Социофоб

Глава 1

«Иногда человек не властен в себе; в него вселяется какая-то адская сила, на сердце падает мрак, а в глазах блещут молнии. Ясность ума меркнет: уважение к чистоте, к невинности — все уносит вихрь; человек не помнит себя; на него дышит страсть; он перестает владеть собой — и тогда под ногами открывается бездна» — Илья Обломов

«...Ему всё чудилось, что все смеются над ним. Встретится ли под тёмный вечер с каким-нибудь человеком, и ему тотчас показывалось, что он открывает рот и выскаливает зубы» — Н.В. Гоголь, “Страшная месть”

Незадолго до того, как началась та жуткая история, которую работники отделения полиции назвали “Штурм фермы близ села Потёмкино” (был ещё вариант “Хрен с горы”, но в официальной статье он не был упомянут), Борис Андреевич Бирюковский стоял у себя на кухне и потел над электрической плитой, на которой стояла глубокая чугунная сковорода. В ней тушилось что-то пёстрое и, судя по запаху, изобилующее пряностями, но под запотевшей стеклянной крышкой этого “что-то” не было видно.

Сам Борис Андреевич пребывал в хорошем расположении духа. Он насвистывал какую-то мелодию, и какой-нибудь его сверстник, вместе с ним проживший пятьдесят с лишним лет и готовящийся в уютном загородном доме встретить свой шестой десяток, вероятно, даже угадал бы её название и вспомнил бы, кто и когда её сочинил.

Такого сверстника Бирюковский и ждал. Часто, расположившись в своём кресле и глядя, как за окном меркнет деревенский закат, а из золотистого моря колосьев поднимается луна, он думал о своей Леночке и ждал её. Этой весной она, споткнувшись на крыльце, повредила спину, и весь май и половину июня после того, как её выписали из больницы, проживала в оздоровительном пансионате.

Сегодня был особенный день. Елена Степановна возвращалась на ферму.

“Ей точно понравится то, что я приготовил. Не может не понравиться, ведь в оздоровительных лагерях всегда отвратительная кухня”

Борис Андреевич приоткрыл крышку, чтобы полюбоваться своим творением, и на него сейчас же повалил ароматный пар. Он постарался втянуть носом как можно больше этого приятного домашнего запаха, чихнул и ухмыльнулся в усы. В ту же секунду на столике в прихожей зазвонил телефон. Всё ещё улыбаясь, Борис подошёл к нему и взял трубку.

Никто не знает, послужил ли предпосылкой ужасу на холме Бориса Андреевича этот звонок, или история его нездорового поведения уходила корнями в прошлое на несколько лет, быть может, даже во времена его бесшабашной юности.

Однако, с тех пор как сержант Георгий Игнатьевич сообщил пожилому фермеру о том, что его жена попала в аварию, никто уже не мог поручиться за психическое состояние Бирюковского.

По окончании разговора фермер в мрачном молчании попытался положить трубку, но по рычагу не попал, а поднять аппарат так и не удосужился, и тот, болтаясь на проводе, повис вдоль стены.

“Это дурацкая шутка. Просто дурацкая шутка...”

Точно. Они смеются над тобой, Боря.

Борис Андреевич на негнущихся ногах доковылял до кухни, сел в кресло у окна, откуда так хорошо было любоваться закатом, и зарыдал. С этого момента его сознание раздвоилось, будто конечность после ампутации. Бирюковского теперь было двое. И его волосатым и немного полным телом, одетым в безрукавку и рабочие штаны, сейчас завладел второй, новый.

Так и не утерев со щёк влажные полосы, что всё ещё блестели на щетине, Борис Андреевич поднялся с кресла (для этого ему даже не пришлось упираться руками в подлокотники, что при иных обстоятельствах показалось бы странным любому, кто был знаком с ним до катастрофы) и пошёл по направлению к кладовке. Эта небольшая комната находилась в подвале, точнее, занимала ту его половину, где не стоял генератор электроэнергии. В ней хранилось множество вещей, недостаточно нужных, чтобы держать их, скажем, в спальне, но слишком ценных, чтобы оставлять их в сарае. Среди этих предметов лежала “Сайга”, завёрнутая в большой клетчатый платок, который когда-то был рубашкой Бирюковского. Рядом стояла пыльная коробка с патронами, внутри которых была дробь. Леночка в прошлом году попросила, чтобы Борис выбросил эту гадость, но он объяснил, что, если живёшь на уединённой ферме, нужно быть готовым к любым неприятностям. Тогда Елена Степановна съязвила, что, может быть, следует обзавестись ещё парой десятков гранат и бронежилетом, на что её муж ответил, что нет, карабина вполне достаточно.

И действительно для того, чтобы осуществить задуманное, второму Борису Андреевичу хватило ружья.

Он тоже смеялся. Честно. Я слышал.

В то время, как его руки орудовали в кладовой, заталкивая в карабин патроны, сознание (то есть та его часть, что сохранила способность мыслить здраво и не желала людям зла) пыталось обрести контроль над непослушным телом. К несчастью для его помощника, Юрия Матвеевича, эта задача осталась невыполненной.

Помощник стоял во дворе около стойла с лошадью Марусей и поглаживал свою любимицу по морде, угощая её морковкой.

— Борька! — окликнул он товарища, — Чего стряслось? Ружьё зачем?

В тот момент Борису показалось, что нижняя челюсть Юрия отодвигается вниз, обнажая зубы. Раздался смех, чем-то похожий на лошадиное ржание. Звук был неприятный, жуткий, и постепенно становился всё выше и выше, пока наконец фермеру не показалось, что ещё чуть-чуть, и из его ушей хлынет кровь.

Смеётся...

Потом он замолчал, увидев, что ствол “Сайги” смотрит ему в грудь. Дальше для Бориса Андреевича всё смешалось — видимо, им окончательно завладела вторая личность, которая жаждала смерти Юрия Матвеевича. Фермер помнил, что его указательный палец согнулся три раза... или четыре, и каждый выстрел сопровождался криком, и каждый крик был всё менее похож на человеческий.

Лошадь Маруся шарахнулась от пороховых хлопков. Но она никогда не смеялась над тобой, Боря. Только своим лошадиным мыслям, так что пусть живёт. Фермер не стал стрелять в лошадь. Вместо этого он взял помощника за руку, ещё тёплую, но уже мёртвую, и поволок куда-то. Тот легко скользил по траве, хоть она и была сухая: всё тело Юрия было в крови, дробь порвала его тело в нескольких местах, и из каждой россыпи красных точек сочилось то, что ещё минуту назад приносило, как расторопный официант, кислород ко всем его органам.

Потом сознание начало уходить, и первая, адекватная личность Бориса Андреевича очнулась только тогда, когда голова трупа со стуком ударилась о воздушный фильтр генератора. Он затащил своего мёртвого помощника в подвал, в ту комнату, которая находилась дальше от входа, чем кладовая.

— Юрка... — позвал Бирюковский, растерянно озираясь и пытаясь разбудить помощника, который, конечно же, не отвечал. “Я бы удивился, если бы он ответил, потому что в нём куча свинца, или из чего нынче делают пули,” — подумал Борис и тут же решил: — “Если бы он ответил, та тварь, что во мне поселилась, добила бы его”.

И правда, ружьё он продолжал сжимать в левой руке. И всё же позвал ещё раз:

— Юрка!

Он начал было плакать снова, но тут же почувствовал, как что-то неприятное вползает в мозг, видимо, пытаясь воспользоваться его ослабленным состоянием. Борис Андреевич сердито хрюкнул внушительных размеров носом, вытер глаза и рывком встал. Он не собирался поддаваться безумию, которое пыталось вытеснить здравый смысл, и был в состоянии контролировать свою вторую личность. Пока что.

— Лен... Леночка... — пробормотал он, заворачивая ружьё в ткань — Как же это я так?

— Что, Боря? — ответил голос пожилой женщины, так хорошо знакомый фермеру.

Тот опешил и бросил взгляд в пространство на лестнице, до которого не доходил свет тусклой подвальной лампы. Там стоял силуэт в сарафане с крупными синими цветами, который его жена так любила летом носить.

— Нет тебя, — прошептал Бирюковский, чувствуя, что опять теряет сознание, — Не ты это. Уходи. Уходи!

Силуэт на секунду показался из темноты, и Борис увидел, что у его жены нет верхней половины головы, а вместо неё из огромной раны торчит тлеющий кусок металла, а в следующее мгновение призрак вспыхнул и исчез, не оставив ни следов, ни запаха гари.

Только Леночка умела смеяться не над тобой, а вместе с тобой. И посмотри, что они с ней сделали...

“Теперь я не смогу накормить её овощным рагу с куриной грудкой. Оно, наверное, давно пригорело...”

“Дело не в этом, старый идиот. Просто у неё вместо всего, что выше носа, обломок автомобиля.”

“Да, но рот ведь остался!”

По извилинам его мозга эхо разнесло надсадный хохот, больше похожий на кашель. Бирюковский, шатаясь, поплёлся в спальню и рухнул на кровать, отчего та заскрипела пружинами и подбросила его грузное тело на пару сантиметров над простынёй.

“Он появился, когда я раскачался на качелях в школьном дворе выше остальных ребят, сделал “солнышко” и упал. Тогда у меня весь лоб был в крови, и я плакал, но врач сказала, что всё будет хорошо, и дала мне конфету. С тех пор он говорил со мной, но родители не верили мне, когда я пытался рассказать им об этом. А теперь он почти перестал говорить, зато перешёл к делу.”

Друзья над тобой смеялись, ты помнишь, Боря? Смеялись вместо того, чтобы помочь. Их забавляло то, что ты истекаешь кровью, сидя под качелями на детской площадке.

После непродолжительной бессонницы Борис уснул и проснулся только четырьмя часами позже, как ему показалось, в аду. Наглухо закрытая комната прямо под крышей, которую уже с пяти утра грело летнее солнце, превратилась в духовку, да ещё откуда-то извне веяло смрадом, с каким обычно горит кожа — Боже, Леночка... — или забытый на всю ночь на работающей плите ужин.

Бирюковский устремился на кухню, благодаря Бога за то, что плита не газовая (хотя, знай он, что ждёт его дальше, он предпочёл бы, чтобы она оказалась таковой). Рагу превратилось в чёрную вонючую массу, в которой с трудом угадывались очертания различных овощей и кусков мяса. Он выключил плиту и только теперь осознал, что на самом деле разбудило его. Во входную дверь кто-то стучал.

— Кто?.. — хрипло спросил Бирюковский, удивившись тому, как странно звучит его голос. Как-то неуверенно... затравлено.

Вдруг тот, что за дверью, тоже смеётся?

“Сейчас я открою дверь, и то, что живёт теперь во мне, может меня захватить. Если я потеряю контроль опять...

— Рядовой Роман Алексеевич, полиция. С кем я говорю?

Борис Андреевич медленно шёл к двери. Здравый смысл подсказывал, что нужно признаться во всём и сдаться, но Бирюковскому было

...страшно?

противно оказаться арестованным по обвинению в том преступлении, которого он не совершал (по крайней мере, не хотел совершать). “Если меня посадят в тюрьму, я пропущу похороны Леночки” — подумал он и всхлипнул, но тут же пристыдил себя за этот недостойный мужчины звук, вырвавшийся из его глотки. В конце концов, полицейский мог наведаться просто по жалобе какого-нибудь из соседей, который, проезжая мимо фермы прошлой ночью, случайно услышал выстрелы и крики несчастного Юрия Матвеевича. Тогда у фермера была возможность выкрутиться. Он надеялся, что была.

— Здесь кто-нибудь есть? — снова раздался голос представителя закона.

Вместо ответа Борис Андреевич быстрым шагом пересёк прихожую и распахнул дверь. Роман Алексеевич был небольшого роста, зато обладал солидным животом, который значительно растягивал форменную чёрную ветровку с нашивками на рукавах. Из-под кепки незваного гостя выбивались песочного цвета волосы, а в тени, которую отбрасывал козырёк, щурилось квадратное лицо с немного приплюснутым носом.

— Вы — Борис Бирюковский? — спросил полицейский.

— Да, это я, — ответил фермер. Он немного успокоился, заметив, что швырять его на капот полицейской машины и заковывать в наручники никто не собирается. Вторая личность пока не подавала признаков жизни, как будто её и не было, и Бирюковский пожелал, чтобы так оно и оставалось.

— Очень хорошо, — проговорил Роман Алексеевич, и Борис только теперь заметил, что под мышкой у него зажат бесформенный пакет, — Выражаю вам соболезнования, Борис. Вот вещи вашей супруги, точнее, те из них, что уцелели при аварии.

Пакет оказался у фермера в руках, и тот бережно спрятал то, что осталось от Леночки, в ящик комода, а затем повернулся к полицейскому. Тот переминался с ноги на ногу возле порога, и Бирюковский вдруг понял, что тот очень устал. “Таких мешков под глазами я не видел с тех пор, как ко мне заехал один приятель после того, как преодолел на своей машине шестьсот с лишним километров по ночной трассе”.

К тому же он подумал, что его могут в чём-нибудь заподозрить, если он просто возьмёт и выпроводит полицейского. А Бирюковский собирался избежать наказания за убийство хотя бы на время, и для этого требовалось избавиться даже от незначительных проколов.

— Может, останетесь на чашку кофе? — предложил он, чувствуя, что переполняется наглостью. “Если, конечно, вас не побеспокоит трупный запах, который наверняка уже начал распространяться по дому” — добавил он про себя, — “Впрочем, вонь от сгоревшего рагу наверняка заглушит его, тем более, на кухне”.

— Конечно! — просиял полицейский.

— Тогда прошу за мной, — и пока роман Алексеевич сидел на той стороне стола, что ближе к окну (там обычно сидела Елена Степановна) и дожидался, пока вскипит чайник, Борис направился за банкой растворимого кофе. Она хранилась в кладовке, так как пожилая пара предпочитала цикорий, а кофе обоим был противопоказан.

Бирюковский открыл дверь, ведущую в подвал, и отметил про себя, что запах разложения Юрия Матвеевича уже витает в воздухе, хотя пока что это было не очень заметно.

Ища глазами нужную банку, Борис мельком взглянул на топор, прислонённый к стене. Топор был большой и тяжёлый, но не слишком острый: им Юрий и Борис кололи дрова, когда радио в гостиной оповещало хозяев фермы о неожиданный заморозках, или красная рамочка на календаре приближалась к ноябрю.

Кололи... красный... КОЛОТЬ!

Борис Андреевич остановил на рукояти внимательный взгляд, потом посмотрел на лезвие. Оно, изогнутое и зазубренное, со следами железной щётки приковало его внимание.

“Всегда, когда я работал, Леночка подходила неслышно сбоку и осторожно, чтобы не помешать мне, целовала в щёку, — вспоминал Борис — а теперь этот человек, которого я впервые вижу, сидит на её месте.”

...И смеётся. Правильно, Боря, пора покончить с этим.

Нужно...

Колоть...

Взять банку...

Колоть, Боря...

В этот момент вторая личность Бирюковского снова дала о себе знать, хотя он пытался загнать её туда, откуда она пришла. Топор лёг в правую руку Бориса Андреевича, как меч-кладенец, будто был сделан специально для того, чтобы овдовевший фермер отомстил людям, по вине которых погибла его жена. И не только им. Всем, кто смеётся.

Полицейский на месте Елены Степановны уже не сидел. Теперь он стоял у открытого окна и курил, не глядя на хозяина дома, который неспеша заходил ему за спину. Роман Алексеевич так увлёкся своим занятием, что даже не услышал шагов фермера. Тот даже подумал, что неплохо бы для начала отрубить ему ту руку, которая держала сигарету, но рассудил, что топор не настолько острый. Вместо этого фермер со всего размаху обрушил лезвие на основание шеи незваного гостя, и тот, даже не успев осознать, от чего умер, свалился на пол возле стола. Его голова безжизненно повисла, и свежая рана была похожа на чьи-то алые губы, раскрытые в усмешке. Одной рукой полицейский по-прежнему держался за подоконник.

Тело Бориса Андреевича, всё ещё подвластное безумию, потащило свежий труп во двор, а та часть его сознания, что оставалась адекватной, беспомощно смотрела на то, как, оставляя кровавый след на половицах, кивает голова Романа Алексеевича в такт его шагам.

Как фигурка в виде щенка на приборной доске Леночкиной машины. Последний раз она кивнула, когда машина превратилась в груду горящего металла.

Бирюковский открыл заднюю дверцу “Волги” с синей полосой на борту и затолкал на сидение мёртвого полицейского. Тот тут же положил голову на грудь, и, глядя спереди, можно было принять его за спящего.

Затем фермер вернулся в дом и извлёк из подвала тело Юрия Матвеевича. В тех местах, где дробь проникла в мягкие ткани, уже копошились чёрные комочки мух. Помощник Бориса Андреевича тоже занял место в автомобиле. После этого фермер завёл мотор, развернул “Волгу” по направлению к небольшой роще у подножия холма, вылез наружу и, найдя подходящий камень, положил его на педаль газа.

Полицейский автомобиль тотчас покатился вниз, набирая скорость, и открытая передняя дверь стучала по кузову, когда под колёса попадались камни. С треском, который смешался с металлическим звоном, машина врезалась в дерево, заглохла, и Борис Андреевич пришёл в себя. Ветерок донёс до его ноздрей запах горящего бензина, и пожилой мужчина осел на траву, молотя кулаками по земле. На какое-то время он потерял сознание, а когда очнулся, то с удивившим его самого спокойствием подумал:

“Мне нужно выбраться отсюда. Мне нужен врач. Пока я никого больше не убил, мне нужно попасть к врачу.”

Фермер кинулся в дом, нашёл рюкзак, с которым обычно катался в город, и принялся лихорадочно складывать в него предметы первой необходимости. Село Потёмкино находилось от фермы в десяти минутах езды на машине, но на старой “Ниве” Бирюковских должна была приехать Леночка. Теперь ни машины, ни Елены Степановны не было. Да и не смог бы Борис спокойно водить машину, зная, что в любой момент может задавить кого-нибудь, поддавшись безумию. Поэтому он складывал в рюкзак воду (в дороге наверняка захочется пить), деньги, а потом вспомнил, что весь забрызган чужой кровью, и принялся старательно смывать её с кожи и одежды водой из умывальника.

Он ещё не покончил с этим занятием, когда услышал шум двигателя у подножия холма. Через окно фермер наблюдал, как ещё один полицейский автомобиль останавливается возле того места, куда он отправил “Волгу” с двумя телами. Полицейский вышел из машины, не заглушив мотора, направился к тлеющим обломкам и заглянул в одно из окон.

А потом открыл заднюю дверцу, и голова его сослуживца вывалилась наружу.

С криком он захлопнул дверцу и бросился к своему автомобилю. Тот, развернувшись с визгом шин, понёсся прочь от фермы. И Борис Андреевич не сомневался, что по рации уцелевший полицейский уже докладывал начальству о том, что Роман Алексеевич, который давно должен был вернуться, лежит в своей машине рядом с трупом незнакомого ему человека, и обоих, кажется, кто-то убил.

— Стойте! — крикнул Бирюковский и выбежал из дома, размахивая руками. — Я сдаюсь! Стойте!

Но даже задние фары машины не загорелись, предупреждая о том, что представитель закона, быть может, передумает. Тогда Борис Андреевич побежал так быстро, как не бегал с тех пор, как в школе сдавал ГТО.

— Заберите меня!!! — кричал он, пока не охрип. К этому времени он как раз находился у подножия холма. Но тут фермер понял, что опять теряет контроль над собой.

Ты никуда не пойдёшь, Боря.

Его вторая личность испугалась и начала тянуть Бирюковского назад. Какие-то мгновения тот судорожно сопротивлялся, и, когда ему уже казалось, что его тело сейчас порвётся на две половины, он упал и почувствовал, что его руки и ноги самопроизвольно двигаются, заставляя его ползти к дому.

Оказавшись на вершине холма, Борис снова пришёл в себя, но сил что-либо делать у него не было. Да и что теперь сделаешь?

Фермер осознавал, что скоро сюда снова приедут полицейские. Он решил подготовиться к их приезду: только дикарей и наркоманов забирают в участок в окровавленной одежде. Бирюковский нашёл в шкафу чистую рубашку взамен майке, а вот единственные рабочие штаны пришлось отмывать.

Затем Борис Андреевич написал небольшую записку, в которой указал, что его нужно связать, иначе быть беде, и принял двойную дозу снотворного. Лёг на диван, положил записку себе на грудь и приготовился проснуться в полицейском участке.

Разбудило фермера странное чувство: рубашка задралась, а голый живот тёрся о шершавые доски пола.

Пошли, Боря. Пошли.

Пока он спал, вторая личность, превозмогая усталость, вызванную действием медицинского препарата, ползла к двери. Потому что в неё снова стучали.

“А, если бы я сейчас не проснулся, моё тело поднялось бы на ноги и, словно зомби, распахнуло дверь перед носом жертвы. И я бы ей не позавидовал.”

— Папа, — послышался голос, — открой, пожалуйста.

Борис, цепляясь за комод, в котором всё ещё лежал пакет с Леночкиными вещами, поднялся на ноги и открыл дверь. На пороге, подтверждая его худшие опасения, стояла Софья — его дочь.

“Я совсем забыл о ней,” — с ужасом подумал Бирюковский.

— Сонька, не сердись, но тебе лучше уйти, — произнёс фермер, но ему очень не хотелось, чтобы дочь исполнила просьбу, — У меня тут такое...

— Знаю, — ответила Софья, — Мне рассказали в отделении. Я ведь сельский корреспондент, всё должна знать, — и посмотрела на отца, как бы желая примерить на него то, что рассказывал про Бориса сержант Георгий Игнатьевич.

— Зачем тогда пришла?

— Узнать, что с тобой происходит. Риск, правда, большой, сержант вообще не хотел меня пускать.

— И к чему тебе это? — пожал плечами Борис, — Ради сенсации?

— Просто ты мой папа, — ответила Софья.

И тогда фермер рассказал всё: и про Юрку, и про полицейского, и про горящую “Волгу”. И, конечно, про вторую личность. Он всё ждал, что она, как змея со дна колодца, выпрыгнет из глубин подсознания и заставит его убить собственную дочь, но этого не произошло.

Правда, в продолжение всего разговора они стояли на крыльце, и Софья не сводила пристального взгляда с Бирюковского, чтобы в случае чего вовремя скрыться.

— Жуть, — подытожила она, когда фермер закончил, — Надеюсь, кто-нибудь придумает, как тебя вытащить, потому что я пока без понятия.

Она шагнула с крыльца на землю.

— Уже уходишь? — поинтересовался фермер.

— Вообще-то мне даже приближаться к этому дому нельзя, так что я и так нарушаю запрет начальства. Ты, главное, держись. Будь готов, когда за тобой приедут.

— Кто приедет? — насторожился Бирюковский.

— Готовится полицейская операция. Часа через полтора нагрянут. Постарайся как-нибудь обезвредить себя.

— Я пробовал снотворное. Не помогло, — фермер почесал живот.

— Постарайся придумать хоть что-то. Иначе даже я не смогу тебе помочь, — с этими словами она поцеловала отца и направилась к сараю.

— Ты куда? — окликнул её Бирюковский, — Дорога ведь там.

— На дороге дежурят полицейские. Придётся мне их обойти.

Тогда Борис Андреевич вернулся в дом и открыл ящик комода. В пакете, который принёс этим утром Роман Алексеевич, лежал кошелёк с мелочью, ключи от квартиры с забавным брелком в виде кошки, а также квадратная металлическая коробочка, в которой Елена Степановна хранила пуговицы, нитки и иголки. Там же лежал футляр для очков с заботливо сложенной тряпочкой, однако самих очков не было — Леночка всегда их надевала, садясь за руль.

Неожиданно из сарая донёсся слабый звук, будто сковородку резко накрыли крышкой, и Борис Андреевич насторожился.

“Всего лишь крыса, — сказал он себе. — Крыса задела хвостом банку с саморезами”.

Но всё же он пошёл посмотреть, что там делается. И, как оказалось, не зря.

В тот момент, когда идеальную тишину нарушил металлический звон, вторая личность Бирюковского проснулась в третий раз. В своей статье Софья укажет, что именно этот звук — её оплошность — скорее всего стал причиной гибели нескольких человек.

Борис Андреевич, снова безумный и не контролирующий свои действия, двинулся к воротам сарая. Когда он услышал торопливые шаги, побежал, но его дочь уже ушла через заднюю дверь. Фермер в два прыжка пересёк обширное, хоть и захламлённое помещение и выбежал на улицу. Он успел увидеть убегающую дочь и побежал было следом, но мимо него просвистела пуля. Она оставила маленькую дырочку в одной из толстых досок сарая, и Борису даже показалось, будто он видит её дымящийся краешек, торчащий из треснувшей древесины.

Насмешники. Скоро они все ответят за это...

Фермер отступил на два шага и оказался под защитой стен. Рисковать смысла не было. Он окинул взглядом трактор и существенных проблем не заметил: Софья, видимо, пыталась открутить гайки, удерживавшие переднее колесо, и падение одной из них привлекло внимание Бирюковского. Он быстро устранил проблему и запер дверь сарая, оставив открытыми ворота. Теперь можно было не торопиться.

У него был план.

Маруся всё так же стояла в загоне, уныло глядя на сено. Утром её никто не накормил: это была обязанность Юрия Матвеевича. Фермер потрепал лошадь за гриву, протянул ей охапку сена из кучи, потом взял ещё одну и отнёс её в подвал, где перевязал верёвкой. Затем Борис облил всё это бензином для генератора и, захватив с собой газовую горелку, отнёс в трактор. Туда же он положил полностью заряженную “Сайгу”. Потом уселся на сидение и стал ждать.

Посмеёмся вместе.

Из кабины был виден луг, пересечённый дорогой, и поля чуть дальше. Его поля, которые он видел в последний раз. Но его вторая личность не знала об этом. Она собиралась дать отпор людям, которые скоро будут здесь. Они приедут, он был уверен. И он сможет оказать им достойный приём.

В это же время в нескольких километрах от фермы (в селе Потёмкино) сержант Георгий Игнатьевич готовил операцию под кодовым названием “Хрен с горы”. Он не знал, что полицейские, которых он отправляет на задание, уже через час будут мертвы. Сержант был уверен в своих людях. И недооценивал Бориса Андреевича.

Колонна из трёх полицейских автомобилей показалась из-за лесополосы в час пятнадцать дня. За ней на некотором расстоянии следовала машина Софьи. Бирюковский как раз прикончил вторую банку пива и теперь привстал на сидении, вглядываясь в лобовые стёкла автомобилей. Те, не доезжая до холма метров пятьдесят, остановились, но усиленный мегафоном голос всё равно достиг ушей фермера:

— Борис Андреевич Бирюковский. Вы под подозрением в убийстве двух человек. У вас ещё есть возможность сдаться. Выходите с поднятыми руками так, чтоб мы вас видели, и спускайтесь сюда. У вас есть минута. Время по...

Его голос утонул в шуме старого дизельного мотора — это Бирюковский выкатился на тракторе из сарая. Автомобили, начавшие было продвигаться вперёд, нерешительно остановились, и только синие мигалки нервно вспыхивали и гасли.

Трактор нёсся вниз, изрыгая из выхлопной трубы чёрный дым. Из окна первого автомобиля высунулась рука с пистолетом, и по бамперу забарабанили пули. Одна даже столкнулась с лобовым стеклом трактора, и по нему побежали трещины. Но Бирюковский не остановился. Сначала передние колёса трактора смяли капот полицейской машины, затем надавили на крышу, и та со скрежетом прогнулась вниз. В обе стороны брызнули осколки стекла, а то, что осталось от автомобиля и людей внутри него, вспыхнуло и затрещало.

Пока завеса дыма скрывала его, Борис Андреевич развернулся к колонне боком (пустые жестянки на полу кабины жалобно звякали друг об друга) и принялся палить из карабина по средней машине. Правда, дым мешал и ему, но, судя по крикам, с той стороны кто-то всё же пострадал. Когда патроны закончились, Бирюковский швырнул ружьё в полицейский автомобиль, а потом переехал и его. Сейчас он желал только одного: чтобы колёса выдержали. Шины у трактора плотные, но всё же не из брони.

Если трактор встанет, мы с тобой просто съедим их живьём, да, Боря?

Между тем из последней машины тоже стреляли. В ослабленное лобовое стекло попала вторая пуля и пробила его, а третья ранила Бориса в плечо. Тогда он поджёг с помощью горелки сено и бросил его в последний автомобиль, а потом колёса трактора смяли и его. Операция “Хрен с горы” была завершена провалом.

После этого Бирюковский снова обрёл способность мыслить здраво. Вторая личность посчитала, что Леночка отмщена, и выплюнула вялое сознание Бориса Андреевича прямо ему в лицо. Он с минуту посидел в своём тракторе и даже на время забыл о боли в плече. Фермер глядел на дымящиеся остовы автомобилей, на которых постепенно догорала сине-белая краска, и, хотя он почти ничего не помнил с момента ухода Софьи, ему было ясно: во всём, что он видит перед собой, виноват он.

Поэтому он принял решение. Его простота была очевидна настолько, что Борис нашёл в себе силы рассмеяться. Дикий это был смех, невесёлый, и, если и можно сойти с ума дважды, то овдовевшему фермеру с холма это удалось.

“Пока эта тварь спит, я сделаю так, чтобы моё тело не досталось ни ей, ни мне.”

Борис уже решил, как поступит. “Сайги” не было: то, что от неё осталось, догорало под обломками. Он мог бы вернуться в дом: в сарае лежала старая двустволка ИЖ, но её ещё требовалось собрать, а времени могло не хватить. Следовало осуществить задуманное быстро. Пока не поздно.

Бирюковский смеялся, разворачивая трактор и морщась от боли в плече, которая теперь вернулась, но он знал, что это скоро кончится. Через луг, на который Борису так нравилось смотреть, через картофельное поле, которое его стараниями приносило плоды, он ехал туда, где в тёплом свете летнего дня блестела река.

Софья поехала следом на своей машине, готовая в любой момент повернуть и нестись прочь. Однако, её “жигулёнок” вскоре заглох на бездорожье, и ей пришлось идти пешком.

Трактор в это время достиг берега узкой реки — крутого, песчаного, на котором кое-где виднелись норки ласточек.

— Папа, — громко произнесла Софья, чтобы отец за шумом двигателя смог услышать её, — Ты точно хочешь так поступить?

Он не оглянулся, да и не сумела бы она увидеть его лица сквозь закопченную поверхность заднего окна кабины.

— Слишком много жизней я загубил. Теперь уж ничего не попишешь, — услышала она. Трактор дёрнулся вперёд, но тут же резко затормозил.

Что ты творишь, Боря? Ты убьёшь нас!

“Оставь меня в покое.”

Мотор снова взревел, и одно из передних колёс трактора повисло над обрывом. Но тут же Борис оскалился и вцепился в рулевое колесо обеими руками, пытаясь развернуться.

Не делай глупостей, Боря. Ты же знаешь, я сильнее. В следующий раз за такое поведение я не пущу тебя в это тело, пока не попросишь прощения.

“Как хочешь, — улыбнулся Бирюковский про себя, — Мне оно всё равно ни к чему. Только вот тебе тоже придётся подыскать другое.”

Вслед за комьями земли и песка трактор рухнул вниз, и навстречу летнему солнцу взметнулось облако брызг. Теперь из-под воды была видна только половина заднего колеса. Оно безумно вращалось в кипящей воде, которая уже начала покрываться бензиновой плёнкой, и трактор напоминал терпящий крушение пароход.

Через несколько минут Софью нашли полицейские (подкрепление, которое уже было ни к чему). И, хотя по её щекам катились слёзы, она знала, что её отец поступил правильно.