Сорни-Най

1. Все, как у людей, на празднике Вороны

Впервые Ванхо увидел Евью на Уринэ хотэл эква, празднике Весны, где та танцевала Ворону. Это была очень нарядная Ворона, черный распашной нуй-сахи1 ее обильно украшен перьями и бусами: видно, что над этим костюмом весь девичий табун рода трудился не покладая рук целую зиму, с тех самых пор, как Евье выпала эта высокая честь. Голову прикрывал капюшон с хохолком и клювом, рукава-крылья свисали до колен, и госпожа Ворона, священная птица, приносящая весну и своим криком возвещающая ее приход, взмахивала ими, кружась в своем танце, и так ловко переставляла ножки, обутые в расшитые бисером и вычерненные камусные няры2, что Ванхо казалось, будто он может смотреть на это бесконечно.

Глаза ее были быстрыми, как рыбки, черные косы перевиты бисером, как и положено ради такого случая. В сердце своем Ванхо прозвал ее Най, «пламя», и пошел узнать, чья она дочь и из какого она рода, надеясь, что она будет Мось, потому что сам он был Пор3.

На Уринэ хотэл эква собралось множество народу: все за одним и тем же. Это были смотрины. Ворона покровительствует женщинам и детям, оберегает семью. Так что семьи с дочерьми показывали невест, а парни щеголяли удалью и выбирали себе жен.

На большой поляне каждая семья поставила чум из жердей, накрытый оленьими шкурами: большинство здесь были оленеводы, многодетные и хозяйственные, быт которых Ванхо всегда казался слишком суетливым. Сам он был потомственный охотник из Пор, потомок Консыг-ойки, Великого Медведя, привыкший ходить в одиночку.

В центре, где перед тем плясала Ворона, огородили место для состязаний по борьбе: парни собирались там, раздевались до пояса, мало что апрельский ветер был свеж, натирали мышцы жиром, красовались перед девушками, по обычаю не смотревшими прямо. Полоскались на ветру разноцветные ленты. Его узнавали, кланялись, он с достоинством взрослого мужчины отвечал.

Многие здесь его знали: старшие — по отцу, а молодежь помнила, как годом раньше он взял драгоценный пояс в состязаниях по борьбе. Кто не видел того ристалища, могли полюбоваться самим поясом: Ванхо надел его, чтобы будущий тесть видел и не вздумал чиниться сверх меры. Оленеводы скупы, доблесть — доблестью, но им хочется богатого зятя. Наверняка не он один положил глаз на плясунью в вороньих перьях: что, если кто-то уже дает за нее сотню оленей?

Ванхо представил, как будет думать о ней в тайге, где он неделями пропадал один, и ему сделалось тепло на душе. Ярче солнечного света, решил он про ее улыбку.

Вечером того же дня он уже знал ее имя и сидел с ее отцом и матерью в их чуме. Евья, сменившая черный наряд на праздничный красный нуй-сахи, расшитый бисером, а капюшон матушки-Вороны — на девичий панжос4, сидела вместе с сестрами на девичьей половине, оттуда слышались шепотки и смешки, на которые Ванхо стоически не обращал внимание. Разговор их шел по правилам и сводился в целом к «что дашь?» На его счастье, они были Мось, под покровительством Гусыни.

— Медведя добуду, — решился Ванхо. — Осеннего, жирного, самца. Всего вам отдам, и мясо, и шкуру. Что скажете?

— Евья! — кликнул отец. — Поди сюда. Охотник к тебе сватается, пойдешь?

Плясунья закрыла рукавом румяное от огня личико, сказала тихонько:

— Пойду, чего уж. За этого кто б не пошел.

Они уговорились на Медвежий праздник в конце осени, когда все роды играют свадьбы, и с этой минуты ярче солнечного света сияла надежда Ванхо, и выше света звезд летела его душа.

1 Нуй-сахи — у манси суконный распашной кафтан.

2 Няры — традиционная обувь у манси, изготавливается из оленьей шкуры мехом наружу. Камусные няры делаются из шкуры, снятой с ног оленя. Из такой же шкуры шьются рукавицы.

3 По законам манси браки заключаются между фратриями, но никогда — внутри.

4 Панжос — головная повязка, расшитая бисером, элемент традиционного девичьего костюма манси.

2. Все не по-человечески в День Медведя

Все лето Ванхо ставил для молодой жены новый дом: в родительском жила теперь его сестра с детьми и мужем, а сам Ванхо хоть и был у них желанным гостем, жизнь проводил в лесах и лишь иногда являлся с мясом и подарками. Сестра рада была, что он женится.

Ванхо любили, он был удачлив и щедро оделял весь род, к тому же и отец его прославился как великий охотник, так что в помощи он не знал отказа. Поставили бревенчатый сруб, накрыли двускатной крышей. Внутри уж он сам придумывал: вот она вошла, куда она пойдет, где она сядет, будет ли ей удобно. Ладил вдоль стен земляные нары, обшивал их досками, считая, сколько детей на них спать станут, и чем застелить, чтобы перед соседями не стыдно, и по всему выходило, что одним медведем ему не обойтись. Навесил полки для утвари, у противной стены — чувал. Об утвари не заботился, это она с собой принесет, а коли чего не хватит — купим. В русских поселках охотно брали не только мясо, но и пушнину, которая у вогулов шла лишь как подношение богам, а боги платят не деньгами — удачей. Ванхо эту дорожку уже проторил и был в себе уверен. К счастью, он знать не знал, по какой цене перекупщик сбывает его товар, иначе почувствовал бы себя обманутым, но меньше знаешь — крепче спишь.

Первого сына он собирался назвать именем отца, чтобы дать тому возможность возродиться во внуке, потому что Ванхо не знал никого, кто мог бы сравниться с его отцом в достоинствах.

Ближе к осени начал собираться. На большого зверя вогулы часто ходят артелью, но Ванхо всегда был один, только с собакой по кличке Тишина. Эта собака никогда не лаяла, и сестра считала ее демоном, а дети боялись. Ванхо же втайне от всех думал, что одна из его душ, которых у мужчины, как известно, пять, живет в этой собаке.

Найти подходящего медведя было нелегко. Завалить его было настоящим героическим деянием, без Тишины Ванхо нипочем бы не справиться. Но самым тяжким трудом оказалось выволочь тушу из чащи туда, где ждала заранее пригнанная оленья упряжка с нартой. Ванхо был так счастлив, что посадил сытую собаку в нарту поверх медведя, а сам бежал сбоку и иногда кричал небу и звездам, чтобы те дивились на его молодечество, и Тишина глядела на него укоризненно, словно он потерял разум.

В отличие от других, Ванхо никогда не морил Тишину голодом перед охотой, и прошел с нею весь путь от осуждения старшими — мол, сын Алпы считает себя умнее всех! — до коллективного озарения, что в молодого Ванхо, должно быть, вселился дух Мир-суснэ-хум1, смотрящего за миром. Так что собака была ему молчаливым другом, а не скулящим рабом, он доверял ей, и Тишина это одобряла. Тем выше была цена их союза.

Ближе к месту проведения осеннего праздника стали попадаться люди: многие знали Ванхо, и все изумлялись величине добытого зверя, его зубам и клыкам. Праздник Медведя, на котором присутствует сам Владыка тайги — особенный. Сперва его будут чтить ритуальным танцем в ряженых личинах, чтобы успокоить гнев его духа и убедить, что он убит не ими, а какими-то демонами. Потом с него снимут шкуру, которая достанется тому, кому Ванхо ее подарит, а мясо сварят и съедят все, потому что никто не ест медведя в одиночку или только одной своей семьей. Кусочки мяса не берут руками, это неуважительно, а только специально очиненными палочками.

Словом, весть о том, что Ванхо везет медведя, летела впереди него, так же, как весть о том, что Ванхо женится.

На поляне последний раз в этом году поставили чумы, крытые уже не по-летнему, берестой, а оленьими шкурами. После праздника оседлые вогулы переберутся в зимние жилища, в избы. На кострах кипели котлы, пахло мясом. Ванхо как всякий охотник, месяцами пропадавший в тайге, очень уважал домашнюю еду, сготовленную женскими руками. Фигурой чужеродной, как ворон среди утиной стаи, обретался здесь отец Прокопий, посланный епископом дабы склонять язычников в православную веру. Старики еще помнили, как прежний епископ объезжал капища, солдаты, что при нем, валили идолов и жгли, а Прокопий был безобидный и тихий, знал грамоту и охотно писал прошения, если кому было надо, и все твердил про любовь как основу всего. Так что ему не перечили, не обижали, а сами жили своим чередом, как завещали предки, в природе, где все друг дружку едят.

Ванхо спросил, где стоит его тесть, и медленно провел упряжку к его порогу. Встал подле, не входя: ждал, когда выведут ему невесту в праздничном наряде. Вокруг молчали, и это было странно, но тогда он не придал этому значения. Думал, мир замер в предвкушении чуда...

Девушка вышла, потупившись, сама не своя от тяжести монист, алые рукава ее свисали, скрывая даже кончики пальцев опущенных рук, от бисера на панжосе аж глазам было больно. Мир не видывал более нарядной невесты.

— Это не она, — только и выговорил изумленный Ванхо. — Это не Евья!

— Это сестра ее, — ответил отец, который выглядел куда старше, чем в тот раз. — Она моложе, она ничем не хуже, она будет тебе хорошей женой. Нет у нас больше Евьи.

— Кому отдали? — взъярился Ванхо. — Сколько дал? Я больше дам.

Кто-то похлопывал его сзади по спине и плечам, чтобы успокоить, но он стряхнул дружеские руки.

— Духам отдали, — сказал подошедший старейшина. — Мор у нас был, телята дохли. Не будет стад, не будет мяса, не будет мяса — не будет детей, не будет детей — не станет рода. Шаман сказал, духи жертву хотят. Мы лучшее дали. Теперь о мягкой зиме молим, чтобы стада выжили, чтобы новые телята родились. Бери эту, охотник из Пор, мы честные, а она хорошая.

На миг Ванхо захотелось, чтобы медведь ожил, встал с нарты и убил тут всех, включая его самого, чтобы осталась только одна Тишина, но потом он внезапно решил, что испуганная девушка не виновата.

— Дайте мне с ней поговорить, — буркнул он.

Все вздохнули, словно дело разрешилось, и отошли. Невеста отступила назад, в чум, где ярко горел огонь, и Ванхо, следом за ней вошедший со света, кроме огня ничего и не видел.

— Как она умерла? — спросил он. — От ножа? Или удавили?

— Ни так, ни этак, — вдали от старших у сестры развязался язык, она, видать, внимательно слушала, что говорили при ней старшие, да не просто слушала, а вникала в суть. — У русских бог запрещает людей убивать, если бы до их начальника дошло, что вогулы сделали это, вогулам плохо бы пришлось. И так мы им много земли отдали и по-хорошему, и по-плохому, так они бы нас обвинили и последнее бы отняли. Не след нам с ними ссориться. На Холатчахль ее отвезли, там оставили.

— Давно ль?

— Луна с тех пор вполовину истаяла.

Ванхо вскочил:

— Так, может, жива еще?

— Может и жива, только где ты видел, чтобы духи взятое вернули?

— Нет такого духа, — в запале воскликнул Ванхо, — чтобы я из него свое не вытряс!

— Женись на мне, — сказала девушка, — я о тебе одном думать буду. Я хорошая.

— Ты хорошая, да я плохой: я-то не о тебе думать буду, а о ней. Тебе нужен, чтобы о тебе думал, тебе лучше будет.

— Тогда еще знай, — обронила сестра Евьи, — что не ее это жребий был. На дочь богача жребий пал, да только тот откупился, полста оленей дал. Нынче после мора полста за сто идет. Вот шаман и подменил волю богов. Сам-то богаче стал на полста оленей.

И от этих слов для Ванхо последний свет погас.

1 Мир-суснэ-хум — седьмой сын верховного бога Нуми-Торума, в ведении которого людские дела.

3. Дивный новый мир

Третьего дня нагрянув в Лозьвинский поселок1, начальник над всеми казенными заводами Урала, иными присными называемый иноземным словом «губернатор», привычно наводил ужас на распоясавшихся без присмотра служащих, спустя рукава исполнявших дело, к которому были назначены, и столь же привычно ужасался сам здешней серости, убожеству и пьянству. Привычные российские беды здесь, в пятистах верстах к северу от только что учиненного Екатеринбурга, казались ему древними и непреодолимыми, как скалы. Но он был нового российского образца человек, его не останавливали скалы, он их взрывал, его не пугала лесная чаща — он вырубал ее.

Там, в новом заводе на берегах Исети, все шло своим чередом: ухала чугунная баба, которой забивали сваи в месте, где ставили новый кузнечный цех. Исправно шли возы с рудой, недавно пригнали партию кандальников, которых он, подписав приказ, распорядился приставить к делу. Жадная прорва железных заводов, которым он приказом государыни был голова, поглощала вырванную из чрева земли руду и воду, сила которой крутила валы, леса, идущие в топку плавилен, и людей, проводивших в этом аду недолгий век, прежде чем отправиться навечно в ад библейский. Ссыльные, душегубцы, кабальные, просто крепостные, которых отписывали на государственные заводы целыми деревнями. Таков был жизненный закон этого века, правило, на котором вознесся этот человек, и он считал его справедливым.

Будучи из поколения птенцов петровых, людскую жизнь против государственного величия он ни во что не ставил. Сам находился в постоянном и неостановимом движении: вникал, утверждал, требовал, поручал и следил за исполнением. Будучи отозван от дела, к которому прикипел, отправлялся дипломатом в Германию и Швецию, где вновь и вновь постигал секреты горного дела, чтобы дома сделать лучше. В минуты отдыха писал книги для государственной пользы. На грехи и злоупотребления его уже не хватало.

На той неделе он подписал указ о дознании против человека, которого доносчики уличали в речах против государыни Анны Иоанновны. Мутил, мол, народ за великую княжну Елизавету, Петрову дочь. Показания его, добытые под пыткой, ложились ему на стол. Обратного хода эта машина не давала: ее шестерни перемалывали человека не хуже зубчатых колес. Так, должно быть, чувствовал себя Пилат.

Но хуже всего были туляки, обосновавшиеся тут прежде всех, получившие от Великого царя грамоту и почитавшие Урал своею безраздельной вотчиной. Сам-то он сюда был послан, чтобы укротить их, чтобы ставить казенные заводы, чтобы давали металл дешевле, чем частные, демидовские. Но он и представить не мог масштабов их самоуправной власти, мздоимства и чиновной подлости их приказчиков, каждый из которых на своем месте выжимал, что мог, из подвластных ему, и из казны, которая и так милостями веселой государыни скорее полнилась слезами и жалобами, чем златом.

Он писал против них, они в ответ писали против него, громоздили обвинения, в которых не было смысла, кроме возбуждения расследования. И еще одного расследования. И еще. И теперь уже он представал пред государыней мздоимцем и самоуправцем, душителем местных прав, дарованных царем-основателем при создании Приказа рудокопных дел2. Секретарь, который приносил ему бумаги на подпись и прежде него выслушивал просьбы и жалобы, состоял на жаловании у Акинфия Демидова. Менять его было бессмысленно: Демидовы способны купить всех, а этот хотя бы толковый.

— Что за шум в сенях? — с этого вопроса начиналась любая его встреча с просителем, и фраза эта не означала никакого шума. В ответ секретарь должен был перечислить, кто сегодня явился и по какому делу, а уж начальник сам решал, кого принимать и в какую очередь.

— Вогулы там с отцом Прокопием, суда вашего ищут, Василий Никитич.

По иронии судьбы отчество у начальника казенных заводов было тем же, что у его главного врага, Акинфия Демидова. По этому поводу у чиновников рангом помельче бытовала шутка, что, мол, с этим делом только к Никитичу, а вышучиваемому предлагалось гадать, куда его послали.

— А стряслось что?

— Да шамана у них убили. Своим судом дело решать не хотят, убивец у них вроде как уважаемый человек, знатный охотник. Нашей власти просят.

— Это хорошо, — строго сказал начальник. — Сначала в нашей власти нужду имеют, потом нашу веру примут. Зови, кто пришел.

Пришел старейшина с присными, все в огромных оленьих шубах мехом наружу, с седыми косами, свисавшими ниже, чем космы новомодного парика на нем самом, увешанные побрякушками из резной кости. Отец Прокопий вызвался толмачом и свидетелем.

Вогулы хоть и считались замиренными, и для крепких городов, где стоял гарнизон, вооруженный фузеями, опасности не представляли, но в дальних селениях русские поселенцы со времен Ермака до сих пор вздрагивали, когда проносилась тень вогула: были на их счету вырезанные до последнего мужчины малые деревни. Особенно зловещей казалась их манера срезать у мертвеца пучок волос с кожей с темени, ровно как у американских индейцев: вогулы верили, что одна из душ человека живет в его волосах, и убитый враг не сможет без волос возродиться и отомстить. Потому и сами волос не стригли, священными считали. А бороды у них почти и не росли.

— Что там вышло у вас с шаманом? — спросил Василий Никитич, не вставая. — Карпуша, покличь-ка мне Алексея Торопова, если трезв, а если нет — протрезви и тащи сюда, дело для него будет.

Отец Прокопий поклонился ему неловко и суетливо, поклонился и старейшине, словно испрашивая у того позволения говорить за него. Тот величаво и милостиво кивнул и даже стукнул в пол древком церемониального копья.

— Девку они в жертву духам принесли, — сказал Прокопий. — А она сговоренная невеста была. Жених пришел на праздник с выкупом, а ему другую, сестру той, дают. Ну он взбеленился, шамана ножом в брюхо, да чум его загорелся, не то специально, не то по неловкости опрокинули огонь, а там трав сухих много было да рухляди для богов. Шуму много, ущерб, а охотник ушел, выкуп бросил, нарту с оленями бросил, с одной собакой в ночь, в метель. Девушка говорит, пошел за невестой, у духов ее отбить, назад вернуть. Может, болтает по глупости, одно слово — баба. Старейшина просит изловить убийцу и наказать по законам государственным.

— Тааак. Что жертву принесли — то дело совсем нехорошее. Зачем поощряешь их в язычестве, Прокопий? Или епископу на тебя отписать? Что ты вообще там делал?

— Так то безобидные игрища, Ваше превосходительство, вроде нашей Масленицы или Иванова дня. Да и девку не на жертвенный камень клали, как вы, может, подумали. Живую ее отвезли на священную гору, куда только шаман может взойти, и там оставили.

Вошел офицер, Алексей Торопов, за которым посылали секретаря. Лицо опухшее, глаза красные, умыт холодным. Слушать готов. Сгодится.

Торопов возглавлял губернаторский конвой, пил, как лошадь, на Урал попал не по своей воле (а кто ж иначе?), но был хорошего роду, получил образование и горазд поговорить «за умное», губернатор это ценил. К тому же Торопов умел навязать начальственную волю там, где более слабый спасовал бы, увязнув в болоте косных традиций, и это не единожды было полезно.

— В общем, я решаю так, — сказал начальник. — Что на жертву согласились, то дело дурное, сами видите, как с шаманом вышло, то знак вам. Больше чтобы такого не водилось, не то всех причастных с семьями выселю дальше в Сибирь. Прокопий, заведи там школу, собирай детей и учи их грамоте и вере, а если родители против будут — мне доложи, разберусь. И старосте их это переведи, чтоб не говорил, что не слышал. Теперь ты, Алексей. Гнев убивца мне как человеку понятен, но так поступать не должно. Так что Орфея сего изловить и в кандалы, в цех, к какому делу окажется способен, туда приставить.

— Слушаюсь, Ваше превосходительство, Василий Никитич, — сказал Торопов. — Как он выглядит? А, отец Прокопий?

— Ну, вогул...

— Ясно, что вогул, узкоглазый, с косами.

— Высокий он.

— Ааа, с этого бы и начал. Высокий вогул — это мы его сразу узнаем. А куда он подался?

— Если девка не врет, то пошел он на Холатчахль, Гору мертвых. Не то живой свою зазнобу найти верит, не то у мертвых забрать. Видите ли, вогулы говорят, что между вышним миром, земной юдолью и миром мертвых ход есть, дыра от земли до неба, пробитая посохом их главного бога.

— Холатчахль, — задумчиво сказал Торопов. — Сколько народу могу взять?

— Взвод дам, не больше. Остальные мне тут нужны. Небольшая шишка этот вогул.

— Это как сказать, — ухмыльнулся Алексей. — Осмелюсь предложить: отпишите о сем Орфее государыне, она малые народности любит, калмыцкую царевну при себе держит. Ей понравится. Глядишь, еще простит его своей волей. И проводник нужен. Места там дикие, заплутаем — сами не выйдем. Дадут мне вогулы проводника?

Прокопий спросил, ему ответили.

— Нет, не дадут. Боятся. Шаман туда ходил, шамана убили. Гора запретная. Боятся духов, менкв3, лысых чертей. Охотника этого тоже боятся. Если у него получится, он для них вроде бога-героя будет, если нет — демон в него вселился. Нашего человека надо бы приискать.

— Простите, Ваше превосходительство, — сказал Карпуша, — что, если в Рудокопном приказе спросить? Их люди все лето, как снег сойдет, ходят, жилы рудные ищут, не хуже охотников леса знают. В приказе-то их списки есть поименные, по ним им жалованье платят. А нынче зима на носу, снег уж лег, они как раз по домам возвращаются. Мигом подходящего найдем.

1 Будущий город Ивдель. Завод в этих местах был запущен только в середине XIX века, однако Рудокопный приказ и пробирная изба придуманы автором ради оптимизации логистической структуры повести. В противном случае пятьсот верст между головным офисом губернатора в Екатеринбурге и основным местом действия становились непреодолимой преградой для всех действующих лиц.

2 В указе Петра I о создании Приказа рудокопных дел говорится, в частности, о том, что любое лицо, независимо от чина и звания, имеет право разрабатывать полезные ископаемые, согласно списку, на любой земле, независимо от того, кому она принадлежит. Все сокровища недр объявлялись собственностью государя. Этот указ стал сильнейшим стимулом для развития промышленности в России. В частности, он послужил основой для возвышения династии Демидовых.

3 Менквы — первый опыт верховного бога по созданию людей, человекообразные создания из лиственницы, великаны-людоеды.

4. Человек из Рудокопного приказа

Входил Егорий в приказ полным надежд, а вышел оттуда, так впору удавиться. Все лето, едва стаял снег, ходил по горам, по тайге, вогулов водкой за свой счет угощал, копи старых людей выискивал, по ходам их рудокопным извиваясь, полз, аки червь, одежу рвал, припас выбрасывал ради камней, которые на себе пер, хоть ложись да помирай под этой ношей. И за все это, что он им в пробирную избу свалил, ответ жестокий и равнодушный — не надобно! Места, видишь, им неудобные: то реки рядом нет, чтобы машины двигать и чушки сплавлять, то лес для домны возить далеко. Одно слово — казенщина. Все бы им получше да подешевле, а лучше даром. Не для себя радеют, так и вовсе не радеют. Вон, говорят, у Акинфия все в дело идет, а если прямо сейчас не идет, так за одно только то купит, чтобы на сторону не ушло. Демидовых, правда, сейчас железным да медным колчеданом не возьмешь, люди говорят, они другое ищут, а про то другое разговор шепотом да не в каждом кабаке. У казенных на каждое дело закон да государынин указ, а у Демидовых же вовсе никакого закону, и как вспомнишь про то, так и подумаешь, чью правду держать и с какой руки кормиться.

И дали за все летние труды, стыдно сказать, два рубля. Узнай кто, засмеют и здороваться перестанут. Он на семь рассчитывал, избу матери починить, да уже и жениться бы пора. А что такое два рубля? Корову разве купить, так на рожна ему корова при его жизни! Зиму на них не протянешь, одно остается — пропить. И вот бы глазком еще глянуть, сколько приказчик выданных денег в своей книге указал? Не то получил Егорий по бумагам все десять рублей, с них станется.

Писарь казенный похвалялся, что он двадцать рублей в год имеет, а демидовский писарь — что все шестьдесят, а что за работа у писаря?

Так размышлял рудознатец Егор, укрывая трудовой заработок в тряпице за пазухой, когда его с обеих сторон взяли под локотки и, не спрося, поволокли в контору, где разместился сам начальник.

Обоих служивых он знал в лицо и по имени, Андрей Щерба был один, и второй — Яким Гладий, однако дружбы с ними не водил: слишком близки к Торопову, а Торопов что захочет, то и учинит, и кто с него спросит?

— Мужики! Братцы! — с надеждой спрашивал Егорий, цепляясь ногами за землю, — по какому делу взяли? Словцо хоть оброните, чтобы знать, за что отвечать! Вдруг сами когда так попадете, неужто не вздрогнете?

Солдаты держали каменные лица, однако Щерба намекнул прозрачно:

— Не носил ли ты тайком Акинфию другую руду, не железную, да не медную? Такую, что прямиком в Невьянскую башню везут да в подвалы спускают1? Вот за это и ответишь. Не Никитичу, так в допросной: там на дыбе и не такие соловьи поют.

А Гладий добавил страшным шепотом:

— Мужик не виноватым не бывает. Коли судят тебя, то не вину свою спрашивать надо, а — за которую из вин. То-то.

Егорий обмер, потому что страшнее греха, чем двурушничество, в его промысле не было, и потому еще, что полчаса назад, будучи в сердцах, как раз о том думал. Но разве ж за умысел казнят?

Казнят, да сколько угодно. Пока таким макаром волокли его, он уж и под пыткой побывал, и в заводе кандальником, и сгинул бесследно, не оставив по себе ничьих слез, кроме материных. Рухнув в ноги начальнику, перекрестился с размахом и заговорил горячо:

— Истинным богом клянусь, Ваше превосходительство, Василий Никитич, в глаза Демидовых никого не видел, с приказчиками их и слова не имел, все то поклеп, все образцы мои только в казенной пробирной избе, нигде больше не были.

Начальник с некоторым изумлением поглядел на Торопова подле себя.

— О чем это он бормочет, Алексей?

Тот ухмыльнулся в усищи.

— Да припугнули его мои по дороге, чтобы сговорчивее был. Для дела. Не то заведет, как Сусанин поляков, места-то здешние со Смоленщиной не сравнить. Страшнее тут.

Никитич посмотрел недовольно, но не упрекнул. Люди служивые весь век чужой приказ исполняют, нет у них ни семей, ни воли, одна радость — найти кого, кто еще безвластнее, да выместить на нем.

— Ты, Алексей, стало быть, не веришь, что Сусанин тогда и в самом деле заплутал, а потом из него для нужды дела героя сделали? Ну давай, докладывай, кто таков, каким делом занят. А там посмотрим, нанять ли тебя для государыниного дела.

Егорий на этом смекнул, что заплатить могут, хоть и не много: когда это за государынино дело щедры были.

— Барбины мы, — сказал он торопливо. — Потомственные рудознатцы. Дядья мои, Степан с Федором, Уктусскую жилу нашли. Сам я сызмальства рудой играл, колчеданы по блеску различаю, серу — по запаху. В учиненной вами горной школе в Екатеринбурге учился. Полтора дня как в поселок вернулся, в пробирную избу образцы снес. В Невьянске не был, брешут они.

— Может, и был, — сказал на то Никитич, который никому на слово не верил, тем паче когда на воре так очевидно шапка горела, — но речь сейчас не о том. Партию поведешь, преступника беглого ловить. Надобно, чтобы человек тайгу знал, чтобы не вышло как у Сусанина с поляками.

— Снова в тайгу? — ужаснулся Егорий. — Да я второй день оттуда, спасибо, в бане попарился...

Он осекся. Никитич смотрел оловянными глазами. Ему не было дела до простых радостей, без которых человеку не жизнь.

— Поведу, — обреченно вздохнул Егорий. — Сколько времени на сборы?

1 Согласно одной из уральских легенд, в подвалах Невьянской башни Демидов нелегально добывал серебро и затопил мастерские вместе с рабочими , когда прибыла инспекция. Легенда имеет широкое хождение, однако историки не склонны принимать ее всерьез. Что имеет здесь значение, так это уверенность создателей и распространителей легенды в том, что для Демидовых подобный поступок был бы в рамках допустимого и сошел с рук.