Или… ТЕ?

…Но кто бы ни скрывался в этой тишине, именно туда, вниз, ушёл Глеб. И это не оставляет Дашке выбора, потому что она больше никакому страху не позволит встать между ними. Между их… дружбой.

Первый шаг похож на прыжок с обрыва – или с двухметровой вышки в бассейне.

Но ничего не случается, и тогда Дашка делает второй шаг. И третий.

Ступенька за ступенькой, шаг за шагом – она упорно идёт вперёд.

Вон что-то поблёскивает на ступеньке. Глюк?

Дашка наклоняется – и подбирает смятую остроносую железку. Катает в пальцах, пытаясь понять, что это такое и откуда тут взялось… и вдруг осознаёт, что это – срикошетившая пуля.

Внутри всё как-то противно сжимается и щёку снова слабо дёргает болью.

«Ну… рассуждаем логически. Звук выстрела был бы слышен, правильно? Может, она просто отлетела сюда во время той перестрелки у двери?..»

Та же самая логика, правда, подсказывает, что пули, даже рикошетом, вряд ли летают аж через полтора лестничных пролёта с разворотом на сто восемьдесят градусов, но Дашка твёрдой рукой затыкает логику… и, выпрямившись, перехватывает вываливающийся из заднего кармана джинсов телефон, ослепительно сияющий включённым фонариком.

Оказывается, фонарик на телефоне всё это время работал – невидимый, забытый, засунутый глубоко в задний карман. Пока Дашка пробиралась сквозь темноту, пока задыхалась от страха…

Телефон, горячий, как печёная в костре картофелина, обжигает Дашкины ледяные пальцы.

Зато светло.

Дрожащий в Дашкиных руках луч света прочерчивает путь вниз по лестнице: пять ступенек – и поворот в коридор.

Ну прекрасно вообще, а раньше посветить было не судьба?!

«Ага, посветила бы – и что, лестница оказалась бы ещё на десяток ступенек короче?» – Дашка фыркает сама на себя и торопится вниз, размахивая фонариком.

Тот, кого скрывает темнота, обиженно подтягивает щупальца и уползает в самые тёмные уголки лестницы, подальше от неудавшейся жертвы.

«Это у меня ещё того Глебова фонаря нету!»

На последней ступеньке Дашка тормозит, спохватившись, и прикрывает телефон ладонью. Там, в коридоре, ведь не только темнота – там Глеб… А ещё Кир, Андрей, Слава… и бандиты.

Выключить фонарик – снова оказаться лицом к лицу со своим страхом.

Оставить – навлечь опасность и на себя… и, быть может, на Глеба, который вряд ли успел далеко уйти.

Пока Дашка мучается с выбором, огненно-горячий телефон печально квакает и – выключается, разрядившись.

Темнота.

Воздух встаёт колом в горле. Несколько секунд Дашка снова ничего не соображает, но потом в глухой вате разума прорезается упрямое:

«Страх убивает разум… а я не хочу быть безмозглой курицей, чего бы там Ната ни говорила!»

Дашка заставляет себя не жмуриться, суёт телефон обратно в карман – и наощупь шагает в коридор.

Здесь ещё темнее, чем на лестнице, хотя, казалось бы, куда уж! Аварийная подсветка бежит только по правой стене. Дашка впивается в эту полосу взглядом и делает ещё один шаг, уже по коридору.

Кажется, всё тихо…

Тишина и темнота.

Опять.

Опять!

…Но прежде чем страх снова захватывает её в свои объятья, Дашка решительно повторяет про себя: «Страх убивает разум… а я не хочу быть безмозглой курицей!»

Ещё один шаг. И ещё. И ещё.

Темнота виновато поджимает щупальца. Дашка шагает прямо по ним, держа ладонь над кобурой пистолета, но даже не касаясь его.

По коридору волной прокатывается глухой грохот, рассыпаясь в темноте сотнями отзвуков. Дашка замирает на секунду… и снова упрямо шагает вперёд.

«Страх есть малая смерть… а Глебу грозит большая – и настоящая! Нашли с чем сравнивать!»

Дашка топает по коридору, прикусив щёку – не поцарапанную, а другую, для симметрии.

«И… и вообще, темнота друг молодёжи!»

Орудие возмездия. Слава

После мёртвой тишины тира неразборчивые голоса за дверью отдаются в ушах раскатами грома с ясного неба.

Первый порыв – присесть, отпрянуть, спрятаться! Дверь – хлипкая доска, разве она убережёт? Чего стоит тем, в коридоре, нажать на ручку, потянуть на себя и…

Но Слава не шевелится и даже почти не дышит, так что лёгкие сдавливает, будто он под водой – на дне того самого омута.

И такой же отвратительный холод ползёт коже, и сом тычется изнутри в грудную клетку, всё сильнее, выше, чаще, вот уже в горле… или это сердце?

«Главное – чтобы не дрожали руки», – как мантру повторяет про себя Слава.

У него будет один шанс. Ровно один шанс на четыре выстрела.

Голоса отдаляются. Слава пытается понять, сколько их там – четверо, меньше? А если меньше, то где остальные?

…или больше?

Звуки дробятся и наслаиваются один на другой, словно часть голосов долетает сзади, из тира. Нет, не разобрать!

Для этого надо шагнуть туда, за дверь, в неизвестность.

В груди начинает ломить от нехватки кислорода, и Слава резко выдыхает сквозь зубы. Заставляет себя расслабить пальцы, до боли вцепившиеся в викинг, делает неторопливый, глубокий вдох и свободной рукой осторожно нажимает на дверную ручку.

…На середине движения его настигает запоздалое понимание, что эта дверь может быть закрыта на замок. Как ни крути, это ведь тоже потенциальный вход в тир.

Нет, мысль эта зудела на окраине сознания и раньше, просто Слава гнал её от себя, ни разу не додумав до конца, а сейчас… Дверная ручка на мгновенье упирается во что-то – такой смеси разочарования, ярости и противоречивого облегчения Слава не испытывал ещё никогда! – но стоит приложить малейшее усилие, как она послушно уходит вниз.

Открыто!

Лёгкий скрип уходящего в паз дверного язычка кажется оглушительным скрежетом – странно, что его не слышат те, за дверью. Так же, как и не слышат заполошный стук Славиного сердца.

Бесконечный выдох наконец-то заканчивается, и Слава лёгким толчком приоткрывает дверь.

Замирает, не дыша, отсчитывая время между ударами пульса…

Шагает вперёд.

…В коридоре темнота прозрачнее, словно выплываешь со дна. Чуть светящаяся вдоль плинтуса полоса хоть и не разгоняет её, но позволяет сориентироваться. Вон слева коридор заворачивает в своё финальное колено с вечно закрытыми дверями – за какой из них скрывается аварийный выход?

Прикрыв за собой дверь в туалет, Слава медленно шагает вдоль стены, ведя по ней рукой.

В спину толкает звук. Скрип, шорох – не разобрать.

«Забудь, это эхо, как в тире…»

Краска под пальцами шершавая, на ней прощупывается даже какой-то рифлёный узор… Слава концентрируется на этом ощущении – и когда стена обрывается, чуть не теряет равновесие.

Ещё шаг – и вывалился бы из-за угла на радость всем засевшим там!

Очнувшись, Слава берётся за викинг двуручным хватом и осторожно выглядывает.

В другом конце коридора разгуливают в свете чужих фонарей смутные тени – неверное освещение превращает их в фантасмагоричных монстров… Секунды тянутся одна за другой, а Слава всё медлит, медлит на углу.

Пока из-за поворота не доносится жуткий скрежет, а следом раскатистое, дрожью отдающееся в ногах: «БА-БАМ!»

Мгновенно оглохнув, Слава приседает, рефлекторно вскидывая пистолет, – но грохот уже стихает, оставив в ушах только шум собственного дыхания.

И отзвуки чужих голосов.

Что бы это ни было, те, в конце коридора, не придали грохоту никакого значения.

«Соберись», – беззвучно шепчет себе Слава, медленно поднимаясь с саднящего от резкого приземления колена… чтобы через пару томительных – минут? секунд? – по ушам снова шарахнуло: «БУМ!»

И потом, после напряжённой паузы, опять: «Бу-бу-бум!»

Катятся по коридору размеренные глухие удары, такие неуместные и неестественные в тишине, что поначалу Славе кажется, это слуховые галлюцинации после того, первого грохота.

А потом до него доходит – и пот мгновенно выступает на загривке.

Те уроды успели найти выход.

И сейчас его взламывают!

«У меня только один шанс», – Слава тормозит себя буквально за шкирку: не броситься вперёд по коридору, не дёрнуться, не наделать второпях глупостей.

Только один шанс, а значит, надо стрелять наверняка. Надо подобраться в упор, не дать им себя обнаружить, не…

«Главное – чтобы не дрожали руки».

Переложив пистолет в левую, Слава осторожно вытирает мокрую от пота правую ладонь о штанину и снова перехватывает викинг, вслушиваясь в ощущения.

Привычная ребристая тяжесть рукояти. Туго скрученный узел под рёбрами. Отдающийся в висках пульс.

Это почти как соревнования. Только на соревнованиях Славу бесил привкус фальши у всего происходящего, усиливающийся полной несерьёзности выданного пневматического оружия – будто из игрушечного пистолетика стреляешь, понарошку (на секции даже Пикачу с пневматики почти сразу перешла пусть на «мелкашный», но настоящий зигзауэр!), – а здесь…

Здесь уже никаких «понарошку». Всё настоящее.

Настоящий пистолет, настоящие пули… настоящая смерть. Чужая смерть.

Слава встряхивает головой, перехватывает пистолет одной рукой, зачёсывает назад волосы и осторожно шагает вперёд из-за угла.

Тихо. Никто не оборачивается, не орёт, не светит фонарём… не стреляет.

Не замечает.

Слава слышит себя – дыхание, шорох рубашки, шорканье кедов, но те, в другом конце коридора, даже не подозревают о его существовании. Он пожирает их глазами, подгадывая шаги под глухие удары, уже догадавшись, что выход не здесь – коридор делает в конце ещё один поворот.

А тут, в само́м коридоре – всего двое, возятся у одной из боковых дверей, теперь Слава видит их, а они его – по-прежнему нет, и это так странно и нелепо, что Славе начинает казаться, будто он стал невидимкой.

– Да ну на! Может, высадим просто?

Это первая фраза, которую Слава слышит внятно. И узнаёт голос, тот самый, который «нет человечка – и проблем нету».

На мгновенье скручивает такой ненавистью, что хоть на стенку лезь.

– Ты придурок?! – Второй голос долетает до Славы как сквозь пелену.

Странный какой-то, тонкий, почти бабий… или без почти?!

– Да сама ж сказала, что подсобку с вёдрами так запирать не будут, тут явно поинтересней чё-то. А у нас патронов хоть дохера, пара выстрелов – и любая дверь к твоим услугам. Универсальная отмычка, чё!

«Главное – чтобы не дрожали руки». А руки – дрожат. Ходуном ходят, и это противно до тошноты.

К горлу подступает ком, осклизлый и холодный, как рыбина.

Как «чёртов конь».

– Я тя прибью ща, придурок! Команды стрелять – не было. Услышат ещё…

– Да не ссы! За грохотом никто не прочухает. Да и ваще, те придурки небось так и дрожат за железной дверью. Ты ж её сама стулом подпёрла, куда они оттуда свалят!

«А вот и не угадал…» – Слава пытается вызвать чувство мрачного удовлетворения, но не испытывает ничего, кроме отвращения и тоски.

Какого хрена тут эта баба?!

Весь настрой сбила, тьфу.

…А те двое даже не подозревают, что за тень выросла за краем освещённого их фонарями участка. Слава не приближается, застыл у «тёмной», не подсвеченной аварийкой стены, почти слился с ней, растворился в темноте. Между ним и целью – метров двадцать, и происходи всё наверху, в тире, с мишенями, Слава бы даже не волновался. Классическая стрельба по нескольким целям, ничего сложного, слева направо, эй, Кир, давай таймер!..

Вот только тут тебе не упражнение и не тир.

Не Кир и не таймер.

– Ладно, не кипеши, давай соседнюю ещё дёрнем!

Слава отшатывается назад, пытаясь не споткнуться, а секунду спустя луч света уже пробегает там, где только что он стоял.

Он замирает, не дыша – лёгкие свело от напряжения. Укрыться негде, до спасительного поворота далеко.

«Никого здесь нет. Меня нет. Нет!»

Если луч фонаря опять двинет по коридору, Славе придётся стрелять – как есть, на удачу, на опережение, только бы успеть положить обоих, если не убить, то хоть вывести из строя, а потом рвануть за угол, в туалет, в тир…

И всё будет напрасно.

…Но нет, никто не обшаривает лучом коридор. Грабители остановились напротив соседней двери, один засовывает пистолет в карман и дёргает за ручку – заперто. Эти двери всегда заперты.

Напрасно пытаясь выдохнуть, Слава помимо воли отступает ещё и ещё. Как назло, удары вдалеке затихают, и им на смену приходит грохот Славиного сердца.

Сом внутри бьёт хвостом, поднимаясь всё выше по горлу, словно пытаясь выскочить, выскользнуть изо рта – тяжёлая, огромная, склизкая рыбина.

– Да твою ж, блин, и тут заперто, грёбаные параноики…

Голос того урода возвращает Славу в реальность.

Реальность состоит из тяжести пистолета и двух смутных фигур – целей – впереди.

Остальное лишено смысла, только оружие и цель.

Это не Слава, это возмездие двигает им. Поднимает пистолет, обхватывает его обеими руками вбитым в подкорку – Кир старался, знал бы, для чего, – движением.

Возмездию плевать, что оно настигнет не ТЕХ.

Возмездие просто видит две мишени в форме движущихся человеческих тел. А у Славиных мишеней всегда одни и те же лица.

Это Славина судьба.

Он не хотел, честно, не хотел браться за оружие! Просто если тебя любой ствол завораживает до сладостно-горькой дрожи, почти до паники – всё как-то само собой получается. Просто Андрюхе было неохота одному в тир ходить. Просто Слава решил однажды, что должен встретить своих призраков лицом к лицу и дать им наконец-то отпор, просто…

Ведь кто-то же должен сделать то, чего не сделал Славин дед.

Кто-то же должен ВЗЯТЬСЯ за оружие.

Сделать ТОТ САМЫЙ выстрел.

…Воспоминания – тёмная, ледяная вода омута.

– …Нельзя чуть что за оружие хвататься, Слав, – строго говорит дед вполголоса. – Не звери мы. Слово человеческое сильнее. И важнее.

– Короче, иди, дед, пока мы добрые! А то у нас и ружьё есть! – словно услышав их разговор, кричат с лодки.

«У нас тоже!» – хочет крикнуть им в ответ Слава, но дед вдруг начинает хлопать себя по карманам, потом поворачивается к Славе и говорит тихонько:

– Я, кажется, удостоверение своё в сторожке оставил… сбегай-ка за ним!

– Да брал ты его, – удивляется Слава. – Точно помню!

– Да вот что-то нету… Ты сбегай, проверь, вдруг на столе лежит. Ну-ка, давай!

Слава медлит, но дед подталкивает его к тропинке, и мальчик неохотно отходит, оборачивается, не желая пропускать ничего. Дед машет ему рукой, мол, давай быстрее, и Славе приходится бежать.

Там, за его спиной, голоса всё злее и громче.

На кромке леса Слава ещё раз в тревоге оборачивается.

И в этот момент гремит выстрел, и вспышка отпечатывается в зрачках Славы.

В первое мгновенье мальчик пригибается, но потом даже успевает обрадоваться: послушался его всё-таки дед!..

И вдруг осознаёт, что выстрел был один.

Не два, как обычно дед из своей двустволки стреляет.

Да и звук другой.

И…

Дедова силуэта на берегу… больше не видно.

Потом слышен громкий плеск, будто чёртов конь всё-таки вынырнул на поверхность, а следом испуганные крики и треск мотора.

А Слава всё стоит на кромке леса, не в силах пошевелиться, и кажется ему, что в спину упёрся взгляд мёртвого лося, и это всё кошмарный сон, и надо срочно проснуться, и…

– Дед? – кричит он.

Тишина.

– Де-ед!

Нет ответа.

И тогда Слава наконец срывается с места и несётся к берегу с истошным воплем, от которого выпархивает из кустов какая-то ночная птица.

– А-а-а! Де-е-ед!

Не добежав пары метров, Слава спотыкается о кочку, летит на землю плашмя, пытается вскочить и всё орёт, всхлипывая, как маленький, и от страха даже не стыдно.

Но дед не отвечает.

Его забрал чёртов конь.

На пороге. Кир

Кир был готов к этой ситуации.

Точнее, думал, что готов… пока это не случилось на самом деле.

Как всегда, в общем, и происходит.

– Пусто, – выдыхает Андрей шёпотом.

– Пусто, – коротким кивком подтверждает Кир, опуская фонарь в пол.

«Мать-мать-мать», – эхом отзывается на это в голове непроизнесённое.

– Ты слышал? – вдруг вскидывает голову Андрей.

– Что?

– Да скрип какой-то… или показалось?

Кир пожимает плечами. Вопрос «Где носит Славу?» занимает его сейчас больше.

Андрей упрямо обшаривает закоулки туалета. Распахивает одну за другой двери. Кир следует за ним, подсвечивая, прислушиваясь и беззвучно матерясь.

Славы нигде нет.

Когда осознавший это Андрей бросается к двери в коридор, Кир ловит его за плечо, и парень неохотно тормозит.

– Упустили… блин, – наконец вынужден он признать.

Кир молча кивает.

Ему, конечно, есть, что сказать, но всё больше в свой собственный адрес, не для Андреевых ушей.

Ах, дверь должна была быть закрыта? А гермозатвор наоборот, закрываться не должен был, и что теперь? И Николай с Семёнычем уезжать не могли, раз уж на то пошло…

Ах, тебя, психолог недоделанный, больше волновал вопрос, в чём ты просчитался со Славой? Даже не сам Слава – а именно твой просчёт?

Испугался, что не сможешь найти слова?

Искал бы лучше Славу!

Хотелось узнать, что им двигало?

Узнал. Легче стало?

Заболтался, оттягивая неизбежное, поверил, что сейчас всё само получится, и про… упустил.

Слава уже «на финишной прямой», и шансы по-тихому его перехватить стремительно таят. Но всё-таки Кир медлит перед дверью, старательно воскрешая в памяти план нижнего яруса и помимо воли прислушиваясь к происходящему в коридоре.

В любой момент там может прогреметь ТОТ САМЫЙ выстрел.

По коридору – там, за хлипкой, деревянной, незапертой дверью! – вдруг прокатывается грохот.

Андрей аж приседает:

– Блин, чё это?!

– Хрен знает!

Но это не стрельба.

ПОКА не стрельба…

«Темнота и тишина… пока что».

Надо ему было, блин, не в инструкторы практической стрельбы идти, а в бабки Ванги, глядишь, карьеру бы построил… и вот этих вот пятерых уберёг.

Если б не он – ничего бы не было!

А если бы было – то не с ним и не с ними!

…От приступа самобичевания отвлекает очередное коридорное:

«БУМ!»

Да чтоб вас всех там!..

Совесть, отгрызя приличный кусок нервной системы, уползает, оставляя Кира наедине с реальностью.

– Да чё это там такое?! – шёпотом спрашивает Андрей, крепче сжимая викинг.

Ну… как минимум не слуховая галлюцинация.

– Походу, у них…

Ба-бам!

– …проблемы с эвакуационным выходом. То ли дверь ломают, то ли проход за ней.

Бум! Бум! Ба-бам!

– Так им и надо, сукам, – злорадно отзывается Андрей. – Значит, щ-щас мы их…

Бам!

«Андрюша, твою мать! А я-то думал, у тебя мозги есть!»

Вдох-выдох, вдох-выдох.

Инструкторский опыт худо-бедно помогает не только самообладание сохранить, но и голос выдать – температуры жидкого азота:

– Сейчас мы их ЧТО?

– Не, ну раз они не уйдут, то, значит, мы… – Андрей как-то тушуется и не заканчивает фразу.

Кир перебирает в голове штук пять разных аргументов, начиная с личных («Ты меня в тюрьму отправить хочешь?!») и заканчивая философскими, но вместо этого мрачно спрашивает совсем другое:

– Ты не против, если я сначала застрелюсь?

– Что?!

– Не хочу жить с мыслью, что вложил оружие в руки убийц.

«Кажется, это САМОЕ тупое твоё выступление, Макаренко-младший…»

Несмотря на бессмысленный и глупый пафос фразы, Андрей как-то дёргается, явно потеряв настрой.

Ладно, другой цели, в общем, и не ставилось.

– Чё за?.. Кир?!

Хотя идея застрелиться, конечно, заманчивая. И никаких проблем! Только надо подгадать выстрел под очередной удар в коридоре, чтобы не так слышно было…

– Ладно, забудь. Это была шутка. Неудачная.

– Кир, но они же… враги! Ты сам говорил. Что мы защищаем… ну, типа, Натку, Пикачу и вообще!

– В данный конкретный момент Нато, Дашка и Глеб сидят в верхнем тире в полной безопасности. – Кир запрещает себе думать о Нате, о её прощальном взгляде и собственном внезапном смущении… и о том, что тот же Глебушка взаперти долго не высидит со своим шилом в известном месте. – Если уж кого защищать в этой ситуации надо… то разве что Славу. От самого себя.

Андрей смотрит на инструктора со смесью растерянности и возмущения.

– Но… Блин, но его прикрыть надо, Кир! Он же там влипнет, а этих четверо. Коридорный шутер! Ты что, блин, готов вот так Славяна бросить, Кир?! Чисто чтоб самому не… – голос у Андрея срывается.

Кир морщится.

– Так, давай без вот этого вот. Трое против четверых лучше, конечно, ага, с учётом того, что те четверо отлично могут оттянуться за поворот к аварийному выходу. Ты засейвиться в этом шутере не забыл, Андрей, напомни?

– Кир!

Но ведь проняло. Вон как глаза распахнулись сразу. Интересно, что в голове промелькнуло – картинки из какого-нибудь «Fallout: New Vegas», в который он с таким энтузиазмом рубился последний месяц… или то, как сегодня оказался в коридоре под огнём?

Да уж, с осознанием иллюзорности собственного бессмертия сегодня у всех определённые подвижки.

У самого Кира тоже, кстати. Поэтому так противно потеют ладони и полной грудью вдохнуть давно не получается.

Взрослый, блин-на! Ответственный! А жить-то хочется…

– Короче, давай вытащим Славу, а потом будем решать, твари мы дрожащие, добро с кулаками, внештатный спецназ, локальные Всадники Апокалипсиса или кто там ещё. Ты меня понял? Мёртвый Слава того не стоит.

– Понял, – неохотно кивает Андрей.

– Тогда гаси телефон. В коридоре кое-какая подсветка есть, так разглядим… Не будем рисковать.

Андрей послушно выключает фонарик, Кир гасит шурфайр, смаргивает навалившуюся на глаза темноту и продолжает инструктаж максимально спокойным, деловитым тоном:

– Слава где-то здесь – между нами и поворотом в эвакуационный коридор. Он там дальше направо уходит, помнишь вечно закрытую двустворчатую дверь по правой стене в самом конце?

– Ну, чё-то такое помню, да…

– Вот коридор за ней и ведёт к эвакуационному выходу, который сейчас пытаются вскрыть.

Темнота, оставаясь по-прежнему непроницаемой, перестаёт быть такой глухой – на уровне ощущений.

Глаза привыкли. Значит, пора.

– Кир, а вот найдём мы Славяна… и дальше как?

«Стукнуть рукоятью по затылку и быстро утащить за угол… Хорошая прям идея, жаль, не реализуема без лишнего шума».

– Импровизацией. Бесшумной…

– Вдвоём?

– Пойдёт один, второй остаётся тут, на повороте, с фонарём и прикрывает.

– И… кто пойдёт?

Кир молчит несколько секунд.

Он знает, что не имеет права на ошибку.

Но в чём ошибки будет больше?

В доверии – или в недоверии?

«Щас мы их!..»

«Они же… враги!»

«…его прикрыть надо!»

Кир закрывает глаза и думает, что смертельно устал.

Он так в армии не уставал на марш-броске, как за эти пару часов с начала тренировки, хотя, казалось бы, правильно задолбанный солдат – основа боеспособности нашей Родины.

«Надо было оставаться на второй контракт… Там хотя бы все совершеннолетние! И за стрельбу по агрессивно настроенным человекам в тюрьму не посадят… если, конечно, агрессивно настроенный – не высокое начальство. И не сослуживцы. И…»

Мысленная шутка окончательно перестаёт быть шуткой, и память услужливо подкидывает картинки.

Россыпь гильз на полу. Побелевшие пальцы на цевье автомата. Пустой, нечеловеческий взгляд того, с кем ещё вчера травил анекдоты в курилке…

И запах, густой железистый смрад, от воспоминаний о котором даже несколько лет спустя спазм сжимает желудок, а во рту становится едко и кисло.

И долгие, выматывающие беседы с примчавшимся из Москвы следаком: «Когда вы общались в последний раз? О чём? Были ли у него конфликты с сослуживцами? Употреблял ли он алкоголь? Наркотики? Проявлял ли признаки депрессии? Агрессии? Неадекватного поведения?..»

Да ничего не было. А если и было – никто не заметил.

Как и со «школьными стрелками» – никто ничего не замечает до самого последнего дня.

…как Кир ничего не заметил, не понял, не почувствовал со Славой. Хотя сам вложил ему в руки оружие.

– Кир? – даже как-то робко спрашивает Андрей, выдёргивая его в настоящее. – Там, вроде, шаги… и голоса.

«Как там это было в том мультике? Кулебяка, добей меня… чтоб я не мучился!»3

Вдох-выдох.

– Идёшь ты. Я прикрываю.

– А… понял.

– Тогда вперёд. И главное – тихо. Очень-очень тихо.

Андрей, наверное, кивает в ответ, но Кир не видит. Перекладывает фонарь в левую руку, нащупывает ручку двери, нажимает и осторожно, по миллиметру толкает, полагаясь в темноте больше на слух, чем на зрение.

Дверь медленно приоткрывается, впуская тусклый отсвет полосы аварийного освещения, и темнота хоть и не рассеивается, но становится прозрачней. Кир осторожно выглядывает, оценивая обстановку, – никого.

– Тихо, – чуть слышно напоминает он и медленно двигается вдоль стены к повороту. Останавливается. Осторожно, не дыша выглядывает.

Андрей пытается заглянуть поверх его головы…

Дёргаются они дружно, как от удара тока.

– Они здесь… ч-чёрт, – выдыхает Андрей, а Кир только шипит сердито, попав затылком парню по подбородку.

А потом они дружно затыкаются, потому что действительно – противник здесь. Две фигуры в свете фонариков возятся у двери одной из подсобок.

Сколько до них шагов? Тридцать? Сорок?

И это не то чтобы страшно – скорее нереально.

Как во сне, Кир осторожно отступает и подталкивает Андрея: вперёд.

Парень мешкает, и тогда Кир тихо хлопает его по плечу и указывает на еле различимый тёмный силуэт, застывший за пределами освещённого фонариками участка.

Говорить ничего не требуется – да и нет возможности.

Это может быть только Слава.

Пещера с сокровищами. Глеб

«Ну… ну нифига же себе…» – сунув пистолет в кобуру, Глеб как зачарованный шагает к оружейке.

Оружейная комната для него – примерно как пещера Али-Бабы, полная несметных сокровищ. Глебка был тут от силы пару раз: давно ещё, когда секции даже в проекте не было, а сам «Гексагон» только-только появился на свет. Потом не стоило и пытаться, потому что на страже этой «пещеры» всегда стоял самый натуральный Цербер – Семёныч. А уж он совершенно точно знал, что мелким милитаристам в его царстве делать нечего. Совсем.

Но теперь…

«А Семёныча-то тут сейчас как раз нету, – хмыкает Глебка про себя. – Так что никто мне ничего не скажет, если я на секундочку сюда загля… Ох, ё!»

Первое, за что цепляется в предбаннике луч фонарика – и взгляд, – это небрежно валяющийся на боку пулемёт Ма́ксима на колёсном ходу.

Нет, Глебка прекрасно помнит, что он холощёный – его Юрич выкатывает на свет божий каждое девятое мая. Глеб даже стрелял из него в своё время, и не раз… Как и из таких же холощёных винтовок-«трёхлинеек», ощетинившихся в углу стальной гребёнкой штыков.

Но всё-таки целый «максим», с небрежностью брошенный на пороге, это… это… У Глеба не находится слов. Хотя той своей частью, которая зовётся «внутренним милитаристом», он прекрасно понимает, что и максим, и трёхлинейки в данной ситуации совершенно бесполезны – разве что какого-нибудь грабителя попытаться штыком заколоть.

«То-то он офигеет от такого захода! Не… нафиг-нафиг, родной глок всяко лучше».

Но вместо того чтобы развернуться и уйти, Глебка медленно шагает дальше, водя телефонным фонариком туда-сюда и стараясь как можно тише ступать босыми ногами по жуть до чего холодному бетонному полу.

И тут сердце пропускает удар: «Автомат?! Вау, автомат!..» – но следом приходит понимание сурового облома: серый приклад, серое цевьё – «ЧОПовская» 410-я Сайга. Дробовик валяется на полу никому не нужный, даже без магазина.

…Глеб засовывает телефон с фонариком в карман жилетки «по-Славиному», жадно разглядывая интерьеры. В глаза бросается, что ЭТИ совершенно точно знали, что брать. Пистолеты – и клубные, и личные, которые стрелки хранили тут по закону, – вынесли все до одного, и патроны к ним тоже. А вот шкафы со всякими нарезными карабинами, мелкокалиберными винтовками и прочим пострелушечным «длинностволом» не тронули. И решётка цела, и замки на месте…

Ну, ЭТИМ, может, это всё без надобности, а вот Глебу… И нету Семёныча, который выгнал бы его отсюда взашей!

Так что это и вправду оказалось пещера Али-Бабы. Немножко разграбленная пещера, конечно, но для одного маленького милитариста всё ещё…

«Так… Надо всё-таки ключи поискать! Вдруг Семёныч их тут оставил?! И фонари, кстати, должны быть подствольные! Штук пять точно!.. – Понимая, что мысли уходят куда-то не туда, Глебка пытается выдернуть себя из этого глупого созерцания разграбленной сокровищницы в сторону конкретики. – Знать бы ещё, где их Семёныч хранит – и, считай, не зря сюда зашёл!»

Планы явиться в тир с повинной уже благополучно развеялись как дым. Глеб торопливо шарит фонариком по оружейке, переводит взгляд на стол выдачи – и вновь замирает от нереальности происходящего.

…В луче фонарика разлапистые сошки и тонкий ствол с «АКшной» стойкой мушки отбрасывают на стену изломанную тень, похожую на притаившегося богомола. Цевьё и приклад на свету сияют лаком, а матовая («бархатистая» – крутится не языке глупое) ствольная коробка – наоборот, словно поглощает любые отблески.

«Я сплю, да?»

Заворожённый этим зрелищем, Глебка переступает с ноги на ногу, уже не замечая ни холодного пола, ни других стволов – ничего вокруг вообще. Это слишком похоже на сюрный – и прекрасный – сон, но попытка ущипнуть себя за руку, чтобы проснуться, ни к чему не приводит.

«Как тогда Семёныч-то сказал? “Old school – fool metal, natural wood”… Бли-ин! Вот это да! Вот это ВЕЩЬ!»

Если существует любовь с первого взгляда, то это определённо – она.

Вид совершенно бесхозного пулемёта РПК, стоящего на столе выдачи, выдувает из Глебкиной головы любые мысли – и мрачные, и конструктивные, и даже робкий писк здравого смысла, что РПК ни разу не бесхозный.

Вообще все.

Зато в образовавшемся вакууме внезапно формируется новая и свежая:

«Ха! Вот вам и “пацан с пистолетиком”… Пусть теперь только попробуют сунуться в сторону верхнего тира! У меня есть ПУЛЕМЁТ!»

А следом за ней – вторая, уже обиженно-возмущённая: «Он тоже без магазина! Ну, блин, это нечестно! Сволочи, куда дели магазин МОЕГО пулемёта?!»

От внезапной и лютой обиды на мироздание Глеб пинает первое, что попадает под ногу… а под ногу попадает что-то тяжёлое, корявое и железное.

Шипя и ойкая, Глеб подскакивает на месте, ухватившись рукой за отбитые пальцы, и тут же под пятку уцелевшей ноги впивается то ли гильза, то ли ещё что-то такое же мелкое и острое. Глебка только чудом не летит на пол, чуть не потеряв равновесие.

Осторожнее пинайте босиком всякие железки!

«Это что ваще за хрень?!»

Отдышавшись, он выдёргивает из кармана телефон и светит под ноги. «Хренью» – той самой, об которую отбил пальцы на ноге – оказывается навесной замок от пистолетного шкафа, валяющийся на полу со свёрнутой дужкой. А вокруг него пол засыпан… тем, что грабители, видимо, сочли мусором.

В том числе и остроносыми патронами из валяющейся тут же разорванной картонной пачки.

«Походу, когда грузили добычу – коробку порвали и собирать не стали… 7,62х39 родимые! Блин, МАГАЗИН! Полцарства и бутылку колы за магазин для пулемёта!»

Он тут же забывает про ноющую боль в ушибленных пальцах, опускается на корточки, подсвечивая себе фонариком… и вот оно, счастье! Помимо патронов под столом валяются рыжие – бакелитовые – автоматные магазины. А на сладкое – рядом обнаруживается ещё одна совершенно целая пачка на двадцать патронов, красно-зелёная, с белой надписью «Barnaul» и подписью «ПАТРОНЫ ОХОТНИЧЬИ 7,62x39 FMJ».

Глебка с трудом давит в себе желание подпрыгнуть и испустить торжествующий индейский клич. Нет, не из опасений привлечь чьё-то внимание, просто напрыгался уже босиком по этому железу, хватит!

«А ваще – спасибо вам, Михаил Тимофеевич Калашников! И за АК, и за РПК – и что под один патрон их сделали… И товарищу Фёдорову спасибо, это ведь его идея была про… как там эта фигня называется-то, “унификации стрелкового вооружения на уровне отделения”, вроде? Да пофиг! Главное, что к РПК автоматные магазины подходят!.. И, да, мироздание – тебе отдельное спасибо! Вот я ща!..»

Глебка кладёт телефон на край стола, чтобы фонарик светил на пол, хватает пачку и, разорвав картон, высыпает патроны из неё в сдёрнутую с головы кепку. Потом поспешно собирает с пола ещё десяток патронов и, не вставая, начинает набивать тут же подобранный магазин.

«Есть! Тридцать штук! Полный!»

Сколько там секунд по нормативу надо? Лена вроде говорила, сорок? Глебке кажется, что он справился едва ли не быстрее, хотя пальцы и болят.

«Ничё-ничё, зато теперь развернёмся!»

Несколько секунд он с внезапной робостью крутит в руках снаряжённый магазин, но наконец (подсознание упорно рисует Семёныча с круглыми от возмущения глазами) встаёт, решительно подхватывает РПК за рукоять, прижимает к плечу приклад, балдея от этого ощущения, и втыкает… то есть, пытается воткнуть магазин на место, но длины руки банально не хватает.

Чтобы дотянуться, приходится задвинуть приклад куда-то аж подмышку.

На сей раз пулемёт с плотоядным клацаньем принимает магазин.

Так, а теперь дёргаем затвор на себя до упора…

«Эй, надеюсь, затвором лязгать на весь тир не будем? Мы же, типа, тише воды ниже травы и всё такое!» – спохватывается Глебкин рассудительный внутренний голос, который как всегда абсолютно прав.

«Да понял я, понял…»

Нарушая все военные наставления, Глеб придерживает затвор, не давая ему резко вернуться на место, и сдвигает ме-едленно и осторожно.

«Главное, палец себе не оттяпай!.. Так, патрон пальчиком поддеть, чтобы не уткнулся, а сразу на горку попал… пошёл, родной, пошёл, так, пальчик убираем… Есть!»

Затвор глухо клацает… и РПК мгновенно превращается из прекрасного видения на столе – в ОРУЖИЕ.

«Ну, всё, трындец вам теперь, уроды!»

Первый порыв – схватить пулемёт и вперёд… Но внутренний милитарист начинает нудеть о необходимости разведки перед выдвижением на рубеж, и Глеб замирает, разрываясь между желанием не расставаться с пулемётом ни на секунду и разумным решением ограничиться – только для разведки, разумеется! – привычным глоком.

Побеждает всё-таки глас рассудка, и Глеб, со вздохом оставив пулемёт на столе, вытаскивает из кобуры пистолет и топает к двери.

Он не успевает сунуться в коридор, как ловит на стене отсвет фонаря, который исчезает почти так же быстро, как и появился, но… он совершенно точно Глебке не показался. В коридоре темно, аварийка сбить с толку не могла, а значит…

«Значит… Так, наши все где-то за нижним тиром! И если они через тир пройдут и в приоткрытую дверь в коридор сунутся… ну ты помнишь, как доводчик скрипит! А скрипа – не было! Девчонки – в верхнем тире сидят, Нато в жизнь в коридор не полезет и Дашку не пустит. Значит, кто-то из этих уродов решил прогуляться? Блин, вот надо, надо было всё-таки закрыть дверь наверху!»

Глебка пятится к столу… и в этот момент по коридору прокатывается далёкий, толкающий под колени грохот.

«Бли-ин, чё это бы… БЛИН! Они что, дверь эвакуационного хода ломать начали?! С какой стороны шум был? Слева же должно было быть! А отсвет? Блин-блин-блин!»

Грохот стихает, оставляя звон в ушах. Глебка, отбросив сомнения, поспешно вырубает фонарик, огибает стол и уже по-нормальному «вкладывается» в стоящий на сошках пулемёт. Правая рука на рукоятке, указательный палец на спусковом крючке, левая на изгибе плотно вжатого в плечо приклада. Длины рук еле хватает, но это ничего!

Издалека вновь доносится глухое «Бу-бум!»… а следом Глеб вдруг слышит тихие шаги.

«Так… откуда звук? Блин, себе по голове постучите, уроды, не разобрать же нихрена! Но… Да какая разница, дверь здесь одна, мимо не пройдут! А у меня – пулемёт!»

Ориентируясь на зелёную светящуюся полосу в коридоре, Глеб аккуратно выводит ствол на дверной проём…

Шаги совершенно точно становятся ближе, но удары, долетающие из эвакуационного хода по «волноводу» коридора, сбивают с толку.

«Зараза! Ну… наших в коридоре НЕТ! Ну не может тут быть никого из наших!»

Повторяя это про себя, словно мантру, Глеб плавно – как учили, – на полувыдохе выбирает свободный ход спускового крючка…

«Обидно, пулемёт-то – огражданенный, типа. Очередью не зарядишь… Ну ничего. Создадим плотность огня скоростью нажимания на спусковой крючок! Как там Серёга декламировал? Что-то там… на сотню разных бед у нас есть пулемёт максим, у них максима – нет! У меня, конечно, максим вон валяется холостой, но РПК в этой ситуации – не хуже!»

Палец чуть подрагивает на спусковом крючке от возбуждения. Страха – нет. Чего бояться, когда у тебя пулемёт, послушный одному лёгкому движению!

Вот сейчас, сейчас…

И в этот момент внезапно затихают далёкие удары, остаётся только заполошный стук в ушах и… и какой-то странный, тонкий звук.

Только на четвёртой ноте Глеб вдруг осознаёт, что это – мелодия. Кто-то пытается высвистеть ноты – фьють-фьють-фьють, фью, фью-фьють…

Имперский марш!

Смутная тень пересекает бледно-зелёную полосу аварийки, и если сфокусировать взгляд, еле заметное светящееся пятно там, на линии огня, вдруг превращается… в скелетик.

Мультяшный скелетик, висящий в воздухе.

И чётко на фоне его черепушки застыла идеально ровная мушка в прорези прицельной планки пулемёта.

…И в это самое мгновенье, растянувшееся в целую вечность, Глеб необычайно ясно ощущает, что курок сейчас сорвётся боевого взвода, тюкнет по бойку и…

«ДАШКА!»

Он буквально шарахается назад, выпуская РПК, и только успевает подхватить приклад, не давая ему стукнуться о стол.

«Ты чуть Дашку не застрелил, придурок!»

Нащупывает телефон, врубает кнопкой питания фонарик, на мгновенье ослепнув от вспышки… И замирает, не в силах не то что с места сдвинуться, но и даже пошевелиться.

Там, на пороге – Дашка, прикрывающая рукой от света глаза.

А ещё – смешной и нелепый… но кажущийся в этот момент таким бездонным и огромным, что заслоняет весь мир… ствол мелкашного зигзауэра, направленный ему, Глебу, прямо в лоб.

– Даш… не стреляй, Даш… Это я… – выдавливает Глеб из себя и сползает на пол.

«ТЫ. ЧУТЬ. НЕ УБИЛ. ДАШУ!»

На линии огня. Андрей

«Ты засейвиться в этом шутере не забыл, Андрей, напомни?..»

Кирова фраза стучится в голове набатом, воем сирены, той самой, которая оповестила о закрытии гермозатвора.

В этом «коридорном шутере» не то что с обычными сейвами облом, тут даже точек сохранения при переходе на новый уровень не завезли… Да что там, даже аптечек с дополнительными жизнями по углам не валяется.

Вот никогда ведь Андрей не любил эту глупую «хардкорщину»! Типа, в жизни сложностей и так хватает, дайте хоть за компом пострелять в своё удовольствие…

Так нет же. Вот тебе, Андрюша, дико глупая и люто хардкорная игра «Жизнь». Сейвов – нет, жизнь – одна, сюжет тупейший, глючный… и хэппи-энда никто не гарантирует.

Зато в бонусе крутейшая графика, шикарные анимации и окружение – прям зашибись, какое проработанное. Полное, так сказать, погружение в режиме 4D. Достовернейший эффект присутствия…

Андрей резко выдыхает, прогоняя лезущие в голову глупые игровые ассоциации. Кир же правильно тогда, наверху, говорил. Глупо, наивно, но правильно: надо бояться – и делать. Кто тут Акела, в конце концов?

А про сейвы – свои, Славы, Кира – Андрей подумает потом…

Он делает глубокий вдох – и потихонечку шагает вдоль стены, уже привычно «перекатываясь» стопой от пятки до носка, чтобы ступать как можно тише. Старается двигаться плавно, одним слитным движением – Кир когда-то упоминал, что именно такие движения меньше всего заметны периферийным зрением.

«Ага, ага, если только это не как с “бесшумным передвижением в тишине”, а то теория – это замечательно, а на выходе почему-то фигня полная…»

Одно хорошо – полной тишины уже не осталось от слова совсем.

Глухие удары из аварийного штрека отдаются в каждой клеточке тела – с пяток до вставших дыбом от напряжения волос. Шорохи, шаги и голоса тех двух придурков с фонариками заставляют замирать через шаг.

Фонарики Андрея нервируют больше всего. Да, это не Глебкин шурфайр, так, бледное подобие, но когда расфокусированный луч этого «бледного подобия» пробегает по коридору, Андрею хочется превратиться в комара.

И засесть на потолке.

«Уважаемые! Светите лучше друг на дружку, что ли! Можете изучать конструкции замков… собственные шнурки на ботинках, в конце концов… Вот только сюда – не светите! Нет здесь никого! Ни-ко-го!»

Желание превратиться в комара становится таким навязчивым, что Андрея подмывает хихикнуть над самим собой.

Истерично хихикнуть.

От страха, что ли?..

«Туп-туп-туп», – еле слышно, но осязаемо стучат по полу кроссовки. Вот на кой, спрашивается, Андрей весь июнь горбатился на Славину маман, разнося курьером их рабочую корреспонденцию – ради того, чтобы купить настоящие «алтамовские» кеды?! В чёрном криптеке, эксклюзив, который больше не выпускают… любовь с первого взгляда…

И ведь купил, идиот! А всё для чего?

«А чтоб скрипеть тут подошвами старых кроссов… потому как лень было полминуты потратить, чтобы кеды зашнуровать! Ну вот не придурок, а?!» – мысли уносятся вскачь в глубины воспоминаний.

Необычайно ярко всплывает в памяти картинка – всего-то пару часов назад. Пресловутые кеды, коридор – не этот, опасный и тёмный, а самый обычный коридор родной квартиры. И – бабушка на пороге своей комнаты.

«Уходишь уже, сокол? – звучит в памяти бабушкин голос с этой её доброй насмешкой. – Молока купи на обратном пути! И картошки… Мне позавчера врач опять тяжести таскать запретил!»

Да уж, с молоком и картошкой облом вышел. Хорошо, что бабушка новости смотрит только по утрам, а то одним валокордином дело тут не обойдётся, если… если она узнает.

Андрей встряхивает головой в безуспешной попытке прогнать из головы все лишние мысли и сконцентрироваться на происходящем. Ноль эффекта… А до Славы ещё добрый десяток шагов – о-очень осторожных и неторопливых.

«Ну какого хрена, а?! Что за улиточные гонки на линии огня? Это наш тир, в конце концов!»

Диким усилием воли Андрей гасит вспыхнувшее желание по-быстрому самому перестрелять ЭТИХ в коридоре и, цапнув за шкирку Славяна, утащить его за угол, к туалету.

…Один из этих придурков, шагая в сторону, проводит лучом фонарика по полу – там, где секунду назад стоял отшатнувшийся Слава.

Андрей замирает, словно налетев на стену.

«Комаром! Обернуться комаром и засесть на потолке! Вместе со Славой!» – толкается в голове идиотское…

Пятно света проползает по пустому месту. Мужик переходит к другой стене, переговариваясь со своим напарником.

Всё тихо… Пока что.

Пульс такой, что стук сердца должен быть слышен в том конце коридора.

Во рту поселяется тягостный солоноватый привкус – кажется, Андрей прокусил себе щеку.

Слава медленно пятится по коридору, и, вжавшись в стену, Андрей мысленно подбадривает его: давай, давай, иди сюда, ну, ещё шаг, ещё шажочек!.. Сейчас подойдёшь, и тут уже я…

Надеждам Андрея сбыться не суждено. Слава вдруг резко останавливается – и замирает нелепой статуей посередь коридора.

Андрей еле сдерживает рвущийся с губ разочарованный стон.

«Ладно… стой как стоишь… Только не стреляй, слышишь? НЕ СТРЕЛЯЙ!»

Слава медленным, очень-очень тягучим движением поднимает пистолет.

«Да блин! Стой, Славян! Не стреляй! Они же… Да блин! Подожди ты полминутки, будь человеком! Сейчас я до тебя доберусь и… Да хоть прикрою по-человечески! А то ты как долбаная стату́я в лучах заката у меня на линии огня торчишь!»

Андрей осторожно шагает вперёд.

Как же хорошо, что на рукоятке викинга такое грубое и крупное рифление – вспотевшие ладони не скользят.

Вот только в поставленной Киром задаче не было двух трупов в коридоре. Доставить Славяна к нему – да. А весёлые пострелушки по личной инициативе…

«Славян! Ну… ну вот ты только не стреляй, а? Блин, ну почему ты решил сделать вот так? Какого хрена тупо сбежал, не сказав ни слова?! Какие такие СВОИ проблемы ты решишь, пристрелив этих придурков?! Новых огребёшь – кучу. К гадалке не ходи…»

Нет, конечно же, при любых раскладах Андрей будет на Славиной стороне. Да и Кир прикроет, куда денется. Этот вопрос даже не стоит.

Но вот то, что будет ПОСЛЕ…

«Мёртвый Слава того не стоит», – шепчет память голосом Кира.

Живой, но у ментов – тоже.

В башке толкается какая-то хрень про «необходимую самооборону», но какая, блин, самооборона – из темноты по двум подсвеченным, как мишеньки в тире, человекам?!

Пусть даже бандюгам и уродам…

И лихая перестрелка, которая только что виделась Андрею как всего лишь один из вариантов окончания «забега за Славой», вдруг начинает играть новыми – и очень тёмными – красками.

«Мёртвый Слава того не стоит».

От напряжения, адреналина и всего того противоречивого, бьющегося в голове Андрея начинает потряхивать. Мелко, изредка, но ощутимо. Как нервный тик.

Это даже не страх. Это пронзительное до зубовного скрежета ощущение, что время и везения, выделенные ему на этот безумный забег, таят. Стремительно и безвозвратно.

Бетонной плитой на плечи давит осознание: то, какая у Славы будет жизнь ПОТОМ, сейчас целиком и полностью зависит от него. От Андрея.

Ещё один шажок. Тело снова дёргается в том дурацком нервном тике.

«Ну и как в таком состоянии стрелять?»

И тут Андрей впервые смотрит на противника, как на противника, и не на непонятных чуваков с фонариками… и понимает, что дрожь – меньшая из его проблем. Куда хуже то, что он банально не может соотнести картонные мишени в тире – и те два человеческих («вражеских! Вражеских, сука!») силуэта впереди. «Дабл тап» в картонку? Да не вопрос! Хотя бы потому что картонка стоит и не дёргается. А вот эти… ЭТИ всё время в движении. То нос почешут, то фонариком посветят, то в сторону отойдут… Ни секунды спокойно!

И вот по такой, движущейся цели – шансы промазать куда больше… Кир, правда, что-то показывал насчёт стрельбы на упреждение, но только в теории. А как там теория с практикой расходятся, Андрей уже сегодня выяснял: в теории – никак, конечно же, а вот на практике…

А если Андрей или Слава промажет, последствия будут… хреновые. Для всех.

Всё просто: противнику до поворота в аварийный штрек – рукой подать, Андрею и Славе до угла – бегом по прямому и длинному коридору.

По телу пробегает очередная волна дрожи… и тут провидение решает дать Андрею шанс. Свет резко, как по щелчку, тускнеет, освещённый одним из фонариков круг сдувается, словно воздушный шарик.

– Мля! Фонарь совсем сдох!

– Батарейки менять не пробовал? – раздаётся в ответ раздражённое. – И не говори, что запасных нету! Я ж, блин, сама проверяла перед стартом у всех!

– Да есть, есть, не шуми… Посвети сюда, давай.

Один фонарь окончательно гаснет… а второй высвечивает противника.

Который в кое-то веки не ходит туда-сюда, а стоит смирненько, как положено мишени. Копается в карманах в поисках батареек.

«Вот и копайся, только не торопись… – проносится у Андрея в голове. – А мы сейчас со Славяном…»

Идеальная ситуация, чего ещё у мироздания просить? Противник – как на ладони.

Ну и как в этой ситуации выполнить Кирову просьбу? Это не просьба, это бред идеалиста-пацифиста! Два… нет, четыре выстрела – и два трупа, и остальным уродам в аварийном штреке будет не до того, они же не дураки высовываться на звуки стрельбы.

А пока они не очухаются, Андрей со Славой быстренько дёрнут назад, к Киру, и у того просто выхода другого не будет, кроме как их прикрыть.

И хэппи-энд.

И…

Даже одного фонарика достаточно, чтобы чётко видеть обоих противников.

Обе цели.

Вот только почему-то Андрей всё медлит, сжимая рукоять викинга.

«А у того, второго… голос бабский, – проносится на краю сознания. – И… не только голос. Блин, это как-то западло – по бабе стрелять!..»

Не то чтобы это отменяло красоту и простоту принятого решения. Но…

«Может, поделить цели со Славяном? По мужику… по мужику я, наверное, смогу… Но блин, а если промахнусь? А если Славян промажет?.. А бабе-то пофигу будет на вопросы половой принадлежности. Она нас вообще не увидит. Просто её тут немножечко попытаются убить, а она – ответку… Веером по коридору – а нам тут укрыться негде! Ну вот что за гадство-то?!»

Секунды таят. Клацают о «стакан» фонаря батарейки.

…И всё-таки невероятно глупо начинать то, что явно не сможешь закончить.

И простые, красивые и быстрые решения далеко не всегда правильные.

И «мёртвый Слава того не стоит».

Но всё же, всё же…

Андрей всей шкурой ощущает малейшие изменения Славиной позы, почти воочию видит, как Славин палец плавно выбирает свободный ход спускового крючка. Звенит комаром в ушах воздух… В коридоре – или у Андреяв глазах – на мгновенье становится темно.

Сердце, пропустившее пару ударов, запускается снова.

Плюнув на осторожность, Андрей преодолевает оставшиеся полтора метра одним броском, приземлившись на колено прямо у Славы за спиной.

На линии огня. Кир

Выпихнув Андрея, Кир впервые остаётся один.

Их с Андреем разделяет какой-то десяток шагов, но сейчас это – пропасть. Причём пропасть расползающаяся.

Ни окликнуть, ни шагнуть, а всё, что ты можешь – стоять и смотреть.

И думать.

Хотя последнее – определённо лишнее в данной ситуации.

«Надо было идти самому. Рисковать самому. Всё самому…»

За эти секунды – минуты? – он уже «стопятьсот» раз успел пожалеть о принятом решении, обозвать себя трусом и тряпкой, свалившим на ученика самую тяжёлую часть их задачи.

Кому там, к чёрту, нужно его доверие, если Андрея и Славу убьют, пока он здесь торчит?!

Но всё же Кир остаётся на месте, переводя взгляд с Андрея на грабителей – его задача, вообще говоря, не ногти грызть, даже в уме, а за противником следить.

Те переругиваются, ковыряются в замках подсобок со всяким барахлом Юрича и даже не подозревают, что творится в нескольких метрах от них. И что произойдёт, поведи они фонариками по коридору.

Кир точно знает, что ему делать в таком случае – и Глебкин шурфайр, и браунинг наготове, – но, не задумываясь, отдал бы хоть левую почку, лишь бы всё прошло тихо. А правую – за то, чтобы проснуться от этого кошмара.

Но пробуждения нет, и он это прекрасно понимает. Есть браунинг в руке и темнота вокруг. Есть Андрей, Слава и те двое впереди. И есть весь мир, сжавшийся до этого тёмного коридора.

Очень странный мир.

…Оружие в твоих руках меняет всё. Не нужно даже стрелять, достаточно ощутить этот вес, тяжесть ребристой рукояти – и мир изменится. Всё изменится – то, что тебя окружает… и те, кто тебя окружают.

Оружие меняет всё, хотя в первую очередь – тебя самого. И можно долго утешать себя мыслью про спорт, практическую стрельбу, «точность-мощность-скорость», тренировку координации и снятие стресса.

Но – поздно.

Всё зашло слишком далеко.

Кир не был готов к этому – ни в армии, ни сейчас, никогда.

Как «грёбаный Макаренко-младший», он считал своим долгом заговорить об этом на секции, устроить весь тот «перфоманс» с человекоподобными мишенями, заставить ребят встать на воображаемую грань между чужой жизнью и смертью… «Сферическую грань в вакууме».

Но всё это было – просто красивые слова, которые он обязан был произнести. И даже искренне думал, что сам в них верит и что имеет какое-то право говорить так.

Просто. Красивые. Слова.

А вот теперь – реальность.

И Кир стоит с пистолетом наизготовку, зная, что в любое мгновенье откроет огонь, потому что выбора у него нет. Потому что там, впереди – Андрей и Слава.

И тогда к запаху пороха примешается другой… Крови. Смерти.

Непоправимого.

Ты готов, Макаренко-младший?..

Секунды тянутся кошмарно долго.

…А ещё не оставляет мысль: вот окажутся они втроём в условной безопасности тира – и дальше-то что?

Что он, Кир, инструктор, Макаренко-младший, скажет Славе?

Пару часов назад, вешая те дурацкие мишени в ожидании ребят, он считал, что самые важные слова будут те самые – про ответственность и всё такое.

Слова прозвучали и оказались всего лишь дурной насмешкой мироздания.

Теперь же придётся сказать что-то гораздо более важное, а в голове – пустота и призрачный запах крови.

…и последовательность действий на случай, если кто-то из вот этих вот, ничего не подозревающих и почти ни в чём не виноватых, просто ненароком поведёт фонарём не в ту сторону.

На линии огня. Слава

Тишина давит на барабанные перепонки, словно над ухом только что жахнул выстрел, а ты забыл надеть наушники.

Нет, на самом деле никакой тишины нету. Те уроды вполголоса матерятся, примеряясь к замку подсобки, словно там и впрямь может оказаться что-то ценнее швабры местной уборщицы… или просто коротают время, пока другие вскрывают аварийный выход?

Заполошно стучит пульс.

…Но в голове у Славы всё равно висит ватная тишина.

Он всё прекрасно слышит, но это «всё» – далеко, нереально и не с ним.

А он… он смотрит словно сквозь толщу воды.

Со дна того омута.

И взбаламученная чёртовым конём вода щекочет ему волосы, и что-то холодное мимолётно касается узкой полоски кожи между краем джинсов и кедами – сом, сквозняк, глюк?

От этого прикосновения ёкает внутри.

Ти-ши-на…

Её должен разорвать выстрел – но он всё не звучит, секунды бегут одна за другой… Слава медлит.

Сколько часов на секции он готовился к этому моменту, сколько лет ему снилось это простое движение – палец мягко давит на спуск, тёмная фигура замирает на линии огня… И всё напрасно.

Он не может.

Он готов удавиться от презрения к себе, но… Дайте повод!

Поведите фонарём по коридору, сюда!

Оставьте без выбора, ВЫНУДИТЕ стрелять!

Потому что если Слава не выстрелит – то и жить дальше незачем. С неподъёмной глыбой презрения к себе далеко ли уйдёшь? В омут – и с концами.

Если не выстрелишь – значит, дед умер напрасно!

Если не выстрелишь – значит, ты снова виноват в его смерти!

Ты должен был выстрелить ещё тогда. Дедова двустволка висела совсем невысоко, ты мог её снять!

– Мля! Фонарь совсем сдох! – доносится голос от подсобки. Еле слышно, как сквозь стекло, сквозь толщу воды.

В голове всё мешается.

Дед, омут, взгляд мёртвого лося, шум моторки, тёмные коридоры «Гескагона», снова дед, чёртов конь, пляска фонариков этих уродов… тех, что на моторке, или этих, у гермозатвора?

Да какая разница!

«Чё тут вкуривать… Понятно всё! Нету человечка – и проблем нету…»

«Короче, иди, дед, пока мы добрые! А то у нас и ружьё есть!»

«Твой выстрел… породит кровавую бойню».

«Нельзя чуть что за оружие хвататься, Слав…»

«Де-е-ед!»

Один фонарик гаснет.

А второй заливает ярким светом неподвижную, как мишень, фигуру.

Коридор превращается в стрелковую галерею, вытянувшуюся в бесконечность. На одном конце Слава, на другом… какой-то чернявый мужик в синем спортивном костюме. Слава видит его ясно, до последней складочки штанов, до модно выбритых височков и татуировки-кракена на шее. Бликует металл фонарика, в который этот мужик торопливо суёт батарейку. Время застывает.

Пора!

Палец плавно, как Кир учил, выжимает спуск до еле ощутимого упора – остаётся только преодолеть последнее сопротивление и…

«Твой выстрел… породит кровавую бойню».

«Нельзя чуть что за оружие хвататься, Слав… Нельзя… Нельзя… Нельзя!»

И в этот момент Слава не то чтобы слышит – ощущает натянутыми в звенящую струну нервами движение позади себя.

Оборачивается, смаргивает темноту – и его затапливает облегчением.

Андрей пришёл!

Слава больше не один, друг рядом, друг прикроет!

Выпустив пистолет левой рукой, Слава жестом показывает: на себя, на того мужика, на Андрюху, на бабу… понял?!

Мужик пытается завинтить крышку фонаря, промахивается, крутит ещё раз, щёлкает кнопкой, и узкий луч вспарывает темноту – до противоположной стены, а не в сторону забывших как дышать Славы с Андрюхой.

От двух фонарей становится светлее, и Слава, снова обернувшись к Андрею, видит, как друг… медленно качает головой.

Нет?!

Что значит «нет»?

Хочется выкрикнуть: «Андрюха, охренел?!» – но Слава давит этот крик в себе и в отчаянии снова тыкает пистолетом: вон – противник!

Враг!

Они же в тебя стреляли, там, в коридоре! Что ты медлишь?!

Они сейчас увидят нас и…

Выражение лица у Андрюхи становится на редкость несчастным.

И непреклонным.

Он снова твёрдо качает головой: нет. И, протянув руку, касается плеча Славы: пойдём!

ТАКОМУ Андрею хочется подчиниться – и часть Славиной души с облегчением тянется к нему: да, он показал назад двигать, значит, так надо!

А другая часть…

Хоронят деда в закрытом гробу. Хотя вода на дне омута ледяная, тело, вытащенное через несколько дней, уже вздулось, пошло трупными пятнами… и над ним успели поработать рыбы.

Всё это Славка выцепил из разговоров взрослых. Сам он видит только большой, чёрный, блестящий от лака, крепко заколоченный гроб на скамье посередине комнаты…

– Подойди, попрощайся с дедушкой, Слава, он там лежит!

Да с чего они это взяли?! Этот дурацкий ящик вполне может быть и пуст!

Ведь деда забрал чёртов конь! Он увёз его далеко-далеко, в своё подводное царство-государство, о котором дед рассказывал. Укрыл там его от тех, на моторке…

Дед теперь подводный житель, оброс чешуёй, потому и не может вернуться!

А Славка остался здесь, на берегу.

Однажды Славку тоже заберёт чёртов конь.

Поскорее бы…

«Чёртов конь» Славу так и не забрал. Поселился на дне ледяного омута подсознания – огромная скользкая рыбина с длиннющими усами.

И теперь эта рыбина мечется внутри, бьёт хвостом по рёбрам, требует действовать быстро и решительно, забить на предателя-Андрюху и…

Накормить его вдосталь наконец-то.

Те, на моторке, ох как щедро его накормили!

Но это было давно, очень давно… Он проголодался.

А чем кормится сом-трупоед со дна ледяного омута?..

…Слава как во сне – в одном из многих десятков снов, что приходили к нему по ночам последние шесть лет – крепко берётся за пистолет обеими руками и снова натягивает между собой и ТЕМИ звенящую нить линии огня.

Палец снова – быстро и осторожно – выбирает свободный ход спускового крючка, замирает на мгновенье…

«Смотри, дед, как я теперь ловко умею! Куда ловче, чем ты со своей двустволкой! Если бы только ты тогда сам выстрелил…»

Дед смотрит на Славу сквозь толщу воды – обросший чешуёй, бледный, много лет не видевший солнечного света.

Взгляд у него почему-то – Андрюхин.

«Нельзя… за оружие… Не звери мы…»

Не звери, да.

Рыбы!

Всё это – воспоминания, мысли, образы – проносится в голове кометой, метеором, яркой вспышкой.

«Почему нельзя, дед? Почему ты выбрал умереть, но не стрелять? Они же… заслуживали смерти! Как и эти двое! Разве это – не справедливый суд?..»

Дед молчит.

Он так и не выстрелил.

Потому что выстрелили – те.

Тоже вынесли свой суд – за тех своих товарищей-браконьеров, заваливших лося (пялится на Славу свёрнутая набок лосиная башка с высунутым языком, кружатся над ней мухи).

И в ту секунду, когда палец дрогнул, готовясь преодолеть последние миллиметры, Слава вдруг понимает дедов взгляд.

«А ты с кем, Славка?»

С теми, кто судит и стреляет?

День рожденья. Глеб

Тень пулемёта на стенке всё так же похожа на богомола. Только вот теперь это пугает до оторопи.

Этот «богомол» – чуть не откусил Дашке голову.

«Алё, гараж! – просыпается оскорблённый внутренний милитарист, почему-то с коронной фразочкой Нато. – РПК-то тут причём?!»

«Да я из него только что…»

От слишком уж реалистичных картинок, вспыхивающих в мозгу, Глеба колотит дрожь, и это никак не фигура речи, а суровый факт.

«Вот именно – ТЫ! Из него. С ощущением, что подвиг совершаешь, весь такой из себя за правое дело, ага… Убивают не пулемёты, а пулемётчики!»

«Да блин! Я ж не знал, что там Дашка!»

Ещё чуть-чуть – и Глебка заревёт, как маленький, но внутренний голос неумолим:

«Не знал он… Думать надо – мозгами! А не найденным пулемётом играться… Так что не кати бочку на хорошую вещь! И вообще, не истери, придурок! Тут Даша!»

А Дашка в это время протискивается к Глебу и плюхается рядом.

– Да выключи ты его… – просит она еле слышно, и Глебка торопливо выключает фонарик.

В кромешной темноте, мягко навалившейся на обоих, Дашка тыкается Глебу лбом в плечо и слегка булькающим шёпотом выдаёт:

– Глебка! Дурак! Я ж в тебя чуть не выстрелила!..

– Да я тоже тебя чуть не… Когда ты в дверь вошла, я… – И Глеб судорожно втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы.

– Из чего?! У тебя пистолет в кобуре!

– Из него… – Глеб зачем-то кивает в сторону стоящего на столе РПК, прекрасно зная, что нифига это в темноте не видно.

Но Дашка чувствует его движение.

– Из пулемёта, что ли?!

– Да. – Глеб сглатывает, мечтая сжаться в точку и исчезнуть. Вина перед Дашкой сводит с ума и не даёт молчать: – Я тут… и патроны к нему нашёл, и магазин снарядил, а тут… тут ты. Бли-и-ин! Дашка! Если бы… если бы ты не засвистела!

В этой глухой темноте все чувства обостряются – слух, осязание… Глеб чувствует, как Дашка возится рядом, приподнимает голову и, наконец, устраивается на его плече подбородком.

Он замирает, боясь даже выдохнуть лишний раз, чтобы ей не помешать.

В голове крутится голосом Карлсона: «Не реви!.. – Не реву! – Вот и не реви…»

– Да я… почти случайно. – Дашкино дыхание смешно щекочет в ухе, и дрожь, колотившая Глеба только что, куда-то уходит. – Заметила отблеск, подумала, может, кто из наших, и когда в дверь уже сунулась, вдруг вспомнила… ну, как тебе Кир говорил про Славу тогда, наверху.

«Поздравляю, ты только что застрелил Славу», – эхом отдаётся в голове голос Кира.

А теперь получилось – Дашку. Почти. Одно движение пальца на спусковом крючке, и…

– Глеб, – шепчет Дашка, – кажется… с днём рожденья нас. Обоих.

И трётся носом о Глебкино плечо.

Становится слегка мокро.

– Угу…

«Она плачет, что ли?!»

«А на что это похоже?» – хмыкает внутренний голос.

«Так… Так! А… а что делать?! Обнять? Сказать что-то? Блин! А может… может…»

Но вон тот внутренний рассудительный милитарист на сей раз на помощь не спешит. Его дело – пулемёты, взаимозаменяемость магазинов стрелковки, тактика, биография Михаила Тимофеевича Калашникова на худой конец… Но уж никак не всхлипывающая на плече девчонка!

«Я ещё таблицу поправок 5,45 наизусть помню, кстати!»

«Да иди ты со своей таблицей!..»

Плечу становится совсем мокро – и горячо. Надо срочно что-то делать, но паникующий Глебка только мечется мысленно: а приобнять в ответ можно? А нужно? А может…

Если тихонько повернуть голову, то Дашкиного лба можно будет коснуться губами.

Темнота и тишина надёжно укрывают их обоих – от всего мира.

Дашка уже тихо ревёт Глебу куда-то в шею, и он нежно… как противопехотную мину на боевом взводе! – гладит её по голове и очень хочет сказать какую-нибудь чушь, чтобы ушли все Дашкины тревоги и чтобы она знала, что Глеб ради неё…

«Блин, а может… может, вот прям сейчас ей всё и сказать?! Ну а когда, если не сейчас-то?!»

И наконец решившись, Глеб хриплым шёпотом начинает:

– Даш… ну не реви! Знаешь, я… это…

БУМ!

Ну вот просто очень «вовремя» проснулись придурки в аварийном штреке!

Ба-бам!

«Зараза! Да что б вас там разорвало! Ну вот, похоже, несудьбец сегодня от слова совсем!»

Глеб невыносимо хочет чмокнуть Дашку – ну, в лоб… ПОКА.

…А потом цопнуть со стола тот самый РПК и рвануть в штрек на разборки! Типа, три секунды грохота – и тишина и спокойствие.

«Ага… Прям как на кладбище», – на сей раз внутренний милитарист цитирует Дашку. Проснулся, значит, стоило о пулемёте подумать.

«Да я Дашку защитить!»

«Тоже мне защитник… чуть сам не угробил».

И тут опять у тех уродов в эвакуационном ходе: «БУМ-М!» – и тишина…

Которую вдруг прорезает протяжный скрип.

Доводчик двери тира!

– Это что?! – Дашка дёргается, задевает щекой Глебкин подбородок, ойкает, цепляется за его плечо, а Глеб в этот момент судорожно выдёргивает глок из кобуры.

А потом вспоминает «расклад сил» и опускает пистолет на колени.

– Дверь из тира в коридор, – тихо поясняет он Дашке. – Это… это сто пудов кто-то из наших!

Вот этот кто-то целеустремлённо топает по коридору, всё ближе и ближе. Фонарика нет – а значит, точно не грабители, те не парятся.

Глеб замирает, напрягаясь…

«Туп, туп, туп…» – еле заметный силуэт, тень на полосе аварийки, проскакивает мимо двери оружейной комнаты, чудом не споткнувшись о выбитую дверь.

Глеб ещё несколько секунд напряжённо вслушивается, точно ли человек был один, но жирную точку ставит возобновившийся грохот в аварийном штреке.

Тогда Глеб аккуратно отцепляет от себя Дашку и вскакивает на ноги:

– Догоним!

Он не видит, но слышит – чувствует! – как Дашка тоже встаёт и, шмыгнув носом, выдёргивает свой зигзауэр из кобуры… а потом опускает пистолет.

– Догоним… Только, Глеб, слушай, а может, сначала, ну… в общем, мне умыться надо. – Она ещё раз шмыгает носом и тут же торопливо поправляется: – Хотя не, ладно, это всё глупости.

– Да не вопрос! – Решение созревает почти мгновенно. – Через тир срежем! И в туалет заскочим. А пока ты умываться будешь, я его перехвачу!

«Только вот там Кир с Андреем… А тут кто был? Слава? Ладно, разберёмся! Киру тоже будет интересно узнать, что тут кто-то из наших по коридору бегает!.. И этот “кто-то” – не только я!»

– А кого «его», кстати, ты в курсе? – внезапно фыркает Дашка, словно по щелчку переключателя возвращая себе привычные ехидные интонации.

– А ты?

Дашка почему-то достаточно долго молчит, но потом отвечает:

– Ну, знаешь, вот с уверенностью могу сказать, что кто-то двуногий. Такой ответ устроит?

И отводит взгляд.

Глеб, коротко подсвечивая себе фонариком под ноги (и пальцы, и пятка всё ещё побаливают), хватает Дашку за руку и буквально вытаскивает из оружейки в коридор.

Весь флёр темноты и тишины, скрывающих их от мира, уже как-то поблёк и рассыпался. В эвакуационном штреке те уроды долбят стенку («Ба-бам!»), по коридор, скрипя дверями, у носятся всякие неизвестные …

– Да хрен его знает, Даш… Вот как раз догоним и узнаем!

…В этот момент Глеб счастлив.

Где-то на окраине сознания ещё успевает проскользнуть сожаление о брошенном в оружейке пулемёте (и кепке! Она так и осталась на полу!), но сейчас совершенно не до того.

Главное, что Дашка – вот она, и он вроде как толком и не сказал ничего, а она… ему кажется, или она всё и так поняла?!

И тут, на волне этого глупого счастья, уже на пороге тира…

БДЫЩ!

И далёкий звук бьющегося стекла.

И повисает звенящая и величественная тишина…

Глеб замирает как вкопанный, и в него почти втыкается Дашка.

– Глеб!.. Глеб, это же… выстрел!

В коридоре. Нато

«Быстрей, – саднит внутри, как от муравьиного укуса. – Быстрей, быстрей, быстрей!»

Пока ещё можно всё исправить, пока не стало слишком поздно, пока…

Поздно – почему?

Ведь вокруг всё тихо, а Дашка никак не могла далеко уйти, с её-то страхом темноты!

…Откуда-то издалека доносится «Бам!» – и Ната, оторопев, замирает перед приоткрытой дверью из тира. Что это было?!

Нет, не выстрел, точно не выстрел… что-то другое, глухое и далёкое. Что-то происходит там, в коридоре – что-то, что Нате категорически не нравится.

Внутри ворочается колючий, подбирающийся к горлу комок.

Значит, затишье в темноте тира всё-таки было ложью? Сладкой, успокоительной ложью, на удочку которой Ната в очередной попалась – нет ничего слаще самообмана!

– Ма-ам, Сашка из второго «Б» котят раздаёт! Там есть такой полосатый, прям тигр! И он мне на ногу сам забрался! Мам, я сказала, что мы обязательно возьмём!

– Доктор сказал, у Даши аллергия на кошек. Давай лучше рыбок купим, Даше они в торговом центре так понравились, помнишь?

– Но Сашка… котята…

– Надо думать о сестре, а не о котятах!

Выдохнув, Нато тихонько толкает дверь в коридор – и тут, полоснув по натянутым нервам, доводчик выдаёт такой ужасающий скрип, что сердце чуть не разрывается.

Как сказала бы Дашка: «Привет, инфаркт, спасибо, что прошёл мимо!»

Дашка, блин…

Несколько секунд Ната тратит просто на то, чтобы заново научиться дышать, а потом – разве у неё есть выбор? – осторожно ступает в коридор, словно по гололёду. Полоса аварийки по стене задаёт направление, но остальное прочно скрывает темнота.

Конечно, можно было бы зажечь фонарик, но Нато не рискует, потому что свет – это смелость столкнуться с тем, кто тебя увидит.

Проще остаться невидимкой-в-темноте.

«Быстрей!» – снова жалит засевший в груди муравей, и Нато подчиняется.

Надо догнать Дашку, пока ещё ничего не случилось. Потому что…

«Ба-ба-ба-бам!» – опять прокатывается по коридору глухой грохот.

…Потому что надо и всё.

Без аргументов. Времени на размышления больше нету.

– Пап, ну мы же едем на шашлыки в субботу? А Катю я могу с собой позвать?!

– Даша рассопливилась, какие уж тут шашлыки! Я на сковородке мясо пожарю…

– Но почему из-за одной Дашки мы все должны…

– Потому что не едем и всё.

…Звуки катятся по коридору – то нарастающий, то затихающий далёкий грохот, эхо её собственных – точно ли её? – шагов… чей-то шёпот? Голоса?!

Что там, кто там, где Дашка, откуда грохот, что происходит?

Мама, мама, почему это не сон, почему это всё случилось – с ней, с Натой… Она не может быть идеальной, она вообще ничего не может!

«Быстрей, быстрей!» – кусается за рёбрами не ведающий жалости муравей.

Глаза щиплет. Полоса аварийки словно сама по себе плывёт в воздухе над полом, и когда она вдруг заворачивает поперёк дороги, Нато едва соображает повернуть следом, заехав локтем по невидимой в темноте стене – и всхлипывает не столько от боли, сколько от неожиданности.

Это так глупо, что непрошенные слёзы жгучим градом катятся по щекам. Ната торопливо вытирает их, рефлекторно промокнув рукавом уголки глаз, чтобы не смазать стрелки (Боже, какой идиотизм!), а потом, как-то в одно мгновенье устав от гонки с самой собой, замирает, прислоняясь лбом к прохладному бетону. Её подташнивает от напряжения.

Стоит, наверное, всё-таки зажечь фонарик на телефоне, но…

Повернув голову, Ната вглядывается в темноту, бессмысленно тратя драгоценные секунды. Есть ли там Дашка? Есть ли там кто-нибудь?

Неизвестность.

Темнота, неизвестность – и неприятное, сжимающее всё внутри чувство.

– Мам, но… но это Дашка айпад разбила!

– Но ты не проследила за сестрой!

…Тринадцать лет – серьёзный срок.

Тринадцать лет Нато отчаянно старалась быть идеальной старшей сестрой. Следить. Воспитывать. Мучиться, что идеальность – недостижима. Беситься, что Дашке на идеальность – плевать.

И всё для того, чтобы сейчас стоять в темноте коридора, не в силах сдвинуться с места, и чувствовать, как сквозь судорожно сжатые пальцы утекает время.

Утекает – приближая беду.

Точно такое же чувство у Наты было там, в верхнем тире, когда все планы и надежды рухнули и осталось только подступающее, как тошнота к горлу, ощущение катастрофы.

Нет, это больше повториться! Не должно!

Полувсхлип-полувздох – и Нато заставляет себя двинуться дальше, сначала медленно, а потом всё ускоряя шаг.

Предчувствие давит больше темноты.

Но у Нато нет выбора.

– А мне… мне плевать, что ты – старшая сестра! А вот на Глеба мне – не плевать!

Грохот снова стихает, и из-за поворота далеко впереди теперь доносятся неразборчивые голоса.

Чужие голоса, от одного звучания которых Нату начинает колотить дрожь. Пальцы на автопилоте смыкаются на рукояти чизета, но толку от него сейчас, когда каждая мышца в руке словно зажила собственной трусливой жизнью?

Где же Дашка?!

…Когда-то давно Нато верила, что тяжесть пистолета в руке волшебным образом способна решить все проблемы в голове. Даже воображаемого «Бах! Бах!» в столь же воображаемую мишень было достаточно, чтобы вернуть душевное спокойствие.

Очень давно. Пару часов назад.

Что осталось от той самоуверенной, точно знающей, что делать, Нато? Куда она торопится? Что она вообще может сделать – точнее, не она, а то, что от неё осталось?..

«У тебя есть пистолет. У меня есть пистолет. Мы не “просто две девчонки”, мы можем, мы… должны что-то сделать!» – всё ещё звенит в ушах возмущённый голос.

Дашка, какая же ты всё-таки наивная дура!

Пистолет – лишь иллюзия решения проблем. Никакими выстрелами не исправить того, что случилось. Пропажу Славы, Дашкин побег, этот тёмный коридор и неизвестность впереди… Стрельбой вообще крайне сложно что-то исправлять.

Вот разрушить – это запросто. Тут достаточно одного-единственного выстрела.

«Твой выстрел породит кровавую бойню…»

Нато рефлекторно вскидывает взгляд вперёд – то ли отсвет краем глаза поймала, то ли глюк, она сама не знает. Долетающие, когда стихает грохот, звуки чужих голосов и без того скручивают нервы в дрожащую от напряжения струну.

Дашка? Она должна быть где-то здесь! Должна!

В том конце коридора на мгновенье становится светлее – и мелькает неясная, гротескно вытянутая тень. Это может быть только…

«Дашка!» – рвётся крик, и Нато кусает губу, пытаясь его удержать.

Там, впереди – враг, нельзя кричать! Нельзя привлекать внимание, нельзя, чтобы Дашку заметили!

Нато кидается вперёд так быстро и так тихо, как только может, но на третьем шаге запинается обо что-то – и мир вдруг встаёт на дыбы, со скрежетом выворачивая пол из-под ног, и Нато летит, летит вперёд, зацепившись кроссовкой о неожиданное препятствие… а потом в щиколотке что-то хрупает – и разъединяется.

Словно в детском конструкторе деталька выходит из фиксатора.

Даже не больно.

А через мгновенье колени обжигает удар от встречи с полом, «деталька» встаёт на место, и Нато валится мешком, впиваясь зубами в губу, чтобы не заорать.

Нельзя, нельзя, нельзя кричать!

Прокатившийся по коридору грохот оглушает, но сейчас Нато готова его благословлять – он скрыл, спрятал, спас её. Только бы никто не услышал теперь! Только бы не заметил ни её, ни Дашку впереди!

Губе горячо и больно, а во рту – солоно.

И коленям тоже больно, но Нато не может медлить.

«Быстрей, быстрей, быстрей!..» – пока не случилось непоправимое…

Предчувствие накатывает сокрушительной волной («Нет-нет-нет, это больше не повторится!»), Нато поспешно вскакивает, и вдруг нога – та самая, где хрупнула «деталька», – подворачивается, как тряпичная. По-прежнему не больно, но Нато не успевает удержать вскрик от неожиданности.

В наступившей тишине он звучит неестественно тонко – и громко. Слишком громко. Нато ещё не успевает осознать это, как впереди, за поворотом, раздаётся невнятный возглас… а следом мир раскалывает оглушительно-раскатистое «БУХ!» – и, через два удара сердца, хруст бьющегося стекла.

Это не грохот из аварийного выхода…

ВЫСТРЕЛ.

Последовавшее за ним мгновение тянется почти бесконечно. Нато не успевает ещё поймать равновесие, а в голове проносится вихрь мыслей, главная из которых умещается в одно-единственное слово: «Дашка!»

…Что-то вызревало внутри – уже давно. Много часов, дней и даже лет, словно вишнёвая косточка в земле. С каждой ссорой, с каждой ревнивой обидой или неловкой шуткой, с каждым мгновеньем мучительного понимания, что быть сестрой – тяжело. Что быть сестрой – это НЕ ТАК, как должно по идее быть.

Вызревало… и, вот, наконец, вызрело, выстрелило – «БУХ!» – «Дашка!» – гибким зелёным ростком, пробивая себе путь сквозь корку убеждений и застарелых обид.

Да, Ната никогда по-настоящему не любила сестру – той пылкой сестринской любовью, которую все от неё ждали. Которую сама от себя ждала.

Но если боль другого – твоя боль, если беда другого – твоя беда, если…

Если твоя жизнь ничего не стоит, пока та, другая жизнь в опасности, и ты не задумываясь отдашь её, только бы отвести от другого угрозу – может быть, это и есть… любовь?

Нато осторожно ступает вперёд. Нога держит.

Тогда Нато сжимает зубы – и бегом бросается туда, где звучат чужие голоса, где свет фонариков и опасность.

И Дашка.

Только бы тот выстрел был – не в неё.

Только бы не в неё.

Только бы…

Обратный отсчёт. Андрей

Словно что-то беззвучно щёлкнуло в воздухе.

Лопает невидимая резинка… или ломается стержень, тот самый, который наполнял Славяна злой решимостью наносить добро и справедливость.

Всё это исчезает – и остаётся самый обычный Слава… который чуть не роняет пистолет и шарахается назад. В полный рост посередь коридора!

Мысленно взвыв, Андрей вскакивает и впечатывает его ладонями: ниже, ещё ниже!

Крутится перед глазами простейшее видение: сейчас вон тот придурок с выбритыми височками, только что поменявший батарейки в фонаре, просветит туда-сюда коридор, а тут…

«…А тут уже наша очередь две мишеньки изображать».

Оказавшись на корточках, Слава, кажется, приходит в себя. Пытается обернуться к Андрею, но тот почти беззвучно, но очень яростно шипит ему в ухо короткое:

– Валим!

Слава заторможено кивает.

– До сортира, – всё так же еле слышно разъясняет Андрей коротко и чётко. – Кир прикроет. Двигаем по очереди… Помнишь, как мы для пейнтбола отрабатывали?

Блин, как же давно это было… Беззаботное лето накануне девятого класса.

Слава вспоминает – и кивает уже уверенней.

– На десять счётов… хотя не, давай на пять. Раком не пяться, просто отсчитай и оборачивайся… ну, всё как тогда. Давай, пошёл!

Слава кивает в третий раз, плавно встаёт – и почти беззвучно отступает в темноту.

Не выдержав, Андрей на мгновенье оборачивается за ним.

Коридор тянется дурную бесконечность – длинный и прямой, как рельса.

Не хватает только мигающей лампочки в дальнем конце, мусоропровода и рядов квартирных дверей…

И той недостижимой сейчас беззаботности двух фанатов пейнтбола, чьей самой большой проблемой было очередное поражение от местной команды-«элиты», «Кондоров». Никакой стрелковой секции даже в перспективе ещё не маячило.

Да и сам тир если и существовал тогда, то только в планах Алексея Юрьевича… ну и Глебкиного отца, Глебыч как-то говорил, те вдвоём это всё задумывали.

…Коридор длинный и прямой, как рельса. Стены в результате последнего ремонта выкрашены нежно-зелёным, и их цвет, вкупе с мигающей у мусоропровода люминесцентной лампой, изрядно Андрюху раздражает.

Как и вся ситуация.

– Не работает эта твоя методичка, Слав! Хрень какая-то получается. Так, Витька, кыш на исходную! Давай-давай! Не подслушивай!

Соседский пацан-второклассник с видом гордо-небрежным удаляется к лестнице. Ну да, приятно чувствовать свою незаменимость для двух «старших». И водяные ружья им подогнал, и условного противника изображаешь, и вообще – жизнь кипит! Будет, чем одноклассникам хвастаться!

Ну и, опять-таки, мороженное посулили. А лето сейчас жаркое…

Самим «старшим» уже не до него.

– Славян! Вот ты чё не стрелял?

– Куда?! – возмущается Славка. – Сначала ты мне весь обзор своей… могучей спиной закрывал, а как я высунулся – этот… мокродел меня и порешил!

– Ага, замочил… причём натурально. Так! Где там твои картинки?

Славка с готовностью достаёт из кармана телефон, вытирает подолом футболки мокрый экран и открывает методичку.

«Тактика действия боевых двоек при зачистке помещений», – гласит заголовок.

Андрюха ещё раз просматривает раздел, на сей раз глядя не только на картинки, но и на подписи к ним.

– Блин, так это ж ваще «действия групп зачистки при проверке этажа»! А прикрывать их, вон, должна щитовая группа – из щитовика с АПСом и трёх автоматчиков… Это для ментовских спецназеров, а у нас ни тут, ни на полигоне щита нету! Ты мне чё подсовываешь, Слав?

– Чё нашёл, то и подсовываю… Там про щитовика в самом начале сказано было, но ты сразу промотал «много букв», – хмыкает Славка. – Ты дальше-то полистай. Без щита тоже варианты есть.

– Не учи учёного… Ща. Во. Оно?

Слава бросает взгляд на страничку:

– Оно, вроде.

– Так. Ага… Тут понятно… Ага. Тогда так. Давай я по правой стороне, ты по левой, и когда эта мелочь выпрыгнет – мы его разом и из двух стволов и того… замочим!

В ответ на этот гениальный план Слава пожимает плечами:

– Ну, давай!

И опять длинный и прямой коридор, и опять за поворотом на лестницу засел «условный противник» в лице Витьки. Только не нервирует больше Славино сопение с затылок – друг так же тихонько крадётся по соседней стенке. Шаг, ещё шаг…

Заинтригованный тишиной Витька осторожно выглядывает в коридор – и слегка зависает, увидев сразу две цели.

– Огонь! – командует Андрюха.

– Вода! – ржёт Славян.

Витька ожидаемо огребает сразу из двух стволов – и в ответку, растеряв всю серьёзность, с радостным визгом начинает поливать от пуза. Андрюха со зловещим хохотом бросается вперёд, Слава следом…

Где-то через пару минут Славка вдруг решает, что вдвоём на второклашку как-то несправедливо – и коварно меняет сторону.

– Ах ты ж предатель! – Андрюха переключается на него и тут же огребает от Витьки.

– Мочи его, мочи, – хохочет Славка, отступая под прикрытие мусоропровода. – Он же хотел тактикульности и сурового хардкора!

– Да не люблю я хардкорщину!

Вакханалию на лестничной площадке, куда Славка с Витькой в итоге загнали мокрого до нитки Андрея, прерывает появившаяся Ба.

Нет, появление нового человека на ТВД («театре военных действий») Андрюха замечает – и от бабушки вполне успешно уворачивается… но не учитывает бабушкину реакцию.

То есть реакцию здорового человека, мимо которого проносится что-то вопящее, мокрое и поливающее всё вокруг из водяного ружья.

Бабушка шарахается в одну сторону, салатница, которая была у бабушки в руках, летит в другую… Андрей бросается салатнице наперерез и почти успевает подхватить, но посудина выскальзывает из мокрых рук.

Андрюха зажмуривается в ожидании неизбежного… Вот только звук удара какой-то пластмассовый и глухой.

Осторожно приоткрыв левый глаз, Андрей понимает, что салатницу успел подхватить Славка. А звук – от выроненного им водомёта.

Пронесло!

– Андр-рей! – с рыком, достойным разъярённой медведицы, хрупкая Ба вдруг ка-ак хлопнет внука по макушке выхваченным из-за пазухи полотенцем. Вот как будто специально для этого полотенце и таскала. – Ты чего под ноги ки́даешься?!

Хлоп!

Это скорее не больно, а смешно.

– Я Иркину салатницу чуть не разбила!

Хлоп!

Андрюха старается не расхохотаться, уж больно потешно-грозный вид у Ба. Агитплакат «Не пугайте бабушек!».

– Ты бы её мне клеил, что ли?

Хлоп!

А вот взял бы – и склеил, делов-то…

– Хорошо, Славка поймал!

Хлоп!

– Спасибо, Слав… – Прервавшись, Ба благосклонно принимает из рук Славки салатницу, перехватывает её поудобней под мышкой… и тут Славяну тоже прилетает полотенцем, уже скорее ритуально: – А это за компанию! Чтоб необидно было моему шалопаю, значит!

Друзья, переглядываясь, с покаянным видом чешут ушибленные макушки. Ба пытается сохранить суровый вид хотя бы полминуты, но почти тут же хмыкает, обратно превращаясь из разъярённой медведицы в хрупкую бабушку, и с комментарием «Да ну вас, хулиганьё!» – удаляется, небрежно закинув полотенце на плечо тем же жестом, каким, наверное, Илья Муромец булаву после боя закидывал.

Витька за время «экзекуции» успел незаметно слинять, чтоб не попасть под горячую руку.

«Блин… ну как маленького!» – Андрюху очень долго… секунд десять обуревает, какая-то жгучая, хоть и несерьёзная обида. Ба он любит, и хлопала она невесомо-ритуально, но… но…

– Алё! – выводить Андрея из дум тяжких окрик Славяна. – Хватит образцово-показательно страдать, уже не видит никто!

– Да ну тебя! – отмахивается Андрей. И вдруг торжествующе ухмыляется: – Ладно, фигня-война… а схема-то – рабочая! Витьку мы таки – замочили!

Славке нужно ещё несколько секунд, чтобы переключиться и вспомнить, с чего всё начиналось, но потом он, почесав многострадальную макушку, энергично кивает:

– Рабочая! То-то Витёк прифигел, когда нас обоих разом увидел!.. Только, это… Андрюх, тут проблема. Неудобно одновременно красться – и целиться.

Андрюха думает недолго:

– Может, по очереди? Ну, там, ты пару шагов, я… Хотя нет, пару шагов – мало. Давай хотя бы шагов по десять. Один идёт, второй контролит. – Он поспешно листает файл. – О, смотри, точняк! Именно по десять шагов. Кстати, и отступать так же можно. И двигаемся, и сектора друг дружке не перекрываем…

– Десять шагов… – Слава окидывает скептичным взглядом коридор.

– Давай-давай, – торопит Андрюха. – Пока никого нет, и Витёк за своими водомётами не прискакал… и мороженным, которое мы ему пообещали.

– ТЫ ему пообещал!

– Мы, мы… Мы же – команда, Слав! Так что бери. – Андрей суёт Славке в руки водяное ружье, – и на исходную. Хотя не, давай сразу отступление попробуем. На десять счётов, помнишь?

– Да не дурак… Запомнил. Десять шагов я, десять шагов ты, один идёт, другой прикрывает.

– Именно. Ну, давай! Пошёл! Считай вслух для начала, чтоб не сбиваться, ладно?

– Ладно! Иду. Десять, девять, восемь…

Обратный отсчёт. Кир

Двадцать пять, двадцать четыре, двадцать три…

Шаг за шагом, метр за метром – плавно отступают, как по учебнику. Коммандос, блин-на! Гордиться можно.

Вот только хочется не гордиться неожиданными педагогическими успехами, а взвыть, кинуться вперёд, к ним, обоих за шкирку – и бегом назад!

Но Кир стоит, не шевелясь, изредка вспоминая, что надо вдохнуть или, наоборот, выдохнуть, и смотрит даже не на эти два смутных силуэта, а на очерченные лучами фонариков фигуры в том конце коридора. И считает, ловя переферийкой каждый шаг парней: девятнадцать, восемнадцать, семнадцать…

Мир повис на тонком волоске «только бы не».

Только бы грабители не повели фонариками в эту сторону, только бы Андрюха со Славой не споткнулись… Только бы самому не пропустить момент, если придётся открыть огонь.

Если.

Двенадцать, одиннадцать, десять…

От напряжения пульс колотится в каждой жилке – в висках, на шее, в подушечке замершего на спуске пальца.

Семь, шесть, пять…

Кир делает осторожный шаг назад, давая парням по очереди нырнуть за угол, в относительную безопасность. Не поворачивая головы, продолжает отсчитывать с монотонностью, отработанной часами занятий под таймер: три, два, один…

И тут выдержка летит ко всем чертям, и Кир рывком бросает себя назад и вбок – следом за парнями. Обхватить обоих за плечи, встряхнуть, убедиться: живы!

…И чуть не получает пистолетом в глаз от нервно дёрнувшегося Андрюхи. Викинг – железяка тяжёлая и ребристая.

«Спокойно, Маша, я Дубровский!»

Где-то за его спиной луч света на мгновенье просвечивает коридор – так быстро, что глаз не успевает ничего поймать. Те, в коридоре, что-то заметили?

Ладно, пора убираться отсюда…

Назад в туалет, в тир, наверх, к Нате (как она там?!), к Глебке (Алексей Юрич убьёт, точно убьёт, что Кир бросил «золотого мальчика» без присмотра!), к Пикачу… Чтобы всё закончилось, окончательно закончилось, и никто больше не рисковал.

– Давайте внутрь, – подталкивает Кир парней. – Быстро, быстро, не тупим!

Они один за другим ныряют в дверь, но сам Кир замирает на пороге. Ставшие вдруг громче голоса в коридоре не дают покоя.

– Андрей! Оттягиваетесь со Славой в тир, на столы, понял? Я сейчас проверю ситуацию – и за вами.

– Но, Кир…

– Я быстро, – кивает Кир.

Перехватывает пистолет и тихо возвращается к повороту коридора.

Вроде замолчали…

Интересно, это хороший знак – или наоборот?

…Кир ещё додумывает этот вопрос, делая последний шаг, – а потом всё летит чехардой.

Коридор опять заливает светом фонаря, Кир дёргается назад, возмущённый женский голос резко выдаёт:

– Охренел?! Вот давай я ща тебе фонарём по глазам!

Откуда-то из-за поворота доносится… торопливый топот?

Кто там?!

– Да там движение было!

«Чёрт, вот парни по коридору в полный рост топали – вам хоть бы хны, а я просто из-за угла высунулся!»

– Нервы там твои были, долбо… – Конец фразы тонет в очередном грохоте из аварийного штрека. Ба-бам, ба-бам, ба-ба-ба-бам…

Вот только Кир чётко слышал за мгновенье до него скрежет металла по полу – где-то там, позади, где никого не должно быть!

Грохот стихает, секунду ничего не происходит… а потом звенящую тишину прорезает вскрик.

«Нато?!»

На этот раз вспышка света ударяет Кира по глазам. Он шарахается назад и вбок, в дверной проём, чуть спотыкается на порожке, поворачивается прикрыть дверь…

БДЫЩ!

Выстрел ударяет по ушам кувалдой. В глаза летят щепки, что-то чиркает по щеке, вату в ушах пробивает хруст стекла… и в воцарившейся темноте Кир почти кожей чувствует, как на волосок от него пронеслась смерть.

Его собственная смерть. Злая, нелепая и непредсказуемая, как любой рикошет.

Парой сантиметров правее – и…

Это ощущение обжигает, пугает и пьянит. Кир захлопывает дверь и врубает Глебов фонарь.

Несколько секунд все пытаются проморгать зелёные пятна в глазах. Бледный Слава, похожий сейчас на утопленника, растерянный Андрюха… Кир ловит в треснувшем зеркале и своё отражение – взъерошенное, хмельное, чёрно-белое, как старая фотография.

«Интересно, где я посеял очки?»

Кир не помнит этого – напрочь.

И тут ватную тишину нарушает озадаченный Славин голос:

– Андрюх… у тебя дырка в куртке… вон, на боку.

А следом – изумлённый голос задирающего край футболки Андрея:

– Пацаны! Я, походу, маслину словил… – Он делает резкое движение пальцами, словно что-то вытаскивает из тёмного пятна у себя на боку, и добавляет всё с тем же детским удивлением: – О, выдернул!

И Кира под дых ударяет понимание.

Пуля не просто просвистела мимо него. Уже на излёте она всё-таки нашла свою жертву.

И вот этот кусочек металла в вымазанных чем-то красным Андрюхиных пальцах – она и есть.

А «что-то красное»…

Первым в себя приходит Слава. Сдёргивает рубашку и, скомкав, вжимает в рану, из которой течёт тёмно-красная струйка.

– Андрюх, ветровку снимай, – подскакивает следом Кир. – Аккуратненько, Слава, помоги ему рукава вынуть… И футболку тоже, давай её сюда.

Пачкаясь в чужой крови, он пытается соорудить из футболки импровизированную повязку, ну руки дрожат, как у пьяницы. В сознании застряли Андрюхины глаза, огромные, круглые, как пять рублей.

И забивающий ноздри тот самый железистый запах.

Неожиданно спокойный Слава оттесняет инструктора:

– Дай я.

– В тире аптечка должна быть…

Там, за дверью, что-то визгливо выясняют чужие голоса, постепенно затихая, и тут Кира снова нагоняет мысль: кого заметил тот «стрелок»? Скрежет-грохот-вскрик-выстрел…

Нато.

Мысль абсурдна, но Кир готов поклясться, что это был Натин вскрик!

Голоса Славы с Андрюхой как-то блёкнут и отступают. Сунув фонарь Андрею в руки, Кир выскальзывает в пустой коридор.

…В сторону его толкает скорее чутьё, чем разум, и поэтому он не летит на пол, сбитый бегущей Натой с ног – а бросается следом в отчаянной попытке перехватить.

Ничего не замечая, Ната вылетает из-за угла, и только тут Кир хватает её за плечо, поспешно зажимает рот:

– Чш-ш! Тише. Это я, я…

Он убирает ладонь, и Нато еле слышно выдыхает:

– Кир? – А потом перехватывает его руку: – Кровь?!

Что она там разглядела впотьмах-то!

– Не моя, – чуть слышно поясняет Кир. Сердце колотится как сумасшедшее.

Рука у Наты такая ледяная, что прикосновение обжигает. Кир накрывает её пальцы свободной рукой, чуть сжимает… Нато дрожит всем делом, задыхаясь, и грудь вздымается так часто, что кажется, там, внутри, мечется, толкается что-то, пытаясь вырваться.

– Давай сюда. – Кир тянет Нату назад, за угол, в ту иллюзорную безопасность, когда их хотя бы НЕ УВИДЯТ. – Давай, ну же, не стой столбом, сейчас те вернутся…

Проще реальный столб уговорить. Оцепеневшая Нато повторяет:

– Кровь… – И, вздрогнув всем телом, почти кричит шёпотом: – Дашка! Где Дашка?!

Стройная картинка мира «мы сейчас с парнями вернёмся в наш тир, там Нато, Глеб и Пикачу – и всё будет ок» рассыпается в труху. Кир не переспрашивает очевидное «А что, Дашка разве не наверху?» – он только смотрит, как постепенно, словно в замедленной съёмке, распахиваются Натины глаза, кривится рот… И чувствует, как внутри Наты набухает, нарывает истерика.

Смертельно-опасная, потому что в любую секунду в коридор кто-то выглянет – из тех, что засели в аварийном штреке.

Почему на курсах инструкторов по практической стрельбе не учат, как останавливать женскую истерику? А пистолетной рукоятью по темечку – и затащить за угол тушкой – прокатит?!

Адреналиновый хмель ещё бродит в крови. Наверное, это из-за него Кир не находит ничего лучше, как притянуть Нату к себе, обнимая, наклониться и – накрыть своими губами её, приоткрывшиеся за мгновенье до крика.

Он думал, Нато отпрянет. Ну, там, здоровая реакция здорового организма, всё такое.

А она обмякла – и ответила.

И мир поехал куда-то по кругу, адреналин вскипел, сшибая последние предохранители в голове, свет в глазах выключили и время остановилось.

…В сознание Кир возвращается рывками. В коридоре всё по-прежнему – полумрак, пустота, тревожные отзвуки чужих голосов. По венам толчками бежит кипяток, воздуха не хватает – Кир только тут вспоминает, что человеку нужно дышать.

«В вашем адреналине крови не найдено».

Он чуть отстраняется и делает глубокий вдох, запрещая себе хоть как-то комментировать происходящее.

Нато, враз обессилев, утыкается ему куда-то в шею. И плачет.

Несколько очень-очень долгих секунд Кир стоит тем самым столбом, обнимая девушку, и только дышит, старательно пытаясь справиться с адреналиновым – и не только – ударом по организму.

Он ведь взрослый, умеющий держать себя в руках инструктор. «Грёбаный Макаренко-младший». А Нато – просто подопечная, курсантка. Просто…

Но нет, всё совсем не просто!

Давно уже не просто.

Целую вечность в темноте этих проклятых тиров и коридоров и ещё немножко до этого.

…И тут случается то, что и должно было рано или поздно произойти. Особенно если достаточно долго торчать посередь коридора, бросая вызов здравому смыслу и закону подлости.

Коридор заливает светом фонаря.

Нато стоит спиной, уткнувшись Киру в шею, поэтому ничего не замечает, а Кир, сощурившись, в молчании смотрит на далёкую фигуру с фонариком в руках, вынырнувшую только что из аварийного штрека.

Должно быть страшно, но весь страх куда-то враз выкипел.

Фигура опускает фонарик в пол и становится видна чуть лучше. Кажется, та самая баба. Мягко говоря – охреневающая от увиденного.

В полной тишине Кир, продолжая прижимать к себе Нато левой рукой, правую опускает и мягким движением вынимает из кобуры браунинг.

Это, конечно, глупо. И опасно. И…

Баба – увидев, угадав движение, – внезапно поднимает ладонь: не стреляй!

А потом разворачивается и ныряет обратно в штрек.

И в этот момент Нато отстраняется и, моргая, еле слышно спрашивает:

– Кир, а что прои…

Кир не даёт ей договорить. Сунув пистолет в кобуру, тянет девушку за угол и дальше, в туалет, закрывает дверь, испытывая лёгкое чувство дежавю… и, повернувшись, выдыхает ошарашено:

– Глеб?!

Мальчишка ойкает, оборачиваясь, но Кир только машет рукой:

– Да ты бинтуй, бинтуй.

Слава с Глебкиным фонарём подрабатывает фонарным столбом, Пикачу держит взрезанный перевязочный пакет, а Глебушка и впрямь старательно бинтует Андрюхе живот. Передвижной медпункт, блин.

Даже ветровку Андрюхину кто-то заботливо поднял и повесил на стенной крючок.

«Цирк уехал, клоуны остались…»

Тут из ступора выходит Нато:

– Даш?!

– Ой, так это ты была?! – Девчонка осторожным движением перемещается за Глеба. – Я так и думала!

– Где я была?

– Ну, в коридоре… когда мы с Глебом в оружейке… ну, я так и думала, что это ты топала!

– Эй, хватит! – шёпотом рявкает Кир.

– Я топала?!

В тонкой щёлке между дверью и полом вспыхивает луч света – кто-то опять просвечивает коридор.

– Нато, блин!

– Ну не как слон, конечно, но…

– Даш, ножик дай, – вдруг просит Глебка, и Пикачу (незатыкаемая Пикачу!) замолкает на середине фразы и поспешно вкладывает ему в руку «парамилю».

Глеб наконец старательно завязывает бинт и, оглядев, констатирует:

– Готово. Андрей… ты как?

– Да живой… вроде.

– Отлично, – перехватывает инициативу Кир. – А теперь давайте-ка по порядку… – Он хочет потребовать от каждого объяснений, какие черти их сюда принесли, но вдруг понимает, что этому как-то не время.

То, что они с той бабой не устроили дуэльную стрельбу в коридоре, никак не означает, что в аварийном штреке сидят все сплошь белые и пушистые, к которым можно прийти и сказать: «Хэй, мужики, давайте договоримся!»

Точнее, прийти-то можно… но как там было сказано: «Нету человечка – и проблем нету!» – так, кажется?..

Кир вздыхает и говорит:

– Короче, хорошая новость: мы все вместе и все живы. Плохая: те, – выразительный кивок в сторону коридора, – уже в курсе, что мы здесь. Нас с Нато один из них успел заметить.

– Значит, они ща сюда ломанут? – Андрей, стараясь не морщиться, осторожно натягивает ветровку.

Вместо ответа Кир переводит взгляд на Глебку:

– У тебя ещё обезбол есть?

– Ага, ещё одна таблетка. Лучше бы шприц, конечно, но шприца нету… И, это, Кир…

– Чего? Андрею дай.

– А ты говорил… ну, про ногу…

– Глеб! – шёпотом рявкает Кир. – Допросишься, блин, у меня! Ей-богу допросишься! Таблетку Андрею давай!

Глебка послушно выколупывает из таблетницы вторую капсулу и отдаёт Андрею. Андрей, зажав её зубами, чуть откручивает кран умывальника и запивает из горсти. Журчание тонкой струйки воды по трубам кажется рёвом водопада.

Кир дёргается, снова оглядывается на дверь… нет, за ней пока тихо.

– Хорошо, – кивает он, поворачиваясь обратно. – Тогда поехали дальше. Нет, не думаю, что они сюда ломанут. Ну, если смотреть логически… Они же считают, наверное, что мы засели прям за поворотом, а тогда получается дурацкий коридорный шутер в две стороны, оно им надо? Они надеются вскрыть аварийку и свалить без следа на поверхность. И рано или поздно у них это получится, аварийка хоть и заложена кирпичом, но рабочая.

– Ага, там просто надо знать, где ломать, – подтверждает Глебушка со знанием дела.

Эксперт, блин. Может, ещё сходишь в аварийный штрек и подскажешь, по какому кирпичику постучать?

А что, на поверхность-то всем хочется…

Господи, что за бред в голову лезет!

А Пикачу вдруг озвучивает с самого начала витающий в воздухе вопрос:

– А… что там, на поверхности?

Так, глубо-окий вдох, пла-авный выдох.

– Да всё в порядке, – говорит Кир твёрдо. Допускать сомнения в этом нельзя. Для собственного психического здоровья.

«Медленно ракеты уплывают вдаль… Да ну нахрен, от любого взрыва нас бы та-ак тряхнуло!»

– В общем, велик шанс, что они к нам сейчас предпочтут не лезть. Они ведь тоже ни разу не спецназ. А если вскроют аварийку и уйдут… ну, значит, и мы там уйти сможем. После них.

Если честно, перед собой – Кир себе кажется трусом.

Но он же инструктор. Он же отвечает за всех и вся. Андрей ранен, Дашка поцарапана, Слава зелёный, как забор в армии… Они просто должны выжить и уцелеть! А как это называется… точнее, как выглядит со стороны – совершенно неважно!

– То есть мы просто оттягиваемся наверх? – медленно, словно проверяя на вкус слов, спрашивает Слава, направляя шурфайр в пол. – И сидим там, пока… не надоест?

Нет, он, вроде, Кира не осуждает. Но смотрит почему-то на Андрея.

Кир ловит себя на том, что ему тоже почему-то хочется посмотреть на Андрея. После всего случившегося тот воспринимается скорее напарником, чем подопечным.

Но Андрей растерянно молчит, и тогда Кир спрашивает Славу в лоб:

– А ты хочешь продолжить свои… приключения?

Вопрос опасный, но уж очень хочется расставить все точки над ё.

Слава, пряча взгляд, молча мотает головой.

– Кир, а если мы… – наконец подаёт голос Андрей, но тут с удвоенным энтузиазмом возобновляется грохот в аварийном штреке, и все замолкают, пережидая.

Пользуясь этой паузой, Кир оглядывает ребят. Вроде всё те же привычные по тренировкам рожи… но в Андрее поубавилось самоуверенности и проклюнулась несвойственная ему задумчивость; Слава ушёл ещё глубже в себя… и одновременно с этим словно с облегчением расправил плечи; Пикачу и Глебка держатся вместе, ловя взгляды, слова и случайные-неслучайные прикосновения – было два испуганный, каждый по-своему, ребёнка, а теперь что-то единое, более спокойное, более уверенное и капельку более… взрослое.

Нато… На Нато Кир просто смотрит – и видит впервые в жизни. Со всеми этими её выбившимися из хвоста непослушными прядками, веснушками на носу и вопросом в глазах.

Выводы по увиденному он пока что не готов озвучить даже себе.

Но по-прежнему чувствует на губах призрачный вишнёвый привкус.

В который раз нервно оглянувшись на дверь в коридор – отсвет в щели под ней в самом деле мелькнул или почудился? – Кир жестом командует всем оттянуться для начала хотя бы в винтовочный в тир. Хватит искушать судьбу… Конечно, он сам только что красиво и логично объяснял, что грабителям ломиться сюда смысла нет, но лучше всё-таки иметь пару лишних секунд и возможность говорить не шёпотом. А то мало ли.

Гермозатвор тоже не имел особых шансов вот так взять – и закрыться.

Тем более – отрезав от внешнего мира и секцию, и грабителей.

…В тире устраиваются на всё тех же столах, где полвечности назад Кир с Андреем обсуждали Славину биографию. Внутреннюю дверь в туалет оставляют открытой, чтобы контролировать ситуацию. Мало ли. Мало ли…

Отобрав у Славы фонарь, Кир ставит его на стол лампой вниз: так свет пробивается между «зубчиками» окаёмки, мягко рассеивая темноту – хватает, чтобы видеть друг друга, но со стороны даже не поймёшь, что это.

Несколько секунд все молчат. Кир запрыгивает на стол рядом с фонариком, Нато пристраивается рядом – он не возражает.

Совсем не возражает.

И когда она осторожно прислоняется к его плечу – тоже.

– Кир… – внезапно подаёт голос Слава с очень странным выражением лица. – Нет, я знаю, что был не прав. Честно. Поступил, как последний козёл, и… – Он бросает взгляд на Андрея и сглатывает. – Но… но мы правда их вот так вот просто… отпустим?

Все как по команде переводят взгляд сначала на Славу, потом на Кира.

– Нет, я не хочу… продолжить, – поспешно добавляет Слава. – Но просто сидеть и ждать, пока эти уйдут с грудой оружия в город, и знать, что мы ничего не сделали… Нас же тут шестеро. Неужели нет способа как-то… помешать им?

Глебка порывается что-то сказать, но смотрит на Кира и закрывает рот.

Кир снова обегает взглядом всю команду – он уже не может называть их просто «секцией» и даже шутливой «стрелкотнёй» не хочет – и прикрывает на секунду глаза, собираясь с духом.

Давай, Макаренко-младший. Хоть в этот раз не облажайся!

Не надо гнать заумь. Честность и ещё раз честность.

– Знаешь, что я сейчас больше всего хочу, Слав? Загнать вас всех наверх, запереть в нашем тире – правда, как показала практика, чёрта с два вас это удержит. Но допустим! Запереть вас в безопасности, прихватить пяток снаряжённых магазинов – не спрашивай, где я их найду, если браунинг на секции один, мой, и у него магазинов всего два! Отберу у Андрюхи викинг, к примеру… Короче, вот прям очень хочу собраться – и со спокойной за вас совестью отправиться поиграть в Рэмбо пополам с Судьёй Дреддом. «Я здесь закон» и всё такое. Всегда был большим поклонником Сталлоне… А знаешь, что меня останавливает?

«Здравый смысл меня, блин-на, останавливает! Здравый смысл!»

Глебка снова открывает рот – и снова закрывает, не сказав ни слова. Слава молчит. Все молчат… и внимательно слушают.

Как похоже – и не похоже – на тот его монолог, до гермозатвора!

А главное отличие, не задуманное, не специальное, родившееся в тот момент, когда Кир начал говорить… Он не хочет их сейчас ничему научить, ничего показать, наставить на путь истинный. Ему просто хочется, чтобы они его услышали.

Ему просто надо выговориться.

– Останавливает меня то, что я, к моему огромному сожалению, не Сильвестр Сталлоне. И вокруг не бегает съёмочная группа, и никто на больших экранах не увидит блокбастер «Жизнь и замечательные приключения Кирилла Макаренко». Не будет хлопушек с воплями «снято»… и разойтись по домам не получится. Понимаешь, дело тут даже не в том, смогу ли я всех тех совсем нам не товарищей перестрелять и не словлю ли пулю в ответ – вот прям сейчас мне, в принципе, кажется, что помереть-то в таком крутом деле вполне себе не страшно… Хотя в глубине души я знаю, что это мне только кажется. Потому что смерть – штука очень неприятная, просто до определённого момента мы в неё попросту не верим. В свою собственную окончательную смерть.

Кир замолкает, переводя дыхание. Воспоминания мешаются в голове – кровь на Дашкиной щеке, россыпь автоматных гильз на полу, вопросы следователя и Андрюхино растерянное: «Пацаны! Я, походу, маслину словил…»

То, старое осознание: войди Кир – рядовой Макаренко – в курилку парой минут раньше…

И свежее, до сих пор прошибающее дрожью: пройди срикошетившая пуля парой сантиметров правее…

Открой та баба огонь в коридоре…

Если бы, если бы, если бы.

– Окей, – неожиданно хрипло продолжает Кир. Пытается откашляться, но голос всё равно подводит. – Допустим! Допустим, я не словлю в перестрелке пулю, всех перестреляю, молодец такой, Рэмбо от зависти плачет в уголочке… а дальше что? Там, на экране, всё просто: «Mission completed, you win, next level?» – я молодец и победитель. А в реальном мире это знаете, как называется? «Превышение пределов необходимой самообороны», в случае трупа на выходе наказывается лишением свободы до двух лет, если мне память не изменяет. А тут трупов будет – много, а самообороны… не очень. «Предумышленное убийство двух и более человек» мне вряд ли заявят, конечно, да и у Алексея Юрьевича, я надеюсь, есть какой-нибудь хороший знакомый адвокат, но увидите вы меня всё равно нескоро. И никакую секцию после такого я, понятное дело, вести уже не смогу. Впрочем, секции тут тоже больше не будет – как только всплывёт, что у нас тут крупнокалиберные пистолеты и прочие нарушения правил организации детско-юношеских стрелковых клубов… Классная перспективка, да?

Кажется, эту тишину можно резать ножом и ломтями раскладывать на хлеб. Даже в коридоре больше никто не долбит стену.

– Потому что в этом мире, к сожалению или к счастью, закон – не я и не абстрактная справедливость, а УК РФ и ему подобные кодексы. А закону, знаете ли, плевать.

– Глупый закон, – бурчит, не выдержав, Дашка.

Кир с кривоватой усмешкой кивает.

– Иногда – да. Особенно когда не исполнятся. И если от всех этих «глупых» законов отказаться, всем вместе, разом – в пользу силы и справедливости… возможно, со временем вокруг и впрямь этой самой справедливости станет больше. И ответственности, наверное, тоже. Вот только людей жить в этом дивном, новом, умытом кровью мире к тому моменту будет гораздо меньше, и кто эти люди будут – вопрос отдельный. Боюсь, до этого не доживём ни вы и ни я… Не доживут старики. Не доживут чьи-то младшие братья-сёстры.

Тут уже дёргается Нато. Кир ловит фонарь, не давая ему завалиться на бок, и продолжает:

– Права сильного – что может быть справедливее, действительно? Только справедливость получается бессмысленной какой-то. Бессмысленной и беспощадной. Так что я бы не торопился, пожалуй…

Дашка потерянно молчит, переводя взгляд с Глеба на Нату.

– А пока законы существуют, – продолжает Кир, невольно повышая голос, – помните о том, что отвечать вы будете по ним. И с того момента, как взяли в руки пистолеты – отвечать вдвойне… Это тоже, знаете ли, разновидность ответственности за оружие. – Он заставляет себя смотреть на ребят, не отводя глаз: вот он я, услышьте меня, поймите меня! – К которой тоже надо быть готовым. Не в том смысле, чтоб заранее адвокатом обзаводиться, а чтобы просто включать голову там, где хочется думать чем-то другим… Хотя адвокат в нашем случае, тоже, конечно, пригодился бы.

У него вырывается нервный смешок.

– Но, Кир! – Глебка вскидывает на него растерянный взгляд. – Папа с Алексей Юричем…

– Дело не в этом, Глеб, – качает Кир головой. – Я сегодня уже который раз пытаюсь донести до вас простую штуку… только каждый раз выбираю какие-то дурацкие слова. Просто поймите: я не могу принимать некоторые решения, потому что я отвечаю за себя, вас и всю нашу «стрелкотню» как явление! Перед законом. Перед совестью. Перед вашими родителями… Перед вами самими. Я эту ответственность взял – и я её понесу, в любом случае. И мне хочется верить, что вы меня… понимаете. Что вы разделяете со мной эту ответственность.

В память лезет подпись к гравюре с войском, построившимся для битвы, и спускающимся с неба ангелом.

«Эй, мужики, я не понял, какое слово в заповеди “не убий” вам непонятно?!»

Действительно, блин… Почему люди так любят всё усложнять?

– А ещё, – вырывается у Кира прежде, чем он вообще соображает, что говорит, – трупы, уж поверьте на слово, весьма неприятное… зрелище. Незабываемое.

В молчании, повисшем после этой фразы, Нато лезет в карман и вытаскивает свою электронную сигарету. Закуривает, резко выдыхает мгновенно растаявший пар с вишнёвым привкусом. Повисает в полумраке оранжевый «тлеющий» огонёк.

Кир с безмолвной просьбой протягивает руку, и Нато вручает ему вторую сигарету.

Осторожный вдох… С чуть ощутимым «тынц» на кончике этой сигареты тоже загорается лампочка – так внезапно, что Кир дёргается. Киберпанк, блин, который мы заслужили!

Абсолютно химический ментол горчит на языке, но мозги прочищает.

И отгоняет тот смрад из воспоминаний – пороха, крови… и всего остального.

…Так они и сидят с Натой на столе и курят. Остальные стоят рядом.

Переваривают сказанное.

Что они поняли, что услышали? Наверное, каждый – что-то своё.

Киру тоже хорошо бы переварить всё то, что сейчас им наговорил, но в голове застряло вон то дурацкое в своей истинности «какое слово в заповеди “не убий” вам непонятно?»

Как же любят люди всё усложнять и портить!

А потом Нато вдруг выключает свою сигарету и резко спрашивает:

– А зачем нам вообще по этим… грабителям стрелять? Если нас шестеро и…

– Потому что они стреляют первыми, – мрачно отзывается Андрей. – Почему-то исключительно в меня.

…Дверь из коридора в туалет с треском распахивается.

Мироздание мрачно хохочет: «А вот это мы сейчас проверим!»

Там, где стреляют. Дашка

Всё происходит так быстро, что Дашка едва успевает понять, что это было.

Вот вроде только что стояли вокруг Кира с Натой (с ума сойти, Ната прям в открытую курит, а не шифруется, как обычно!), а потом на пороге туалета появилась залитая светом фигура, Глеб дёрнул Дашку за плечо куда-то в бок, из-под обрушившегося на пол стола, и воздух загрохотал выстрелами – сначала далёкими, а потом, в ответ, прямо над ухом.

Которые без наушников вколачивают барабанные перепонки прямо в мозг!

Глебкин фонарь катится по полу, периодически стегая лучом света прямо по глазам, слепя наравне со вспышками выстрелов.

После третьего выстрела Глеб пытается рвануть к оружейке с воплем: «Пулемёт!» – но теперь уже Дашка дёргает его вниз, на пол. Нельзя бегать под огнём, бака!

Хочется стать маленькой-маленькой и совсем плоской, чтобы на полу даже видно не было.

Рядом падает ещё кто-то, кричит еле слышно Славиным голосом: «За стол давай! Ниже, ниже!» – и, сграбастав Дашку прямо за ворот футболки, буквально затаскивает её под хлипкое укрытие обрушенного стола.

Кажется, Кир ещё тогда, наверху, у них в тире говорил так делать: обрушить стол… и прикрывать Глеба!

Где Глеб? Он же только что рядом отстреливался!

Дашка пытается разглядеть хоть что-то, но фонарь то ли вырубился, то ли укатился, другой фонарик, который в дверях светил, тоже погас – и вокруг раскинула свои щупальца полная темнота.

Но бояться её никак нельзя и вообще некогда!

Грохот выстрелов стихает под чей-то пробивающийся сквозь вату в ушах вопль:

– Мля! Они здесь засели!

А материться нехорошо! И по детям стрелять тем более!

Стряхнув дурацкое оцепенение, Дашка хватается за свой зигзауэр, делает вдох и, высунув руку из-за стола, стреляет куда-то в сторону голоса. Раз, два, три… Пистолет дёргает, словно он изо всех сил пытается вырваться из непривычного однорукого хвата.

Странные слова Кира – про ответственность, справедливость и умытый кровью мир – проносятся в голове алым вихрем. «Ответка» прилетает с такой силой, что щепки от верхнего края стола летят во все стороны.

Это на её выстрел так?!

– Они наступа-а!.. – доносится уже еле слышное.

БАХ!

Крик обрывается на середине.

Дашка роняет зигзауэр и испугано спрашивает, пытаясь перекричать собственную глухоту:

– Ой, я… я его не убила?!

– Даже не задела, – отзывается Кир очень странным голосом откуда-то спереди. – Он в коридоре уже орал.

Кир был впереди? А она стреляла?

А угол безопасности?!

«На войне “угла безопасности” не существует! Как и вообще – безопасности…»

То есть… это война? Настоящая война – она вот такая? Когда ничего непонятно, хочется стать маленькой и плоской, Глеб куда-то исчез…

А ещё у Андрея там, под бинтом, самая настоящая кровавая дырка.

Во время перевязки Дашка свой страх не показывала, конечно, но… та дырка так и стоит перед глазами. И кровь, которая не сочится, как из обыкновенной ссадины, а ТЕЧЁТ. Почти чёрной в свете фонаря струёй.

И это так вопиюще неправильно, что внутри всё сжимается в один комок.

…Кто-то – кажется, всё тот же Слава – опять хватает Дашку за ворот и дёргает, на сей раз вверх:

– Давай, вставай.

Ноги почему-то норовят подогнуться.

– Даш? – ещё кто-то осторожно берёт Дашку за плечи, не давая упасть.

– Онэчан? – вырывается жалобно.

– Живая?

– Вроде… ой, я пистолет потеряла! А фонарик… то есть, телефон сел…

Ната зажигает фонарик на своём телефоне и, подобрав, вручает Дашке зигзауэр.

А потом прижимает её к себе на секунду, наклоняется и – совсем как в далёком-далёком детстве – бодает лбом в лоб.

Между ними проскакивает колкая искра статического электричества.

– Тьфу ты! Не долбайся, электрический покемон! – Ната потирает нос и добавляет необидно: – Вот уж точно Пикачу. Мелкая глупая Пикачу.

Вдруг сзади раздаётся топот босых ног, в дверях из тира в коридор зажигается Глебкин фонарь. Замирает на секунду, а потом торопливо приближается, дёргаясь вправо-влево.

…Запыхавшийся Глеб, откуда-то взявший свою давно посеянную кепку, подбегает к ним и удивлённо спрашивает:

– А противник сбежал, да?

И с грохотом ставит на пол ТОТ САМЫЙ ПУЛЕМЁТ. Фонарь он зажимает под мышкой.

На секунду Дашку пробивает дрожью от воспоминаний: от видения Глеба на мушке и пулемёта на столе перед ним, от тяжести пистолета в руке, от дрогнувшего на спуске пальца.

Кир, успевший зажечь свой фонарик, освещает Глеба с кепки до пулемёта, а потом мрачно спрашивает:

– Это. Что. Такое?!

– Пулемёт! С автоматным магазином, правда… пулемётного я не нашёл. Но там ещё патроны в пачках есть, можно второй снарядить! Ну, я, это… ну, с пулемётом же лучше обороняться! Мы можем наверх уйти, обратно дверь закрыть, а в люк, вот… пулемёт!

– Стоп! Дверь что, открыта?!

– Ну, она заклинила слегка… там щель такая, я в неё и пролез… – Тут Глеб явно что-то начинает понимать, потому что резко сбавляет энтузиазм в голосе и уточняет: – А пулемёт… Ну, это что, совсем плохая идея был, да? Обратно в оружейку отнести?

– Ма-ать… – выдыхает Кир протяжно и с выражением. – Меня кто-то слушал вообще, интересно?.. Так! Пулемёт оставь в покое.

– Пригодится?! – тут же обратно воодушевляется Глеб.

Дашке очень хочется наступить ему на ногу. Надо же чувствовать пределы чужого терпения!

Но Глеб босиком, и Дашке его жалко.

Бака он всё-таки. Дурак, если по-русски.

Кир вздыхает, открывает рот и ещё раз вздыхает, а потом говорит неожиданно спокойно, даже отстранённо, и от этого спокойствия Дашке становится жутко до мурашек:

– Да. Нет. Понятия не имею, логика и теория вероятности сегодня отдыхают. – Тут он оборачивается, прислушивается к чему-то и заканчивает скороговоркой: – Ладно, ты это железяку притащил, вот и таскай её, бросать тут нельзя. Магазин отцепи… и затвор передёрни. Так, напоминаю на всякий случай… Вот и молодец. Андрей, проводи всех наверх! Андрей? Андрюха, мать твою, куда! Ты ж раненый!

– Пока они из штрека не вылезли, прикрою вас из-за поворота!

– Твою ж мать, Андрей, можно же было спокойно тут… А-а, неважно уже. Не высовывайся там! Глеб, дай-ка обратно шурфайр! Слава! Отведи всех наверх и попробуйте закрыть дверь! Не-не-не, Глеб, ты давай с пулемётом, твоя же идея была, вот и воплощай. Нат…

Тут Кир почему-то запинается.

В этот момент Глеб, пытаясь поудобнее приладить на шею пулемётный ремень, неудачно разворачивается, задев Дашку прикладом, она отвлекается на него, и что там в итоге Кир и Ната сказали друг другу, остаётся неизвестным.

Ещё какое-то время Кир молча сверлит их взглядом – кажется, умоляющим не делать глупостей. А потом, так ничего больше и не сказав, бросается следом за Андреем.

От него остаётся только светлячок прикрытого ладонью фонаря, а вскоре гаснет и он.

Свет от оставшихся двух телефонных фонариков ложится на пол неровным кругом, раздробленным многослойными длинноногими тенями. Там, за его пределами – чернильная темнота, бесследно поглотившая огромный зал.

Дашка вглядывается в это НИЧТО, не пробиваемое слабыми фонариками, – и снова ощущает тянущиеся к ней щупальца.

Дыхание перехватывает.

«Нет, я не должна бояться! Страх убивает разум, а я не хочу быть безмозглой курицей! Случись что – я должна прикрыть Глеба!»

Когда есть что-то более важное, чем собственный страх – страх отступает в сторону.

– Нат… отведёшь, ага? – вдруг отрывисто говорит Слава.

– А…

– Андрюха, – коротко объясняет Слава. – Он уже и так из-за меня… Прикрою их, короче.

И, не слушая возражений, бегом кидается догонять Андрея с Киром.

Кажется, слова Кира про ответственность он понял по-своему.

Ната на секунду замирает в растерянности, а потом решительным, только немножко хриплым голосом велит Дашке с Глебом немедленно топать наверх и носу из тира не показывать – и, прихрамывая, отправляется следом за Славой.

– Тебе же Кир уши оторвёт! – беспомощно говорит ей Дашка в спину, заставляя себя не дёргаться следом за световым пятном. Тем более что Глебка поспешно зажигает фонарик у себя на телефоне.

Ната только дёргает плечом и, не оборачиваясь, уверенно заявляет:

– Мне – не оторвёт. А вы марш наверх!

– Ага, уже побежали, видишь…

Дашка провожает Нату взглядом, так и не двинувшись с места: вот сестра ныряет в дверь туалета, гасит, как и парни до неё, телефон… Темнота глотает её мягко и почти беззвучно.

…Ещё минуту назад в тире было шесть человек, а вдруг Дашка с Глебом остаются одни. Во всём огромном тёмном зале – а такое ощущение, что вообще во всём мире.

Это не страх темноты, это что-то другое.

Дашка непроизвольно пятится к Глебу, утыкается спиной в его спину. Замирает, сутулясь, лопатками чувствуя его тепло. Хочется, чтобы Глеб взял её за руку, как тогда, в оружейке… но Глеб обеими руками вцепился в свой пулемёт.

Тогда Дашка достаёт из кармана телефон и старательно давит на кнопку включения – ну давай же, проснись!..

Безрезультатно.

Запоздало соображает, что видела у Славы пауэр-банку и могла бы попросить зарядиться… но было совсем не до того! Андрей, Кир, Ната, стрельба…

Снова перед глазами встаёт пятно пропитавшей бинт крови.

О своей царапине Дашка даже не думает: ну смешно сравнивать же!

– Нам наверх идти сказали, – нарушает затянувшуюся тишину Глеб и наконец поворачивается к Дашке.

– Ага… только, это, – Дашка переминается с ноги на ногу, – я так и не… умылась. Я сейчас, быстро! Только телефон дай подсветить.

Там, где стреляют. Андрей

Одной из немногих бесспорно положительных сторон долгой игры во всякие командные шутеры является скорость принятия решений.

Точнее, даже не сама скорость, а появление некоторого навыка просчёта ситуации. Так называемое «тактическое мышление».

Андрей играл – долго. И очень упорно. Если пейнтбол из его жизни почти выбыл с распадом собранной в девятом классе команды (многие после ОГЭ свалили по колледжам и разбежались), то игрушки – наоборот, только набрали ход.

Да, никакой шутер не научит стрелять. Обработка спуска у любого, даже «мелкашного» пистолета в корне отличается от торопливого кликанья мышкой, а разрекламированное «реалистичное поведение оружия на экране» и якобы «непревзойдённые 3D звуки выстрелов» даже отдалённо не напоминают лягание реальной отдачи и грохот стрельбы.

Но вот пресловутое тактическое мышление шутеры прокачивают на раз-два. Попробуй удержать в голове всю необходимую информацию разом: боекомплект у тебя и союзников, положение на карте, особенности локации, последние разведданные о противнике… а удержав – принимай решения. Верные. И очень быстрые.

А потом столь же быстро получи наглядное свидетельство того, правильно ли всё просчитал и решил. И если нет… ничего страшного, ты просто начнёшь заново. Раз за разом. Пока не научишься принимать решения не то что быстро – мгновенно. Почти на интуиции, потому что обработка всех этих данных со временем откочёвывает куда-то в подсознание.

Вот и сейчас, пока Кир читает Глебке лекцию, Андрей, пытаясь отвлечься от простого, физического «мама, как же мне хреново», почти машинально представляет себе карту нижнего яруса в привычном игровом виде, с зелёно-красными отметками юнитов… и срывается с места едва ли не раньше, чем осознание ситуации достигает головы.

«Сейчас тот придурок с воплями “Они идут!” ворвётся в аварийку… и что будут делать остальные? Правильно! Занимать оборону! Мы же – идём!.. А где они её займут? Например, за железной дверью, которая штрек закрывает… а скорее, ЗАКРЫВАЛА раньше – судя по грохоту, они её конкретно так снесли. Конечно, она не такая эпичная, как у нас в верхнем тире, но всё-таки железяка… А потом они поймут, что мы всё-таки не идём, и…»

Картинка перед глазами слегка плывёт. Андрей замирает, пережидая противную слабость.

– …Вот и молодец. Андрей, проводи всех наверх! Андрей?.. – голос Кира доносится словно издалека.

Андрей трясёт головой и бросается к туалету. Времени отдыхать – нет!

– Андрюха, мать твою, куда! Ты ж раненый!

Объяснять Киру ситуацию – времени тоже нету!

«…Поймут – и перебросят пару человек сюда, за угол, чтобы контролировать нашу часть коридора! А то и туалет… Мы и носа отсюда высунуть не сможем!»

И всё-таки Андрей не может сбежать вот так, совсем молча.

– Пока они из штрека не вылезли, прикрою нас из-за поворота!..

«Если мы хотим ходить по тиру, не дёргаясь на каждый шорох, – надо самим занять поворот, прямо сейчас! Один контролит ситуацию – остальные живут спокойно!»

Пока Андрей проскакивает туалет и занимает облюбованное место за углом – то самое, откуда их Кир прикрывал в прошлый раз, – в голове появляются новые мысли разной степени запоздалой гениальности. Например, про Глебкин пулемёт: поставь его тут – и контроль за коридором обеспечен на все, как говорится, сто сорок шесть процентов!

Правда, все познания об РПК у Андрея чисто теоретические, и это понимание слегка отрезвляет.

А может, отрезвляет его резкая, заставившая скрючится боль в боку. В таком состоянии только РПК и таскать, ага…

«Не-не-не, пулемёты – это к Глебычу! Или, на крайняк, к Киру. С викингом как-то проще…»

Вторая мысль уже более здравая – про Глебкин же прожектор. Вот тут Андрей точно тупанул! Фонарь с его безумным количеством люменов в таких условиях тянул, пожалуй, на нелетальное оружие самообороны.

Кир был бы доволен, наверное.

…Боль отступает, давая перевести дыхание. Выпрямившись, Андрей всматривается в полумрак коридора, поневоле вспоминая, как буквально полчаса назад (да что там, минут пятнадцать!) крался там, пытаясь перехватить Славу, пока друг не наделал глупостей.

Этот грёбаный коридор наверняка теперь будет являться в ночных кошмарах.

«…А может, всё-таки вернуться? Позвать Глебыча – пусть сам свой пулемёт притащит… и фонарь?»

Андрей невольно смакует воображаемую картинку, как те, из штрека, пытаются прокрасться к ним – под дулом пулемёта…

И тут его прошибает болезненным ознобом. Так ведь те – тоже охраняли и сторожили! Что не помешало им со Славяном сходить по этому проклятому коридору – по очереди туда и потом ещё вдвоём обратно. Да что там, Слава минут пять в коридоре пасся!

Конечно, Андрей-то теперь будет куда больше настороже, но телефонный фонарик до конца коридора не добьёт.

А вернуться за Глебкиным фонарём…

«Да не успею, – очень чётко понимает Андрей, почти слыша тиканье воображаемого таймера. – Туда-сюда, и Кир наверняка притормозит. И… Стоп! Но СЕЙЧАС эти полудурки всё ещё сидят в аварийке…»

Все красивые тактические расклады разваливаются на куски и собираются заново, уже иначе.

Занять поворот и контролировать подход – это хорошо, но что, если занять ДРУГОЙ поворот?

Если Андрей вот прям сейчас, очень тихо и очень быстро проскочит коридор…

И тогда уже – всё. Совсем всё. Уже те будут сидеть за своей баррикадой и бояться. И будет слышно малейший шорох, и фонарика телефонного за глаза хватит. И хрен они тогда куда прокрадутся незаметно!

И вся территория тира, кроме самой аварийки, резко станет безопасной, и не надо будет загонять Нату и Глеба с Дашкой в верхний тир (Глебыча загонишь, как же), и не надо будет трястись от каждого отзвука.

Один контролирует поворот – все остальные спокойно ждут, пока гермозатвор вскроют…

Если Андрей успеет, конечно.

Шумно выдохнув, он бросается вперёд, отчаянно жалея, что потерял в раздумьях несколько драгоценных минут.

Успеть, успеть, пока те не очухались!

Как в ледяную воду с головой.

…Он пролетает по коридору десяток метров – и, сбившись с шага, тормозит.

Волной накатывают слабость и страх. Нестись сломя голову по темноте, не зная, что впереди – нет-нет-нет, лучше тихонечко… на мягких лапках…

Вот только времени на «мягкие лапки» уже нету!

В боку на каждом заполошном вдохе прокручивается гвоздь.

И до одури страшно, что вот сейчас из-за угла в том конце коридора высунется рука с пистолетом и… Чем ближе Андрей приближается к повороту, тем меньше у него шансов уцелеть.

Но других вариантов уже нет. Только опять пройти этот грёбаный тёмный коридор – на сей раз до самого конца.

…В аварийке – судорожные отблески фонарей, бурчание голосов и, судя по приглушённому железному скрежету, построение той самой баррикады из выбитой двери.

Андрея начинает мутить. Теперь уже хочется не то что на красться на цыпочках, а просто сползти по стеночке и лечь – он же раненый, в конце концов!

Так нечестно!

Перед глазами всё плывёт. Закусив губу, Андрей крепко жмурится и… аккуратно тыкает локтем в рану.

– Ма-а… – дыхание перехватывает от обрушившейся боли, – …ть. Ть!

Зато картинка мигом проясняется, дурнота отступает, и даже звуки становятся ближе и чище.

«Не делай так больше, Андрюш», – от души советует он сам себе.

А из аварийки несётся командное:

– Так! Харэ размусоливать! Ты – за этой дверью и контролируешь угол. Только нас не постреляй.

– Да не переживай, шеф, я не дурнее… некоторых! – это отвечает та самая баба, Андрей узнаёт голос.

С-сука, только её тут не хватало!

Хотя если бы её тут не было – у Андрея возникли бы нешуточные проблемы, так как это означало бы, что в любую минуту она может подкрасться со спины…

– Это радует… Так, а теперь «некоторые»! Ты перезарядился? Нет? А чё тогда тут стоишь? Как дети малые, всё за них думать надо! «Они наступа-ают!» – командирский бас очень удачно передразнивает знакомые Андрею истеричные интонации. – И чё? Ты в их сторону просто курком щёлкать будешь? Патроны твои где?!

– Да вон, в сумке с инструментами… Да, мля, шеф, когда бы я успел, а?! Мы тут дверь твою таскали ваще-то!

Этот пылающий праведным возмущением голос Андрею как-то чересчур знаком.

Не он ли с бабой в коридоре пасся? Да точно он – с татухой на шее и модной стрижкой с бритыми висками. Андрей имел сомнительное удовольствие налюбоваться на него тогда на всю жизнь…

– Вот прям сейчас! – командирский бас превращается в приглушённый рык. – Бегом! Перезарядись – и продолжай там наши труды, твоя смена! И чтоб без истерик… Я тут целый день сидеть – не намереваюсь! Вкурил?

– Да чё тут вкуривать… – бурчит «истерик». Голос затихает, удаляясь.

– Отлично! – это опять бас. – А ты чё копаешься, инженер?

Время на принятие решения утекает. Надо действовать. Как только ЭТИ сунутся к повороту в коридор…

– Эй, шеф, а может, дробоган мой?.. – опять доносится голос того стриженого типа. Потом слышен грохот, с которым что-то тяжёлое и металлическое падает на бетонный пол, и сдавленное «Мля!»

И тут до Андрея вдруг резко, как по щелчку доходит ещё один момент.

«Сука-а… – Его бросает в жар. – Так это же ты тогда наверху в меня стрелял! Это же твоё “Мля, у него ствол!” было, я теперь твои интонации из тысячи узнаю! А потом, когда меня рикошетом достало… тоже ты, да? Кто же, если не ты! То-то ваш командир об истериках твердит. И в тире… Я ж тебя видел! С этими твоими височками… Ты в кого палил, тварь? У тебя на линии огня Дашка с Глебычем были! Двое мелких! И ты их, сука, в луче фонаря прекрасно мог разглядеть – и всё равно стрелять начал!..»

При мысли о том, что мелкая, перепуганная Пикачу могла словить там пулю – куда хуже, чем сам Андрей! – становится совсем хреново.

«Ну всё, мужик, тебе кранты. Вот тебя я – с особенным удовольствием прибью!»

Про особенное удовольствие – чистейшей воды бравада, конечно.

Не то что удовольствия – даже маломальской готовности и решимости первым открыть огонь Андрей почему-то не ощущает.

«В этом мире, к сожалению или к счастью, закон – не я и не абстрактная справедливость…»

Ладно, плевать сейчас на Кирову заумь. Андрей снова воскрешает в памяти перестрелку в тире и до того, в коридоре наверху, и облик этого, с височками, и…

«Нет уж, вот конкретно тут рулит – именно что самая настоящая справедливость! Не должны твари, которые с такой лёгкостью стреляют во всё, что видят, по земле ходить! То, что все живы, – не твоя заслуга… просто ты, тварь криворукая, стрелять не умеешь! Ты только быстро за спусковой крючок дёргать научился…»

Снова возвращается знакомая дрожь, на которую бок откликается резкой болью.

Блин, когда уже Глебкина чудо-таблетка подействует?!

«Вот сейчас, сейчас, сука, у нас с тобой будет третий раунд, – старательно накручивает себя Андрей. – С трупом на выходе… твоим. И похрен на Кирово “как выглядят трупы” – твой будет выглядеть… и пахнуть для меня просто прекрасно! Потому что больше ни в кого не выстрелит!»

– Не отвлекайся давай! Мы тут без тебя справимся, – тем временем рычит командирский бас. – Так, потопали, быстро!

В аварийке вдруг гаснут все фонари. Бас понижает голос:

– Давай, давай, вперёд и быстро! «Они наступают», блин…

Топ-топ-топ… Всё ближе.

Командир этих уродов явно двинул на выход.

– Вот сейчас займём поворот и посмотрим, кто там наступает… и куда.

«Ну как же меня эта темнота достала! Полцарства за Глебкин прожектор!»

Андрей уже почти выкатывается из-за угла с мыслью, что стрелять придётся чисто на звук, а там разберёмся… и тут рядом раздаётся шорох – и из темноты позади выныривает мрачный Кир.

С шурфайром в руке!

– Кир, они сюда двинули! Ты светишь, я стреляю! – тихой скороговоркой выдаёт Андрей.

Больше всего он боится, что Кир сейчас начнёт менять диспозицию, требовать, чтобы Андрей отошёл, – а времени на это уже нет совсем!

Взгляд у Кира… в другое время Андрей провалился бы под землю от такого взгляда.

Как будто лично Андрей виноват в том, что гермозатвор захлопнулся.

И за тех придурков за углом тоже лично он отвечает.

И под пулю подставился нарочно.

И…

– Нижним профилем с левой руки по шесть. И меняемся.

Сначала Андрей на автопилоте кивает, а потом уже хлопает глазами, осознав смысл команды. Кир… понял?!

Взгляд у Кира остаётся всё таким же тоскливо-мрачным, но фонарь он перехватывает весьма красноречивым жестом:

– По лучу. Готов?

– Давай! – выдыхает Андрей в полный голос, почти падая – вперёд и на колено.

И коридор аварийки заливает ярчайший зеленоватый свет.

«Прикинь, если в рожу вот так внезапно засветить? Противник такого “зайчика” словит…»

Да, теперь Андрей получил возможность воочию узреть, что такое пара тысяч люменов по глазам.

Картина Репина «Приплыли».

Поперёк короткого коридора аварийки ребром стоит снятая с петель железная дверь. Её сестра-близнец видна в дальнем конце – приоткрытая и слегка перекошенная. Из-за неё торчит спина в синей куртке, а дальше виднеется глухая, изрядно покоцанная кирпичная кладка.

А на мушке у Андрея оказывается незнакомый мужик. Грузный, в куртке из коричневой кожи и в тёртых джинсах, с зализанными тёмными волосами и бородкой… Лица Андрей не видит – мужик заслоняет глаза рукой в белой рабочей перчатке с синими пупырками.

Рукой, сжимающей тускло сверкнувший в луче фонаря ПМ…

Чуть дальше, за баррикадой, соляным столбом застыла баба – высокая, тощая, белобрысая.

И к ней же рыбкой ныряет, вопя что-то матерное, третий, бритый налысо, в красной адидаске…

Секунда растягивается в целую вечность.

Андрей знает, что не промахнётся – мужик (наверняка тот самый командирский бас) застыл готовой мишенью. С такой дистанции даже Нато не промажет!..

А ещё он отчётливо понимает, что выстрелить в этого самого мужика – не сможет. Сколько себя ни накручивай.

Мужик Андрею – никто. Ничего плохого не сделал, знать его не знает и даже не думает открыть огонь – хотя бы рефлекторно, наугад… Начал бы стрелять – Андрей ответил бы, не задумываясь. А вот так, тупо и без затей пристрелить… Палец просто оцепенел на спуске и не идёт дальше.

Совсем…

И это очень-очень глупо, потому что ну это же «бас», командир и предводитель всех этих уродов, и вон того с татухой и стрижечкой, трусливо заныкавшегося за дальней дверью, – тоже! И он просто враг, в конце концов. ВРАГ!

«Соберись, тряпка!» – Андрей отвешивает себе мысленную оплеуху.

Не помогает.

Это уже было – там, вместе со Славой… только в прошлый раз сохранялась хоть какая-то иллюзия, что Андрею, например, баба мешается. Типа, джентльменские привычки не дают. Воспитание и всё такое…

Но тут-то не баба, тут вражеский командир. Можно сказать – бигбосс всего уровня.

Убьёшь его – остальные могут вообще без боя сдаться!

…Ощущая себя слабаком, трусом и почти предателем, Андрей сдёргивает мушку с груди «баса» и несколько раз стреляет – в стенку, куда-то на уровне его головы.

Баба осыпается за баррикаду, «бас» резко меняет прикрывающую глаза руку и начинает стрелять в ответ – примерно в потолок. Из-за баррикады высовывается рука с таким родным викингом – того, в красной адидаске, – но эту попытку Андрей пресекает аккуратным «сплитом» в середину двери, вызвав снопы искр и бурный мат из-за укрытия.

«Страшно? Эт правильно! Не всё же нам ваших выстрелов пугаться!»

В этот момент Андрей себя почти презирает. Идеальная тактическая ситуация же! Противник словил пресловутого «зайчика» и никакой опасности, считай, не представляет.

Это ведь была бы даже не перестрелка – форменный расстрел… Если бы Андрей смог.

А может, и хорошо, что не смог, потому что у слова «расстрел» привкус холодный, горький… и страшный.

В качестве эпитафии происходящей шизы из-за дальней двери буквально на мгновенье показывается тот урод со стрижечкой – и в глубине души Андрей почти рад, что не успевает перекинуть пистолет в его сторону и поймать на мушку.

Очень не хотелось бы обнаружить, что и эту, бесспорную и очевидную, чуть не прибившую его тварь он не может пристрелить…

«Да что бы ты там и оглох и обделался, сука!»

И Андрей всаживает выстрел за выстрелом в виднеющуюся из-за приоткрытой двери кирпичную кладку где-то над головой того урода. Тот, скорчившись за дверью, беспомощно вскрикивает от каждого выстрела.

…В воздухе пластами плавает пороховой дым вперемешку с кирпичной пылью. Из-за баррикады несутся густой многоэтажный мат… и редкие ответные выстрелы, на которые оглохший Андрей даже не дёргается. Он тупо смотрит на свой викинг, вставший на затворную задержку, и понимает, что только что выпулял туда, в коридор, весь магазин. Все семнадцать (нет, меньше – минус пяток в перестрелке в тире) выстрелов. И ни в кого не попал.

Потому что не хотел ни в кого попасть…

Тут Кир почти силком выдёргивает его за угол.

– Андрюха! Ты озверел, что ли? – шипит он, нависая над Андреем. – Там хоть кто-то живой остался?!

Из-за баррикады раздаётся очередной выстрел.

Кир, быстро высунув руку за угол, отвечает «сплитом» навскидку.

– Живы, вроде… – констатирует он, прислушиваясь к новой порции мата.

Ещё один выстрел – и всё стихает.

– Блин, я надеюсь, они там хотя бы обделались все… – как-то даже жалобно выдыхает Андрей.

Картинка перед глазами внезапно плывёт, и он чувствует, как начинает сползать по стенке, одновременно с этим пытаясь наощупь сменить магазин.

Душит идиотское хихиканье. В повисшей тишине из кармана доносится настырное жужжание вибросигнала.

…Сначала Андрей даже не понимает, что это.

А потом хихиканье всё-таки прорывается.

Это напоминалка! Купить молока и картошки! Как бабушка просила…

«Вот ща ка-ак встану – и сбегаю в магаз! Ага… Уже бегу… Ща, ток встану…»

От придушенного смешка бок дёргает болью, и Андрей, похоже, отключается.

Финал. Дашка

Под ногами хрустят осколки зеркала, колко вспыхивая в лучах прикрытого ладонью фонарика. Кое-где темнеют пятна крови. Дашка прикрывает за собой дверь в женский туалет – жест рефлекторный и совершенно бессмысленный, ведь никого там нету, – и оглядывается в поисках Глеба.

Пока она разбиралась со своими делами и надобностями, Глеб уже успел подобраться к двери в коридор и теперь выглядывает в щёлку, придерживая рукой пулемёт.

– Осторожней, – шипит Дашка ему чуть слышно. Предательский хруст осколков под ногами заставляет замереть. – Кир нас заметит…

От мысли, что Андрей с Киром тут, рядом, прикрывают их, защищают, – становится легче.

И Нато с ними. И Слава.

А Глеб поворачивается к ней и вдруг выдаёт:

– А нет там никого.

– В смысле? – теряется Дашка.

– В прямом. Тишина, как на… в бункере.

– Так мы и есть… в бункере, – хмыкает Дашка, вспоминая точно такой же разговор там, наверху. – Подвинься, дай глянуть.

В обманчивом полумраке коридора сложно что-то разглядеть, но ни Кира, ни Андрея, на углу точно нет. Как и Славы с Нато, которые следом за ними отправились.

Никого нет!

Переглянувшись, Глеб с Дашкой толкают дверь, и Глеб очень осторожно, пытаясь ничего пулемётом не задеть, выбирается в коридор.

Следом шагает Дашка.

Ещё один обмен взглядами, и они, не сговариваясь, подкрадываются к углу.

Дашка прижимается к стене. Выглянуть туда, в темноту и неизвестность, страшно.

– Фонарик выключи, – шепчет Глебка. – А то заметят ещё…

– Ага, а шум воды они как будто не услышали. И вообще, где все?

Даже «ба-ба-бам» больше не раздаётся.

Глеб напряжённо вглядывается в коридор, чуть ли не наполовину высунувшись из-за поворота.

– Похоже, решили занять дальний поворот, – шепчет он, выпрямившись, и стволом пулемёта цепляет Дашку по коленкам. – Ой, прости… В общем, в самом конце коридора, у дверей в штрек, по правой стене. Это даже логично, что тут-то сидеть-бояться… Блин, зря Кир пулемёт не взял! А если стрелять начнут?

Пока Глеб сокрушается, Дашка всё-таки высовывается, зажав фонарик на Глебкином телефоне ладонью, и действительно различает смутные очертания нескольких людей в другом конце коридора. Тени среди смутной подсветки вдоль стены.

К горлу подкатывает привычный страх – и столь же привычно Дашка его отгоняет.

– Если тогда со Славой и Киром у гермозатвора мы всех видели, – продолжает шёпотом рассуждать Глеб, – то четыре на четыре получается. И из оружия те только короткоствол взяли, я в оружейке видел. Пат!.. Эй, подвинься, заметила что-то?

– С пулемётом их пятеро не станет, если ты про это, – замечает Дашка, отступив в сторону. – И вообще, пулемёт – не волшебная палочка, проблем не решает.

Сколько внутренних сил требуется, чтобы эти слова звучали легко и ехидно, Глебу она ни за что не выкажет.

Стоит вспомнить всё то, что случилось в оружейной комнате – и её снова и снова окатывает запоздалым ужасом от того, что МОГЛО ПРОИЗОЙТИ.

Если бы она не засвистела.

Если бы палец на спуске зигзауэра не дрогнул, соскальзывая.

…Кажется, Глебка тоже вспоминает тот момент. Сникает. Вздыхает.

Потом упрямо повторяет:

– Но четыре пистолета и пулемёт – это лучше, чем просто четыре пистолета! – И, перехватив пулемёт, шагает из-за угла.

Дашка следом.

– Фонарик! – напоминает Глеб, тормозя. – Выключи, я же сказал!.. Блин, давай сюда. Он вот так выключается.

Но прежде, чем свет гаснет, Дашка бросает взгляд под ноги.

На полу – несколько странных отпечатков.

– Глеб! Ты… ты что, ногу поранил?!

В зеленоватом отсвете тянущейся по стене аварийной полосы пятна кажутся смолисто-чёрными.

– Тихо ты! Так, фигня, на осколок наступил. Там же зеркало разбито…

Дашка давит в себе испуганный и бессмысленный вопрос «Больно?!»

Она прекрасно помнит, как это – наступить босой ногой на стекло. А ведь Глеб даже не вскрикнул!

– А… не знаю, пластырь себе налепить не судьба? Всё другим, ничего себе?

Всё равно получается как-то жалко. И настоящие Дашкины чувства только глухой в этом вопросе не расслышит.

– Да налепил, пока ты… ну, в туалете была.

Продолжить разговор не получается.

Впереди, в самом конце коридора, внезапно вспыхивает свет – как будто на стены плеснуло белой краской. Дашка, уже предчувствуя, что сейчас будет, только успевает заткнуть уши, как воздух опять взрывается выстрелами. Грохот несётся по бетонному коробу коридора штормовой волной.

Глеб сначала приседает, а потом с беззвучным воплем кидается вперёд, на ходу пытаясь сдёрнуть с шеи ремень пулемёта. Дашка бросается за ним.

Этот момент отпечатывается в её памяти, наверное, навсегда: тёмный коридор, слепящий белый свет впереди, грохот выстрелов, подскакивающее в горле сердце.

И Глебка, которого она отчаянно пытается догнать.

Впрочем, не зря же на физкультуре челночный бег она сдавала даже по мальчишескому нормативу на пятёрку – Глеба она нагоняет через десяток шагов и даже вырывается вперёд.

…Дыхание заканчивается, а коридор – нет, и дальше Дашка переставляет ноги всё медленнее и медленнее, уже на одном только понимании: если остановится – упадёт. Глеб её догоняет, и с полминуты они вот так топают, толкаясь локтями и судорожно пытаясь отдышаться. Коридор всё не кончается, выстрелы всё не стихают.

А потом сквозь баханье выстрелов и вату в ушах пробивается чей-то вскрик – и совсем неважно, чей, волна адреналина вновь подхватывает Дашку, и как она преодолевает остаток коридора – в голове не откладывается.

Кажется, бежала.

Кажется, завидев впереди силуэты Кира и остальных, пыталась затормозить. Пыталась… и не успевала.

Когда рядом внезапно появляется Ната, Дашка не может ей ничего сказать – воздуха в горящих лёгких не хватает. Сестра подаётся ей навстречу… но вдруг беззвучно в грохоте очередного выстрела вскрикивает, подвернув ногу, – и почти падает на Дашку.

Дашка инстинктивно шарахается в сторону, и в этот момент всё стихает. Наступает абсолютная, всепоглощающая ТИШИНА. Она забивает уши чем-то вязким и делает происходящее нереальным, как картонные декорации из школьного спектакля.

Шаг, ещё один…

Может, Дашка наконец оглохла?

Но ведь пульс-то в ушах грохочет!

Она как-то отстранённо наблюдает, как Кир усаживает позеленевшего в цвет аварийки Андрея и знаком велит ему перезарядиться. Как мрачный Слава с пистолетом занимает их место у поворота в аварийный штрек.

Оглянувшись, она видит, как бежит отставший от неё Глеб – действительно, попробуйте побегать с тяжеленным пулемётом наперевес!

От тишины болят уши. Каждый вдох даётся с трудом.

А потом Дашка, всё ещё обернувшись, не глядя, делает очередной шаг – и наступает на что-то круглое, поехавшее под ногой. Мир дёргается, и Дашка, чуть не полетев на пол, вываливается в дверной проём аварийного штрека.

То круглое под ногой – Глебкин «прожектор» – теперь лупит светом не вдоль штрека, а под углом в стену, а перед Дашкой убегает вперёд длинный, узкий, прямой, как по линеечке, коридор. Конечно, совсем не такой длинный, как тот, что Дашка только что преодолела, но…

На полпути он перегорожен поваленной на бок железной дверью – в бывшем проёме которой Дашка как раз и застыла. А за этой дверью, напротив Дашки, застыл человек.

Дашка видит его очень ясно – фонарь даёт достаточно света, – но всё равно не смогла бы описать ни лицо, ни одежду, ничего. Всё перекрывает чёрная точка пистолетного ствола, смотрящего Дашке чётко в лоб.

«Мама! Ма-ма-ма-ма-ма…»

В этой бездонной черноте ствола – вся та тьма, что тянула к Дашке свои щупальца в коридорах, весь отнимающей ноги страх, от которого нет спасения.

Секунды растягиваются противной, потерявшей вкус жвачкой. Дашка не может ни бежать, ни крикнуть, ни выхватить пистолет. Стоит и глупо смотрит, как загипнотизированная.

Смертельно глупо.

«Там, в оружейке… Глеб видел меня… так же? Вот этот бездонный ствол – и всё?»

Воздуха не хватает. В ушах тонко, с настырностью комара звенит тишина.

«Нет, ну так нельзя! Помереть, задохнувшись от страха – это верх идиотизма! Не хочу!»

Но тьма смотрит на неё из недр пистолета. Тьма, готовая в любую секунду распахнуть в объятьях свои щупальца – и Дашке нечего ей противопоставить.

Мир потихоньку начинает затягивать пеленой. От желудка вверх прокатывается дурнота, а следом – невероятная слабость.

Дашка знает, что будет дальше. Как в сопливом детстве – звон в ушах, в глазах темнеет, пол уходит из-под ватных ног и…

«Сейчас упаду, – понимает Дашка. – А что, это даже выход!»

Но всё никак не падает – слишком страшно.

«Страх убивает разум… – вдруг всплывает в голове, – страх убивает разум… Я не сдамся! Я не хочу быть безмозглой курицей! Нет! Не хочу!»

По миллиметру, по градусу Дашка заставляет себя отвернуться – и утыкается взглядом в Глеба.

Взмыленный, запыхавшийся, он застыл на повороте из коридора в штрек, прижимая к себе пулемёт и пытаясь воткнуть его магазин в гнездо, но раз за разом промахивается.

Словно почувствовав Дашкин взгляд, Глеб отвлекается, поднимает голову…

В следующее мгновенье позабытый пулемёт уже с грохотом летит на пол, а Глебка кидается вперёд – и, едва не сбив Дашку с ног, заталкивает за узкий выступ между стеной в конце коридора и дверным проёмом. Сам вжимается в стену рядом.

Оба дышат судорожно, урывками.

– А… а пулемёт? – выдавливает из себя между вдохами Дашка. Чтобы сквозь вату в ушах услышать собственный голос, приходится напрягать связки.

– Ты цела?! – вместо ответа так же громко спрашивает Глеб.

Дашка может только кивнуть.

– Млять! Вы что, реально детская секция?! – раздаётся из штрека.

После секундной паузы Кир отвечает глухо:

– Да.

Дашка переводит на него взгляд – и ловит ответный.

Никогда ещё в жизни на неё ТАК не смотрели. В этом взгляде мешаются ужас и облегчение, и тревога, и… Дашка не знает таких слов и таких эмоций.

Ей хочется рвануть к инструктору, но Глеб в последний момент хватает за плечо и заставляет замереть на месте.

А потом Кир опускает взгляд на пол, застывает на секунду…

Будь он котом, шерсть у него сейчас встала бы дыбом.

Дашка даже себе не может объяснить, почему так решила. Просто поза у Кира как-то неуловимо поменялась.

Он наклоняется, разворачивает фонарь чётко в штрек (от грабителей, которых опять ослепило, прилетают отборные маты), поднимает с пола пулемёт вместе с отлетевшим в сторону магазином… и снова смотрит на Дашку с Глебом – замершим, остекленевшим взглядом.

Дашка испуганно вздрагивает – и тоже на всякий случай смотрит вниз… На чёткие отпечатки босой Глебкиной ноги среди выбитых выстрелами осколков бетона.

Красное на светло-сером.

Пропечатались даже пальцы – забег по коридору в конец раскровил порез, – и в этом есть что-то настолько жуткое, что к горлу снова подкатывает тошнота.

– Эй, будьте людьми, отверните фонарь-то! – кричат в этот момент из штрека.

Дашка с трудом отводит глаза от кровавых следов и смотрит на Кира. Кир взвешивает в руке пулемёт – и неожиданно зло орёт в ответ:

– А может вам ещё задницы вытереть?!

– Да мля! Вы чё, охренели? Уже попросить нельзя по-хорошему?!

– Мы ничё, – ледяным тоном отвечает Кир и загоняет пулемётный магазин в гнездо. – Завали пасть, урод.

– А то что? Не боитесь, что детишек ваших рикошетом заденет? Или я отстал от жизни и спортивные патроны стали с бронебойными сердечниками выпускать, способными стальную дверь…

– А то вас, уроды, ждёт сюрприз, – обрывает его Кир.

Передёргивает затвор, так что характерное глухое лязганье слышно абсолютно всем. А потом просто вытягивает руку с пулемётом за угол, предъявляя.

В напряжённо повисшей тишине из штрека доносится ёмкое:

– Мля.

И уже тише, женским голосом:

– А я, блин, предлагала его с собой прихватить, а вы всё «короткоствол, короткоствол»…

Удовлетворённый эффектом Кир перехватывает пулемёт двумя руками – движением, очевидно, знакомым и даже привычным… Но в этот момент Ната судорожно вцепляется ему в плечо. И, прежде чем Кир успевает что-то сказать, – кричит срывающимся голосом:

– Так может… поговорим?

Кир вздрагивает, оборачивается к ней, а из штрека неожиданно отзываются уже куда спокойнее:

– А давайте! Лучше полчаса плохо говорить, чем пять минут, хе, хорошо стрелять…

– Чья бы корова, блин, мычала, – комментирует Андрей вроде и не очень громко, но даже Дашка отлично слышит.

Ната шипит ему что-то неразборчиво, а потом ногой откатывает фонарь так, чтобы он снова светил под углом.

– Вот так бы сразу… – одобряют из штрека.

Голос мужской, низкий, хриплый. Дашка мысленно обзывает его обладателя «Главарём» – кто же ещё будет вести переговоры.

– Пусть ваши детишки к вам топают, – миролюбивым тоном предлагает Главарь. – Мы не будем стрелять.

Дашка только сильнее вжимается в стену. Доверять Главарю совсем не хочется.

Глеб тоже не горит желанием сдвигаться с места.

– Давайте, давайте. Так сказать, жест доброй воли. В благодарность за фонарь, типа.

Поколебавшись и почему-то снова обернувшись к Нате, Кир наконец показывает жестом: «Давайте сюда».

Дашка сглатывает и беспомощно оглядывается на Глеба. Ей страшно снова оказаться на линии огня.

Глеб ободряюще сжимает её руку и предлагает:

– Давай, на счёт три. – И, дождавшись судорожного Дашкиного кивка, громко отсчитывает: – Раз… два… ТРИ!

И они бросаются к Киру, так и не расцепив рук. Ната ловит их обоих в объятья, чуть не полетев вместе с ними на пол.

Только через пару мгновений Дашка осознаёт, что по ним действительно никто не стрелял.

– Ну, вот и отлично, – раздаётся из штрека. – Ну так что… может, разойдёмся? Типа, никто никого не видел… Вы спокойненько топаете наверх, к гермоворотам, а там пожар, небось, уже потушили давно, скоро ворота вскроют и вас вытащат. Они же, небось, уже в курсе, что вы тут!

Пожар? Там, наверху, просто был пожар? Никаких ядерных ударов?!

– В принципе, – вполголоса сообщает Дашке Глеб, почесав в раздумьях затылок под кепкой, – если датчики гермозатвора были неправильно настроены, он действительно от пожара мог сработать… Ну там свалилась какая-нибудь горящая штуковина, резкий скачок температуры, изменение состава воздуха, всё такое…

– Ну а мы… тут, – продолжает Главарь. – Ща доломаем и тоже спокойненько свалим. И ни у кого никаких проблем. Мы же не стрелять сюда пришли, а просто за товаром… Патроны мы себе в убыток тратим вообще-то!

Андрей наконец-то поднимается с пола, всё ещё придерживаясь за стену, но уже найдя в себе силы хмыкнуть:

– Ну вы, блин, щедрые тогда…

Видимо, в штреке его комментарий слышат:

– Ну… за тот случай наверху извините. И когда тут, в тире… Головы у некоторых горячие, обстановка нервная… – В голосе Главаря звучит многозначительная угроза этим самым «горячим головам» из числа своих подельников. – Короче, давайте просто забудем всё… ну, и друг о друге заодно! И спокойно разойдёмся.

– Ага, ещё скажите, что под честное слово, – с сомнением отзывается Кир, но опускает ствол пулемёта, чуть расслабившись. – Какие вы благородные, аж хренею.

– Да чё благородные-то! Нам детские трупы нахрен не сдались. Нас тогда менты хоть из-под земли достанут!

– Во-во, а на вынесенную оружейку они, конечно же, забьют, что им какая-то оружейка. И пожар в развлекательном центре…

Ната успокаивающе гладит Кира по плечу. Дашка никогда не видела, чтобы сестра на кого-то так смотрела… и чтобы Кир ТАК смотрел на неё в ответ.

Что-то Дашка явно упустила за всеми своими коридорными забегами.

Поколебавшись, Кир осторожно, не производя лишнего шума, ставит пулемёт прикладом на пол и прислоняет к стене.

– Ну, оружейка, и чё… А пожар ещё доказать надо, что не случайность! – торопливо говорит Главарь. – Проводка где-то заискрила – мы-то тут причём. И вообще, чё вы за нас паритесь? Да говорите ментам, чё хотите! Вы ж нас всё равно, считай, не видели.

Дашка хмурится: описать того человека с пистолетом она бы никому нормально не смогла, это точно. Но, может, Глеб заметил побольше неё? Или Андрей?

В этот момент Кир со Славой вдруг переглядываются – и Слава кивает с очень нехорошей усмешкой.

– Что хотим, значит, – вполголоса хмыкает он. – Никого не видели, ага…

– Э-эй! – вдруг раздаётся новый голос, поровну полный возмущения и испуга. – Какого …?! Босс, а… а я?! Эти придурки меня тогда с ног до головы высветили нахрен! Они ж меня любому менту теперь опишут, босс, ты чё?! – голос в истерике поднимается всё выше, и по этим истеричным ноткам Дашка узнаёт его.

Тот самый, в тире.

Не выдержав, она пытается выглянуть из-за Славы вперёд, но парень, обернувшись, хватает её за плечо.

– Да я одним глазом! – шёпотом возмущается Дашка. – Я осторожно!

– Тихо ты… не высовывайся.

А Главарь в этот момент орёт куда-то назад:

– Мля, придурок, ты…

– Ты меня решил сменять на свободу, да?! – несётся оттуда. – Шлёпнешь втихую на выходе, чтоб я ментам не сдал?! Да мочить надо свидетелей нахрен, и дело с концом! Да я…

Дашка всё-таки изловчается выглянуть. Ведь пока грабители друг с другом ссорятся, они же не смотрят сюда, на угол!

Поэтому Дашка видит всё. От и до.

Как Главарь оборачивается, как к нему подскакивает один из подельников – она даже успевает заметить у него фигурно, по-хипстерски выбритые виски, чёрные щупальца татуировки на шее… и совершенно безумный взгляд.

И ружьё… нет, обрез дробовика в руках, словно из кино про зомби.

Этот, хипстерский, на вид не старше Кира.

Вот он перемахивает через поваленную дверь и бросается вперёд, на бегу вскидывая дробовик… В залитом светом Глебкиного «прожектора» штреке вспышка даже не заметна. Просто дробовик дёргается в руках – и воздух превращается в звук.

В один огромный, объёмный БАБАХ.

Во все стороны брызгают мелкие бетонные осколки, Дашка рефлекторно жмурится, но тут же распахивает глаза – и успевает увидеть, как стрелок вздрагивает всем телом, словно налетев на невидимую стену… и падает – плашмя, лицом вниз.

Вокруг него на полу потихоньку расползается что-то тёмное.

Только через несколько секунд Дашка осознаёт, почему Главарь замер, вскинув пистолет. Что на самом деле выстрелов было два – просто из-за грохота дробовика никто второй не услышал. Что вон то тёмно-красное пятно посередь синей кофты – на спине недохипстера – это…

Это…

В ушах звенит то тише, то громче, как будто внутри раскачивается огромный колокол.

А сквозь этот звон постепенно пробивается другой звук – глухие, размеренные удары, словно кто-то опять взялся ломать выход из аварийного штрека… вот только никого там нету. Трое грабителей замерли у поваленной двери, на полпути, а четвёртый… Дашка старательно смотрит поверх, разглядывая ту самую кирпичную кладку в конце штрека.

Ей кажется… или кладка вздрагивает в такт ударов?

Ба-бам! Ба-бам! Ба-ба-ба-бам!

ХРЯСЬ!

Кто-то пробивает ход.

Снаружи.

Эпилог

Три недели прошло, а я только сейчас потихоньку начинаю верить, что меня всё-таки не посадят.

Что мир вообще не узнает о произошедшем.

Как говорится, «а был ли мальчик?..»

Нет, пожар-то был. Никаких ужасов, ни одного серьёзного пострадавшего, всех посетителей оперативно и без паники эвакуировали. Да, и гермозатвор тоже был, захлопнулся, уберегая тир от задымления. Даже Семёныч находился на своём посту!

А нас там попросту не было. И тех четверых… то есть, троих – тоже.

Как просто.

…Мы договариваемся встретиться в «Ёжиках» на выходе из парка – место выбираем из расчёта «всем примерно одинаково далеко добираться».

Душа просит чего-то дурацкого, жизнеутверждающего… То ли тортика, то ли чтобы с небес спустился ангел с трубой и свитком и объявил, что всё позади.

Я бы ему хоть морду набить попытался.

Так, отвести душу.

Но, увы, за окном кафе погода даже для ангелов совершенно нелётная: тучи над Энском опустились так низко, что цепляют брюхом крыши домов, город серый и промозглый, и даже цветные плафоны ламп в кафе этой серости не разгоняют.

Остаётся тортик. Но что-то мне подсказывает, что толку от него тоже не будет.

Пробираясь между столиков к витрине, я на ходу киваю светловолосой девушке, отгородившейся от всего мира планшетом и здоровенной кружкой фирменного «ёжиковского» какао:

– Привет, Лен.

– Привет, – на секунду оторвавшись от планшета, отзывается она. – Эти вон, у витрины, сладкое выбирают.

Уютный шарф с лисами, короткая стрижка, венчающая кружку пышная шапка зефирок… Первое впечатление обманчиво, и дело не в истинном возрасте, который выдаёт разве что чересчур серьёзный и усталый взгляд.

Просто именно эта миниатюрная барышня встречала нас наверху, на выходе из колодца аварийного штрека… в лёгком бронежилете, с кобурой под мышкой и нервно искусанными губами. Впрочем, несмотря на искусанные губы, приказы сопровождающим её «мальчикам»-ЧОПовцам она раздавала недрогнувшим голосом.

Лена старше меня лет десять. И семь из них она посвятила охране Глебки и его отца.

– Кир! – машет мне рукой от витрины Глебушка, который и сам меня уже заметил. Рядом маячит Пикачу со своей новой фирменной кривоватой ухмылкой – результатом зажившей царапины на щеке.

Ага, похоже, тортиком уже без меня озаботились.

Пока я сдвигаю вместе два столика в углу, а за окном с дребезжащим звуком как раз паркуют свою двухколёсную тарантайку Андрей со Славой. Телефон чирикает – Нато пишет, что будет через пару минут.

Ну вот, считай, все и в сборе…

Мне на секунду становится не по себе.

Мы ведь с тех пор ни разу не виделись. После того, как с нами побеседовал примчавшийся вместе с охраной Алексей Юрич – в ключе «а давайте вас там не стояло, и вон тех тоже… и, это, не лежало», – Сергей с Леной нас всех развезли по домам. Точнее, Андрея и отказавшего его бросать Славу прямиком в травмпункт, девчонок домой, а вот меня за компанию с Глебушкой – к его папе, срочно вернувшемуся с каких-то важных московских переговоров… Поговорить, так сказать.

Ну, точнее, дать ему подробный отчёт.

Куда мрачные «мальчики» Юрича увезли «тех» – включая тело, – я предпочёл не спрашивать.

Меньше знаешь – больше шансов дожить до пенсии.

С тех пор мы даже в чате, не сговариваясь, ничего не писали – ни насчёт случившегося, ни вообще… И вот сейчас наша «стрелкотня» снова соберётся вместе. Все шестеро. Будто ничего и не было, просто я брал отпуск, чтобы скататься в гости к родителям, и, вот, вернулся.

Формально, кстати, так и есть, я в отпуске, пока «Гексагон-альфа» и весь развлекательный центр над ним закрыты на ремонт. И к родителям в Челябинск я действительно съездил, слегка напугав их своей внезапностью… и не слегка – усталым в прозелень видом. Но мне было плевать. После всего случившегося как-то стало жизненно необходимо их увидеть.

Пока мы все живы.

Ладно, Макаренко-младший, соберись, тебе сейчас ребятам улыбаться. Показывать, что всё позади, всё хорошо, всё в порядке.

Ведь в порядке же?

…Слава молча кивает в знак приветствия, задвигается в дальний конец диванчика и, положив руки на стол, роняет на них голову.

– Ему баночку бёрна, – «расшифровывает» официантке Андрюха. – А мне просто чай. Чёрный.

Я усаживаюсь напротив парней.

– Слав, ты чё?

– Да он опять третьи сутки не спит.

Андрей устраивается на диване осторожно, оберегая бок. Дырку, проделанную засевшей пулей, ему зашили в тот же день, но сняли швы только на этой неделе. Дырка заживала неохотно.

Изодранные нервы не заживают вообще никак.

– Тогда не бёрн надо хлебать, а… Не знаю. Валерьянку, блин. Может, к психологу?..

– Да ну нафиг, – неразборчиво отзывается Слава. – Вместе с таблетками. Я от них потом проснуться не могу нормально, препоганейшее ощущение, как обдолбанный ходишь… У психолога я был. Слушал. Мне объясняли, всякими умными словами сыпали. Само пройдёт, короче, просто сил нет кошмары смотреть, вот и…

Андрей хмурится, но молчит. Видимо, он другу всё давно высказал.

А я тоскливо думаю, что если много-много лет ковыряться пальчиком в ране, не давая ей зажить, то глупо надеяться, что она потом в одночасье затянется чистенькой молодой кожей. Хорошо, если зарубцуется и оставит тебе на память уродливый шрам… А может так навсегда язвой и остаться.

Мне кошмары тоже снятся. И загибающийся от потери крови Андрюха среди зеркальных осколков; и пропавший Глеб, чьи кровавые следы обрываются в никуда посреди коридора; и Нато, которой из темноты в спину прилетает пуля…

И я сам. С пулемётом.

Столько твердить про выстрел, порождающий кровавую бойню… и чуть не устроить эту бойню самому.

Не вышло из тебя, Макаренко-младший, великого педагога, образца для подражания и всего такого. Не вышло.

И если бы не одна слишком проницательная девчонка…

– Что-то не вижу веселья на лицах. Что, давняя Дашкина теория о том, что чай с лимоном «окисляет» настроение, оказалась верна?

Нато кидает на стул сумку и, по привычке прихрамывая, уходит раздеваться к вешалке.

Когда возвращается, официантка как раз приносит мой заказ, и я киваю на Натино место – это ей.

От стеклянного чайника расплывается терпкий аромат. Вишня и мята.

Натина растерянная улыбка определённо того стоит.

…К нам наконец присоединяются Глебка с Пикачу, водрузив по центру стола нечто карамельно-безешно-многослойное – компромисс их долгих споров у витрины. Слава, хлебнув энергетика и несколько приободрившись от этого, долго кромсает торт десертным ножиком и вилкой, и мы осторожно растаскиваем куски по тарелкам, обмениваясь ничего не значащими комментариями.

Тему случившегося мы старательно обходим стороной.

Я украдкой оглядываю всех. Просто так, не делая никаких выводов. Ценя тот незамысловатый факт, что мы действительно снова собрались все вместе. Что все, не задумываясь, отписались: окей, Кир, давай, мы придём. Даже не спрашивая, зачем.

«Я пригласил вас, господа, с тем чтобы сообщить вам пренеприятное известие…» – как писал классик русской литературы.

Первым не выдерживает Глебка. Оно и понятно, это самое известие он узнал наверняка ещё раньше меня.

– Ну так какие у нас планы?

– В смысле? На жизнь? – уточняет Нато, ложечкой разламывая свой кусок торта.

– Да на «стрелкотню», конечно! – Глебка поворачивается ко мне: – Кир, мне тут папа сказал…

– …Что с ноября «Гексагон-альфа» возобновляет свою работу, – заканчиваю за него я. – Мы с твоим отцом уже это обсуждали.

– А, позавчера, что ли? Мне Серёга говорил, ты утром заезжал, когда я в школе был.

Да уж, попробуй скрыть что-нибудь от такого ребёнка.

– «Гексагон»… А секция? – спрашивает коротко Слава. Как всегда, строго по делу.

Привыкну ли я когда-нибудь к тому, что узнал о тебе и о том, на что ты способен, Славян?..

Да о всех вас. До того дня я вас, походу, не знал вообще.

Себя, кстати, тоже не особо.

– А про нашу «стрелкотню» решать нам.

– Демократическим всенародным голосованием? Проведём референдум? – хмыкает политически подкованная, как и все современные дети, Дашка.

– Я «за», – быстро говорит Андрей.

В принятии решений он как всегда стремителен, как домкрат. Сомнения – для слабаков?..

– Я уже давно об этом думал, – добавляет он, на секунду опустив взгляд. – Сначала не хотел… но секция-то в чём виновата? И… ты, Кир.

…Садись, Макаренко, два.

А о своей «невиноватости» я лучше промолчу. Хватит и того, что были вынуждены выслушать в тот вечер Глебкин отец, Лена и Сергей где-то между третьей бутылкой коньяка и демонстративно выхлебанным пузырьком спиртовой настойки валерианового корня. Там, правда, на моё счастье, едва на глоток набралось, но свалило меня стремительно и крайне неприятно. Не шутите с дозировкой лекарственных препаратов, дети.

Но и меня можно, блин, понять.

Я ведь всё-таки тоже человек.

У меня нервы.

…Глебка смотрит на Пикачу, Пикачу на Глебушку.

– Мы «за», – уверенно кивает Глеб. – Да, Даш?

– Спрашиваешь!

Вот уж кому всё нипочём.

Этот простой и единодушный энтузиазм… пугает.

– Ну, давайте попробуем, – подаёт голос Слава и старательно зевает в кулак. – Кир, ты же… не против?

Я предпочитаю сделать вид, что не понимаю, о чём он, и поворачиваюсь к Нато:

– А ты как?

Она долго смотрит на меня. По-снайперски так, внимательно.

И неожиданно спрашивает:

– А как сумели это дело замять?

Первый раз кто-то из нас затронул эту тему. Перестал закрывать глаза и притворяться, что ничего не было.

– Так ограбления же не состоялось! – хмыкает как всегда прекрасно обо всём информированный Глебка. – Ни один ствол территории «Гексагона»-то не покинул. Так что там просто стены заново заштукатурили и покрасили… ну и датчики перевесили наверху. А нас там не было. А Семёныч оружейки не покидал. Короче, полный порядок!

Семёныч с Колькой, кстати, были среди «делегации встречающих» у аварийного выхода. Вместе с Сергеем, Леной, Юричем и ЧОПовцами. Видать, вернулись, как раз когда всё началось. Ох и досталось им за этот внеплановый забег в больничку, наверное…

Зато выжили.

Не знаю, что было бы с Семёнычем, встреть его грабители в оружейке.

Да и не узнаю никогда.

– Нас-то там не было… а их? – чуть слышно спрашивает Нато.

За столом повисает очень неуютное молчание.

Тогда я лезу за телефоном и, пролистав открытые вкладки, скидываю ссылку в чат.

Пять телефонов тренькают на разные лады.

Эта новость попалась мне на глаза случайно, дня через три – когда я уже пришёл в себя, отоспался и снова начал обращать внимание на внешний мир. Листал вконтакте ленту, зацепился взглядом за мутную фотографию под постом новостной группы Энска… и узнал.

«…Сотрудниками охраны предприятия злоумышленники были задержаны и переданы оперативно вызванному наряду полиции. Один из злоумышленников при задержании открыл беспорядочную стрельбу и был застрелен своими же подельниками. Трое выживших свою вину полностью признали».

Лучшее алиби на свете – если по официальной версии тебя в это же время повязали в сорока километрах отсюда при попытке совершенно другого ограбления.

А что предприятие тоже принадлежит Юричу… подумаешь, совпадение.

– А им повезло, – задумчиво говорит Слава, пробежав глазами новость. И поясняет лаконично и исчерпывающе: – Живы.

С этим не поспоришь.

Некоторое время все молчат, заново переживая моменты того безумного дня, а потом Дашка, встрепенувшись, спрашивает:

– Эй, онэчан, а ты-то с нами?

Мы снова встречаемся с Нато взглядами.

Когда я смогу сказать тебе «спасибо» – за то, что не дала переступить черту?

Да, видимо, никогда. О таком не говорят вслух, только смотрят глаза в глаза.

– Нет, – вдруг говорит она.

– Как нет?! – таращит глаза Пикачу. – А… а я?!

– А Глеб тебя не подвезёт? – парирует Нато, многозначительно вскинув брови. – Сегодня, вон, тебя подкинули без проблем.

– Ну так то сюда…

– Нат, а ты? – повторяю я Дашкин вопрос вполголоса.

Нато делает глубокий вдох – и отвечает:

– А мне надо к поступлению готовиться.

– Ну, надо же будет иногда мозги разгружать…

Я знаю, что говорю чушь.

Но ещё я знаю, что без Нато наша «стрелкотня» заметно… опустеет.

Для меня.

– Некогда, – невесело усмехается Нато. – Я и так боюсь не успеть.

– Ты куда собралась-то? Вроде на экономику, нет?

– В медицинский. Для баланса.

Я не сразу осознаю. Хлопаю глазами самым глупым образом, и Нато поясняет:

– Ну, кто-то дырки делает, а кто-то их обратно зашивает. Если делать дырки, как выяснилось, не моё – попробую наоборот.

Но её взгляд говорит, что никаких «попробую» не будет, это дело решённое. Нато точно знает, чего хочет, а чего нет, это не сиюминутная блажь, не увлечение на пару дней… Она взвесила все за и против. Спросила сама себя – и ответила.

«Если делать дырки, как выяснилось, не моё – попробую наоборот».

Может, она умнее нас всех тут вместе взятых. Мудрее. По-женски.

Я перебираю в памяти события.

Нато тогда не сделала ни одного выстрела. Единственная из нас.

Андрей стрелял. Славян, Глебка – тоже… и даже Пикачу в нижнем тире недрогнувшей рукой выпустила полмагазина. Нато тогда была рядом со мной, поэтому я точно знаю, что она – стрелять не стала. Потом объяснила вскользь, мол, темно, «не видишь – не стреляй», сам же учил, Кир.

Выходит, дело было не в темноте.

– Ну… ты всё равно забегай, если время будет.

«Ты, это… заходи, если что». Ау, Макаренко, ты старше её на девять лет!..

Но, блин, девчонки так быстро взрослеют. Оглянуться не успеешь.

Нато пожимает плечами и наливает себе в чашку вишнёво-мятный чай. И слегка улыбается.

– Ки-ир, – выводит меня из раздумий ехидный голосок Пикачу.

– Чего?

Вот хоть слово про нас с Нато…

– А те мишени в тире так и висят?

– Если во время ремонта их не убрали, – я с демонстративным безразличием пожимаю плечами.

– А то я результат последнего упражнения не отметила у себя в телефоне. Для статистики.

Всё-таки какой непрошибаем ребёнок!

Смешно… и страшно.

– Ну, если они там ещё висят – сфоткаю и скину в чат, когда туда приду.

– Не-не-не, давай в личку!

Ага, всё-таки прошибаемый!

– Ладно.

– Кир, а оставь их, – вдруг предлагает Слава. – Так, напоминанием.

– Что по людям стрелять нехорошо?

Блин, Макаренко-младший, когда ты научишься сначала думать, а потом уже открывать рот?!

– Что по людям стрелять – это… совсем другое, – говорит Андрей негромко.

И ведь хрен поспоришь.

Ладно, вернёмся в тир – и там на месте решим.

Раз уж секция продолжает свою работу…

Раз уж «Стрелкотня» – продолжает свою жизнь.

Мы молча едим торт, похрустывая безе на зубах, и в этом момент я необычайно остро осознаю, что мы ЖИВЫ.

И что эта наша жизнь – очень хрупкая штука. И с этим знанием теперь жить.

…Когда первый раз берёшь в руки оружие, ты вряд ли понимаешь, что это не просто спортивный снаряд.

Но стоит однажды это осознать – и мир необратимо меняется.

К этому не привыкнуть вот так вот, это можно только приучиться не замечать…

Делать вид, что не замечаешь.

Москва,

2019-2020