Слово. Камень. Лютик. Зеркало.

Джубеллиан

Я хочу рассказать вам о своих последних месяцах. О том времени, когда из моей жизни ушел брат, и когда в ней появился человек, который меня убил.

Даже не знаю, когда все началось. Может быть, когда Карсель решил отправиться на чужую войну. Может быть, когда влюбился в чужестранку. Может, еще когда мы были совсем детьми. Но, так или иначе, нас всегда вело в эту финальную точку.

Хотя, возможно, влекло к определенному исходу лишь его. Я просто была рядом, второстепенным героем его истории, который попадает под горячую руку. Меня лишь зацепило ударной волной его трагедии, совершенно мне чуждой.

Впрочем, так я могу рассказывать вечно, вы ничего не поймете. Мне бы сосредоточиться на воспоминаниях… О том, что было до всего этого бесконечного кошмарного сна, и до чего уже давно тяжело добраться, будто даже память занесло пылью и снегом, засыпало обломками после очередного взрыва.

Может быть, имеет смысл начать рассказ с того, что я помню очень хорошо. Госпиталь.

Я смутно осознавала свой путь туда. После того как пришло письмо о ранении Карселя, кажется, я была в слезах все время. Будто под гипнозом, все в пелене слез, я взяла отпуск в театре, собрала в маленький чемодан немного вещей и его любимую книгу — «Великие герои войн», — а потом несколько раз в том же трансе пересаживалась с одного поезда на другой, пока не сказали освободить вагоны. Была конечная станция, дальше — опасная близость к линии фронта.

У чемодана отвалилось колесико, но я заметила это только в посольской машине, которая должна была отвезти меня в госпиталь к брату.

Стоит пояснить, что наша страна официально не участвовала в войне. Президент был настроен негативно после того, что нам пришлось пройти несколько лет назад. Но в этой стране жила возлюбленная Карселя. Она навещала родителей в родной деревне, недалеко от границы, когда войска врага объявили о нападении и, не дав гражданским возможности эвакуироваться, сравняли с землей все.

Карсель сходил с ума, не получая писем несколько недель, а потом, когда в конце концов пришли вести о произошедшем, не думая, собрал вещи и уехал в ее страну добровольцем. Наверно, такими же пересадочными поездами, как я теперь, но он вряд ли был раздавлен. Карсель вообще никогда не грустил, он злился. А в тот раз он был просто в ярости. Наверно, поэтому он так долго успешно справлялся. Злобный, как волк, и лишенный чего-то очень важного, ему было нечего терять, он дрался без страха и сомнения. Но никто не может вечно бежать от смерти, не получив хотя бы намека на ее близость, и его ранили.

Мне не сказали, что именно случилось, поэтому я была вне себя от волнения. Не знаю, можно ли назвать счастьем, что мне помогли добраться до этого места. Может быть, лучше было бы остановиться, задержаться на пару дней и не успеть…

В общем, когда я добралась, оказалось, Карсель уже рвался обратно в строй. Он был всего лишь ранен в плечо, задело кость, но гипс спасал положение. Врачи настаивали, что необходимо дождаться, когда кость срастется, но в пылу гнева моего брата было не остановить.

К счастью, я появилась вовремя, потому что напряжение в палате ощущалось физически. Воздух трещал, искрился, и сжатая на спинке стула здоровая рука Карселя очень пугала. Казалось, в следующее мгновение он мог этим стулом разбить голову неосмотрительно оказавшегося поблизости врача.

Впрочем, я знала Карселя всю жизнь, и понимала, что он не станет вредить своим, даже если ярость его переполнит. Именно поэтому, наверно, он так рвался на поле боя — чтобы отыграться, выпустить пар там, где мог себе это позволить.

— Джули? — Карсель, увидев меня, онемел.

Перебои с информационным сообщением, должно быть, повлияли и на мое письмо. А может, я в своих горестных сборах и вовсе о нем забыла.

— Я привезла для тебя книгу.

Говорить было тяжело. Я сознавала, что передо мной был уже не тот человек, которого я знала, не тот, к кому привыкла. Но он все еще оставался моим братом, у нас были общие воспоминания, столько проведенных вместе лет. Мы должны были найти общий язык, если, конечно, Карсель тогда, как я теперь, не утратил большую часть своей памяти.

— Вы его сестра? Джубеллиан Баттеркап? Я посылал письмо, правда, ответ не пришел, — врач, вздохнувший с облегчением, когда я появилась, был рад моему визиту, казалось, даже больше, чем Карсель. Он видел много подобных ситуаций и озадаченных родственников, много горя или радости, а для нас с братом это оказалось впервые, поэтому взять контроль над ситуацией пришлось незнакомцу. — Сосед вашего брата сейчас на операции, у вас есть время пообщаться. Если получится, Джубиллиан, я бы очень просил вас убедить его отсидеться еще хоть пару дней.

— Спасибо, — я улыбнулась ему благодарно и проводила взглядом. Впрочем, это было минуткой, когда я позволила себе сактерствовать. На самом деле, я была совершенно неспокойна, и все не могла подобрать слов, чтобы продолжить разговор с братом.

— Как мама? — Карсель, очевидно, тоже нервничал, и голос его звучал теперь совсем не так уверенно и полно, как когда он ругался с врачом. Он был потерян и, может быть, даже напуган. Не ожидал, что я могу вдруг оказаться в этой части его жизни.

— Ничего. Весной промочила ноги, до сих пор кашляет. Врач запретил ей ехать сюда, поэтому я одна, — я попыталась отодвинуть от себя чемодан, сломанное колесико заскрипело по полу.

Карсель подошел и, не принимая возражений, забрал его у меня. Он отнес чемодан к своей койке, будто тот вовсе был невесом. Впрочем, не помню, какие вещи я взяла. Может, там и правда всего лишь одна книга.

— А ты как же здесь? Неужели бросила театр?

— В общем нет. Взяла отпуск за свой счет. А потом села на поезд.

— Выглядишь замечательно.

Он мне врал. Я была заплаканной, измученной долгой дорогой, к тому же, с немытой головой. Косу я заплела еще дома несколько дней назад, да так и не расчесывалась с того дня.

— А ты возмужал.

Это было правдой. Карсель всегда был крепким мальчиком, совсем немаленьким. Теперь он немного похудел, отчего на лице прорезались скулы, под зеленой футболкой виднелись едва показавшиеся рельефы мышц. Удивительно, что при такой перемене в объеме он не убавил…

— Хочешь, почитаем книгу?

— Давай про отца, — я прикрыла дверь и подошла к его койке, медленно, неуверенно ступая, будто пол должен был обвалиться подо мной, зная, что я в этом месте чужая. Но со временем, ощущая твердую опору, я поняла, что нахожусь не во сне, и это место не грезит обо мне. Все по-настоящему.

— Помнишь, как мы бегали на полигон? — Карсель достал из моего чемодана, на удивление, все-таки наполненного какими-то ужасно помятыми вещами, книгу о героях войн.

Я знала наизусть страницы, где было написано об отце и о президенте. Это были мои любимые истории. Карсель знал наизусть все имена. Он любил героизм.

— И ты стрелял по мишеням из рогатки, напомнила я, наконец, почувствовав себя снова родной своему брату.

Удивительно, что я могу вспомнить о том дне, о нашем детстве, только вернувшись к этому воспоминанию. Как будто там, в госпитале, карточку с записью этого воспоминания вытащили и забыли вложить обратно, она прилипла к забрызганным страницам, и теперь мне нужно пробираться через целую папку других воспоминаний, чтобы найти то самое.

Детство и отец. И мы с Карселем в украденных касках.

Все воспоминания из детства кажутся мне светлыми и залитыми солнцем, но этот день был самым ярким. Не знаю, почему он, ведь бывало множество и более значимых событий, были дни рождения и большие праздники, были путешествия к морю и новый год. Но почему-то мы с Карселем всегда любили этот день больше всех прочих, каким бы обычным он не казался.

Солнце пекло с самого утра так, что из дома было не выйти без термоса с ледяной водой. Завернув себе большую тару такой вот спасительной жидкости, Карсель бережно упаковал в рюкзак еще одну для отца. Он тщательно протер окуляры и объективы бинокля, бережно упаковал и его, и только после этого нехотя сел за стол.

Еда не лезла, так что я тоже едва ли позавтракала. Сидела на высоком стуле и болтала ногами, наблюдая за важными сборами.

Справедливости ради, стул был совершенно обыкновенный, просто мне было тогда всего четыре. А Карселю, должно быть, семь или восемь. Летом у него день рождения, а я точно не знаю, в каком месяце случилось наше грандиозное приключение.

— Давай жуй, мы теперь долго домой не вернемся! — шепеляво командовал мне брат, собирая со стола в мешочек хлеб и сыр, которые я еще не успела сложить себе в тарелку. — Это нам на обед.

— Взяли бы хоть пирога с мясом, чтобы он не подумал, что я вас тут голодом морю! — мама, заметив выбранный сыном паек, попыталась вразумить его, но в ответ получила лишь протяжное гундосое «ну ма-а-а-а». — Ладно, ладно…

Получив не вполне охотное, но все же согласие матери, Карсель закинул рюкзак на плечо, стащил меня со стула, и уже через несколько секунд мы весело бежали по двору к «тайному тайнику», специально названному так, потому что наш «не тайный тайник» мама уже нашла. В этом особом месте, в огромном кусте ревеня, в центр которого родители никогда не заглядывали, Карсель после прошлого большого путешествия упрятал две больших каски. Мы, вообще-то, не собирались красть, но они были очень красивые, и, надев одну из таких, каждый из нас чувствовал себя взрослым и очень серьезным.

— Вот, — отряхнув от небольшого пятна пыли первую каску, брат гордо водрузил ее на мою голову с такой важностью, будто происходила коронация. Она была для меня тяжеловата, но такова цена становления взрослым, пусть даже на время.

— А нам как долго идти? — зажмурив от яркого солнца один глаз, я посмотрела на Карселя.

Он тоже напялил каску, с серьезным видом поправил ее на голове, и, прикинув, как ответить на мой вопрос, не нашел ничего лучше, чем буркнуть «Ну… Долго». С таким аргументом было не поспорить, так что я многозначительно покивала, будто было сказано что-то очень умное, что я обязательно поняла. А потом мы отправились в дорогу.

Сначала шли спокойно, припекаясь на жареном солнышке. В деревне негде было прятаться от жары, а нам предстояло долгое путешествие, поэтому разумно было поберечь силы до леса. По залитым золотом улицам, раскаленным до того, что воздух казался медом, мы шли, к счастью, недолго.

Вскоре, с полчаса спустя, нас приютили пышные березы и тополя, взявшие на себя атаку солнца. В их голубой тени, топая босиком по траве, мы позволяли себе бегать и резвиться, наслаждаясь влажной прохладой и ароматами свежей травы и сочной листвы.

А за лесом, набегавшись, мы встретились с полем. Пылающим полем сушеной травы, не способной укрыть даже детей от разбушевавшегося яркого солнца, но все равно приятным и дружелюбным. После лесной прохлады мы ввалились на поле, будто нырнули в бассейн — воздух стал гуще, плотнее, окутывал все тело, и нетрудно было ощутить его возросший вес.

— Посмотрим в бинокль? — я остановилась, как только завидела вдалеке, под холмом, плац.

Рассматривать, что делает отец на работе, еще не подозревая, что мы идем, было особенным удовольствием, и Карсель никогда не мог отказать в нем ни мне, ни себе, так что уже в следующую секунду он снял с плеча рюкзак. С осторожностью опустив его в густую колючую траву, он вытащил бинокль, с одной стороны покрытый мелкими каплями конденсата. Бережно стерев влагу с корпуса, брат первым поглядел, настроил что-то с очень серьезным видом, хотя, очевидно, тоже мало понимал.

— Вот, он там, — он протянул мне прибор, помог уверенно взять двумя руками и установить равновесие.

— А куда смотреть? — я сильно отклонялась назад, чтобы стравиться с немаленьким весом бинокля, а от тряски прибора в руках сложно было «успокоить» картинку.

— Так, сначала зафиксируйся, — Карсель обнял меня за плечо и помог встать поудобнее. Когда я понемногу приспособилась и изображение перестало дрожать перед глазами, он показал пальцем направление.

Через линзы его палец казался очень уж огромным, но деталей было не рассмотреть — все размыло. Переместив взгляд по направлению, я, наконец, заметила такое увлекающее далекое движение. Отец работал водителем и обычно тренировал какие-то тактики и особые способы управления, что мне всегда было не под силу постичь. Когда я заметила его, он как раз вышел на перекур.

Это событие вызывало такой восторг, что, вспоминая, я всегда плачу. Теперь кажется, что мне такие эмоции вовсе не под силу. Может, пришли другие времена…

— Увидела? — уточнил Карсель, и я закивала.

Разучилась говорить от радости. Просто глядела и восторженно дышала с раскрытым ртом, пока брат не забрал бинокль, чтобы тоже пошпионить.

— Пойдем быстрее! — я принялась дергать его за рукав, в нетерпении скорее добраться до отца.

— Хорошо, я догоню, — Карсель с прежней любовной аккуратностью прибрал в рюкзак наш волшебный артефакт, а потом пустился бегом вниз по холму вслед за мной, придерживая каску.

— Вот сорванцы! — отец рассмеялся, когда мы наконец добрались до места и он смог нас разглядеть. — А если бы я уехал раньше, чем вы добрались?

Подхватив нас обоих на руки, он покружился, вместе с нами весело хохоча.

— Не уехал бы, — поправляя каску, уверенно заявил Карсель. — Ты же знаешь, что мы придем!

— Но я не знал, что у вас есть это, — без малейшего сопротивления отец стащил с нас обоих каски, сложил одну в другую и оставил на крыше машины — ни за что не дотянуться. — Давайте-ка я верну это законным владельцам, пока никто не хватился. И больше не берите чужого.

— Но они лежали в твоей машине! — возмущенный таким обвинением, мой брат глянул на невозмутимо довольного отца с вызовом.

— Это не значит, что они принадлежали мне. К тому же, не все мои вещи вам можно трогать, так что вопрос не обсуждается, — он покачал головой и посмотрел на стрельбище, где еще были не убраны мишени. — Раз уж вы тут, может, хотите побросать камнями в цель?

— Да! — от восторженного вопля Карселя у меня заложило уши.

— И ничего не закладывало, ты уже сейчас все выдумываешь! — возмущенно отметил он уже в госпитале.

Снова прошло много лет, отец погиб в прошлой войне, пришла еще одна, и мы оказались не в родных полях, а в чужой стране. На территории боли и трагедии.

— Может быть, — я улыбнулась напоследок, прощаясь с веселым смехом. Возвращаться из воспоминаний в реальность тогда впервые было больно. Теперь это уже обыденность.

— Ты в любой момент можешь вернуться домой…

— Я не стану, ты знаешь, — брат обнял меня здоровой рукой, уложил себе на плечо, и позволил тихо посидеть, изредка горько вздыхая.

Слез не осталось, и я лишь смотрела на закрытую книгу о героях войны и думала, что все дело было в ней. Если бы только Карсель мечтал о чем-то другом, не попасть на такие страницы… Если бы его мечта не требовала его смерти…

Впрочем, уже тогда в воздухе витало предчувствие. Мрачное, горестное. Мне казалось, что дело в атмосфере: сами стены военного госпиталя пропитались трагедией. Но это было не из прошлого, кошмарное чувство заходило в будущее. К сожалению, совсем недалеко.

Я должна была уехать через три дня. Карселя удалось уговорить хотя бы ради меня провести это время в госпитале и восстановиться после ранения. Мне вновь кажется, что все можно было предотвратить. Если бы я уехала раньше, если бы он не согласился остаться. Но все случилось именно так, как случилось, и никакими фантазиями этого не изменить.

Линия фронта врезалась все глубже, отгрызая от карты страны, в которой мы оказались непрошенными гостями, все большие куски, и вот пришел день, когда здание госпиталя тоже оказалось по другую сторону черты.

Как бы ни был силен и яростен в бою Карсель, ему хватало ума не лезть с кулаками на автоматы, и совсем скоро мы уже сидели в грузовике, во всеобщей свалке, ожидая участи, уготовленной для нас. Вместе с остальными пленными мы были заперты в темноте, загнаны в угол без надежды и сил на сопротивление. Способных сражаться из нас было лишь трое, в основном — старики, дети, раненые солдаты. Оставалось только ждать.

Дорога снова стерта из моей памяти, но мне не о чем жалеть. Те тревожные дни были наполнены только страхом, дрожью и шумным детским плачем.

Мы добрались ночью, по темноте, так что не успели даже напоследок насладиться солнцем. Под строгим надзором орудийных стволов нас завели в мрачный подвал. Карсель все время был рядом и обнимал меня за плечо, и лишь это помогало не валиться с ног от усталости. Только добравшись, почти сразу вновь в путь, я была утомлена бесконечным перемещением и готова сесть посреди дороги, лишь бы, наконец, остановиться, так что до сих пор с трудом верю, что все же преодолела этот недолгий, но невыносимо тягостный путь до камеры заключения.

За ними пришли не сразу. Нас побрили, переодели, выдали десяток драных одеял на полсотни человек, и только потом пришло время. Время для недозволенного нам прощания.

— Всем мужчинам выстроиться в шеренгу. Три шага от двери.

Охранник указывал направление пистолетом, пока второй, стоявший у выхода, целил на ближайшего к двери своим автоматом. В темноте они казались почти привидениями в своих черных костюмах. Едва отвыкшим от солнечного света глазам сложно было различить черты, но и не глядеть было выше моих сил. Кто-то от страха не поднимал глаз, а я, будто знала, что окажусь связана с одним из них, рассматривала этих мужчин, не чувствуя от усталости ничего, кроме болезненного желания провалиться сквозь землю.

Кудрявый охранник сунул пистолет в кобуру, записал имена тех, кто был достаточно горд, чтобы их назвать. Остальных перечислил по номерам на выданной одежде. Наконец, он еще раз осмотрел оставшихся, проверяя, не забыли ли кого. Сжимая зубами кончик карандаша, он повторно пересчитал отобранных, сверил с количеством строк в списке, и, наконец, после необоснованно долгого ожидания кивнул напарнику.

— Уводим. — скомандовал он, прежде чем сменить блокнот на оружие.

Так я в последний раз видела своего брата. Он шел последним и попытался обернуться, чтобы хоть встретиться со мной взглядом напоследок, но кудрявый охранник ткнул его в здоровое плечо дулом пистолета.

— Иди вперед.

Нас снова заперли. Без окон, в холодной сырости, под шум детского плача. Но я еще не знала о значении всего произошедшего, да и не чувствовала ничего, кроме усталости. У меня не было сил даже расстроиться, поэтому я тупо свалилась на одну из застилавших ледяной пол подвала циновок, и потеряла связь с реальностью.

Не знаю, как много времени я проспала. Все воспоминания из этого места могут казаться часом или бесконечностью, могут быть одной картинкой или целым музеем сцен. Проснувшись впервые, я не ожидала, что действительно окажусь там же, где заснула. Во сне мне виделся жаркий летний день и тяжелый бинокль.

— Привет! — меня встретила широкая улыбка и, ноткой напоминания о тех днях, россыпь солнечных веснушек.

Это была Микки, девочка лет двенадцати. Мы познакомились еще в дороге, когда у меня была растрепанная черная коса, а у нее — пружинистый хаос беспорядочной огненной рыжины. Теперь друг на друга смотрели две обритых юных дамы. Помню, Микки очень понравилась Карселю, и от этой мысли мне в первую секунду захотелось разрыдаться. Но, видя невозмутимую улыбку этого маленького осколка солнца, я не могла позволить себе слабость.

— Ты пока первая, кто проснулся, и мне очень скучно.

Я села на постели, и Микки тут же прижалась ко мне бочком, кутаясь в одно ветхое одеяло со мной.

— А ты почему не спишь?

— Не могу засыпать без одеяла. Может, это глупо, но никак не удержаться на месте, если меня ничем не прижимает к постели, — девочка улыбнулась, будто была в полном порядке, и плотнее прижалась ко мне.

Только теперь я поняла, какой холодной она была, и как много людей среди пленных спали в слякотном морозе, рискуя серьезно заболеть. Я сильнее прижала к себе девочку.

— Ты ведь взрослая? Какая у тебя работа? — не дав нам обеим распереживаться, Микки сменила тему и поглядела на меня своими огромными глазищами.

— Я служу в театре. Играю, в основном, в постановках, где нужно много петь.

— То есть ты певица?

— И немножко актриса, — я улыбнулась.

— Здорово! А ты сможешь нам спеть?

— Может, когда все проснутся, чтобы не будить?

Впрочем, наших разговоров уже было достаточно, чтобы потревожить сон — один на всех большой и страшный кошмар. Люди медленно поднимались на местах и терли глаза, как и я, в первое время не веря тому, что оказались здесь.

— Ничего. Ваша песня наверняка будет для большинства радостнее тревожного и беспокойного сна, — одна из сидевших рядом женщин, одобрительно улыбнулась мне.

И не оставалось ничего, кроме как спеть.

Это успокаивало всех. Наверно, меня даже больше остальных. Погрузившись в работу, я видела в глазах окружающих облегчение, наблюдала, как они набирались сил с моими песнями, и совсем скоро уже сама почувствовала легкость на душе. Разумеется, это не могло избавить от переживаний вовсе или заставить забыть, но на время все ощущали себя причастными к чему-то большему, наконец, дающему силы, а не отнимающему.

День за днем существование в этом месте становилось все менее вообразимо без песни. Совсем скоро многие из девушек запомнили мои слова, и одинокий голос сменился дружным хором. А песня больше не была мольбой о помощи, из тревожного зова она превратилась в ритуал причастности к общему делу. Она была нашей волей к жизни, восполняла силы, укрепляла надежду.

Не знаю, слышали ли нас за запертой дверью охранники. Меня удивляет, что никто не ввалился с оружием, чтобы под страхом смерти запретить все, что могло вызвать единение и духовный подъем.

Однажды, кажется, ночью, случилось что-то совершенно неожиданное, после чего я уверилась в наличии невидимого благожелателя, из-за которого, вероятно, наши маленькие шалости не пресекали.

Я сидела на своей убогой постели рядом с дверью, не в силах уснуть в причиняющем боль холоде, от которого кололо кожу и легкие. Сложно было определить, сколько проходит часов. Времена суток отличались лишь тем, что днем приносили еду. Но все спали, поэтому я полагаю, что была ночь.

Дверь тихонько приоткрылась, впуская искусственный белый свет, который обжигал глаза. Я закрыла лицо рукой и инстинктивно сжалась. Иногда они приходили и забирали кого-то без видимых причин, можно было ожидать чего угодно. Каждый раз, когда охранники заходили, чтобы раздать еду или увести кого-то, я боялась, что они идут за мной. Я пела песни и не давала людям сдаться духом.

Но никого не тронули. Не было слышно ни единого шага, только глухое шуршание, а через секунду дверь закрылась, и снова воцарилась тишина.

Я убрала руку от глаза и посмотрела на то, что осталось лежать на полу у двери. На стопку одеял. Всего пять, не хватило бы для всех, но они были получше тех истрепанных, что нам выдали в первый день. Впрочем, тогда у нас их было всего десять на тридцать человек, и даже такая скромная подачка оказалась более чем щедрым даром.

Придвинувшись к двери, в первом порыве я прижала одеяла к себе и ощутила, сколько тепла они могут дать. Онемевшие от холода пальцы вцепились было в стопку, ища спасения, в груди еще билось горячее сердце. Я чувствовала, что поступлю не так, и не могла противиться этому. Через несколько минут я вернулась на свое место у двери и, довольно оглядывая укутанных в новые одеяла женщин, принялась дышать на свои пальцы.

Намек на то, кто оказался незримым доброжелателем, я заметила лишь на следующий день. Когда включили свет, на моей одежде, там, куда я прижимала стопку одеял, обнаружился мягкий черный волос кудрявого охранника.

Дальше все шло своим чередом. Однако теперь, когда он заходил с тем, чтобы исполнить свои обязанности, я неотрывно следила. Без злобы, с интересом. Он лишь однажды глянул на меня. С укором. Заметил, что не взяла одеяла себе. Или, может, знал, кто поет так утомившие его песни… Не знаю, что было у него в голове.

Наверно, теперь, восстанавливая события по обрывочным воспоминаниям, я не должна делать выводов. Мне кажется, что я знаю этого человека лишь из-за того, как много я о нем думала, но на самом деле он мог бы оказаться кем угодно. И найденная мной улика не давала никаких гарантий, и все, что есть в голове — лишь фантазии. Мысли о чем-то, позволяющем на время забыть о происходящем в жизни.

В общем, несколько дней после этого я думала о нем, и эти мысли позволяли скоротать время. Но однажды ночью, когда я, как обычно, не спала, дверь снова тихо отворилась. Я сидела рядом, сжавшись клубочком и дыша на пальцы, как и каждую ночь, поэтому свет резко ударил в глаза, но на этот раз я не стала отворачиваться и прятать лицо рукой. Вдруг удалось бы увидеть доброжелателя…

Впрочем, теперь он и сам не скрывался, а без страха вошел внутрь. Это заставило меня бояться. Я была уверена, что пришло время, когда и меня уведут в неизвестность, вероятнее всего, означавшую неминуемую гибель.

Охранник присел рядом со мной и протянул стакан с теплым молоком.

— Выпей. Это поможет уснуть.

— Спасибо, но… — я неуверенно протянула руку, не решаясь сразу взять предложенный дар. Неизвестно, что мне пришлось бы отдать взамен, и почему именно я должна была получить такую роскошь.

— Ты плохо спишь, — опустив теплый стакан мне в руку, он дернулся, будто сразу же пожалел о содеянном, но только на миг. Только на миг он засомневался, и уже в следующую секунду снова уверенно мне кивнул. — Пожалуйста.

И я послушалась. Теплый напиток сначала согрел руки, а потом начал греть всё тело изнутри. Хотя на вид это было молоко, вкус показался мне очень странным, но это уже было неважно. Главным в молоке была его температура и усыпляющее действие. Я давно не спала крепко и просыпалась от любого шороха, так что в этом даре была чудесная возможность.

Когда тело вдруг, отогревшись, начало неметь от кончиков пальцев, я еще ничего не подозревала.

Как только я опустила пустой стакан, молодой человек поспешил взять его и уйти. Он решительно сделал пару шагов к двери, но замер. Все его действия казались уверенными, а потом охранник в один миг становился рассеянным, терялся и не мог с собой совладать. Теперь я знаю, что его тревожил добавленный в мой стакан яд, но, может, дело было в каких-то чувствах, кроме сомнений…

— Не забудь меня, если что-то случится, — охранник уже собирался закрыть дверь, как я осмелилась подать голос.

— Я не знаю твоего имени… — я все также сидела на месте и глядела на него, не решаясь пошевелиться, да уже и не в силах.

— Беллами. А теперь спи, — охранник исчез за тяжелой дверью, и я снова оказалась заперта. В месте, где предстояло принять смерть.

— Беллами… — тихим шепотом повторила я, пробуя имя на языке. Но теперь осталось лишь послевкусие от яда.

Совьеш

Как и все дети, я никогда не думал, что мой отец неидеален. Семья составляет весь наш мир в детстве, я даже не мог подумать, что он что-то делает не так.

Маму я предпочитаю не вспоминать. Она была преступницей, я точно знаю. Распространяла пропагандистские брошюры, путалась с экстремистами. Отец первым заметил неладное и сообщил о нарушениях, поэтому, к счастью, я был огражден от ее влияния оперативно.

И все же след остался. Я иногда ловил себя на странных мыслях, не справлялся с делами, которые должен был выполнять с легкостью, ошибался. К сожалению, я многим пошел в мать, и это приходилось искоренять долгим упорным трудом. Не знаю, удалось ли мне полностью задушить это в себе теперь.

— Совьеш!

— Чего тебе?

Вот уж незамысловатое создание. Бел приживался у нас по какому-то странному стечению обстоятельств. Если бы нужно было выбрать кого-то кроме себя, я бы сказал, что паршивая овца в стаде — Бел. Вечно лохматый, смазливый, да еще и себе на уме, хоть все приказы исполняет. Пожалуй, мне было бы впору посчитать его подозрительным и добавить в отцовский список, но, что в Беле было самым странным, мы подружились.

— Видел расписание на эту неделю? Мы в одной смене.

— Как не видеть, я его составлял.

Бел плюхнулся на лавку рядом со мной и протянул пачку сигарет. Полную.

— Это с какой радости?

— У тебя же день рождения.

Мне было сложно даже представить, чего ему стоило добыть целую пачку сигарет в наше время да в наших местах. Фронт не близко, но и не далеко, как раз на таком расстоянии, чтобы у нас был полный голяк, и курс сигарет к деньгам заметно выше, чем где-то еще.

— Хорошо, что ты не куришь, и не придется делиться, — заключил я, тут же закурив. Остальное, может, получилось бы на что-то обменять, но выкурить одну я был обязан. День рождения все-таки. Не только же паршивыми воспоминаниями себя тешить. — Где достал?

— Где взял, там больше нет.

Он хмыкнул, пихнул меня в плечо в знак верной дружбы, и снова стал странным Белом-себе-на-уме.

— Что замышляешь? — поинтересовался я от одной лишь скуки. На самом деле, происходящее в его голове не сильно меня волновало. Я предполагал, что там в основном идеи необширного ума, и вникать не хотелось. Но и тишина начинала звенеть в ушах. Лучше было послушать фоном болтовню невольного товарища.

— Как обычно. Химия.

— И чего она тебе сдалась?

Ответ я уже не слушал. Куда приятнее было просто понаблюдать за дымом под фоновый шум какого-то рассказа от Бела. Думаю, я был для него плохим другом, но все-таки покурить доводилось в лучшем случае раз в месяц, а Бел перед глазами каждый день маячил.

Не знаю, можно ли их вообще сравнивать. Люди и сигареты это, конечно, не одно и то же, но, с другой стороны, они были дороги мне одинаково. Хотя… Если бы я выбирал предсмертное желание, это был бы перекур, а не разговор с Белом. Это что-то говорит о моих приоритетах.

Впрочем, для меня победой было вообще хоть с кем-то подружиться. Большинство представляло угрозу, и я постоянно их в чем-то подозревал, готовый доложить, как только замечу странность. И люди это замечали. Кроме Бела. Он как слепой котенок прибился к первому попавшемуся человеку, не поинтересовавшись даже, угрожаю ли я ему. Он, казалось, вообще никогда не ждал опасности, потому что наивно игнорировал все неприятности и пропускал мимо своего внимания любое событие, которое не укладывалось в его планы.

Или мне тогда так только казалось?

— Приехали, — Бел пихнул меня в плечо.

Новый грузовик с пленными. Нам в основном пригоняли «независимых». Официально они имели право на возвращение на родину, потому что их страна в конфликте не участвовала, но следовать этому правилу было бы глупо. Зачем-то ведь все они являлись к нашим врагам. Стань мы отпускать всех, кто мешал бы им вернуться туда и продолжить действовать против нас? Нет уж, эти «независимые» самые страшные.

Две страны воюют, потому что у них есть интересы против друг друга. «Независимые» воюют, потому что им нравится.

— Значит, идем принимать.

Я отбросил дотлевшую сигарету, взял приставленный к скамейке автомат и вскинул на плечо. Бел достал из необъятного кармана на колене свернутую в трубочку стопку листов для записей.

— Выходим из машины по одному, руки поднятые, чтобы я их видел. И пошевеливаемся.

Я мотивирующе подмахивал дулом, подгоняя новую партию пленных. Этим одного моего сурового командного голоса мало, нужен авторитет повесомее.

Говорили, привезли партию из госпиталя. Отдохнувшие, кто не слишком ранен — бодренькие. Это плохо.

— Эй ты, я сказал руки поднять!

— У меня гипс.

— Меня это в каком месте волновать должно? Ладони покажи, чтобы я их видел. Фамилия.

Он грозно глянул исподлобья, будто автомат был не у меня. Явно из независимых добровольцев, ярости и сил хоть отбавляй, да деть некуда. Такой и безоружный страшен — загрызет. Ответил он только после тычка дулом в бок, видимо, вспомнив, что главный все еще тот, у кого в руках ствол.

— Баттеркап. Карсель Баттеркап.

— Записал?

Бел кивнул мне. Он должен был поставить рядом с именем жирную точку, чтобы любая смена в списке сразу видела знак. Особо опасные чаще всего у нас не задерживались, какая выгода хранить уже испорченное?

Новоприбывших мы быстро передали в подчинение парикмахерам. Обрить почти тридцать человек — дело небыстрое, у меня освободился целый час, чтобы доложить отцу о составе новых пленных. В его кабинете я чувствовал себя не на месте. Будто, как один из них, пленник, и вот-вот получу за неверное слово пулю в голову.

Мне никогда не удавалось победить страх. Это главное, что меня преследовало. Страх, что я на самом деле не тот, что я не справлюсь и выдам себя. Удивительно, как люди, вроде моей матери, могут жить без страха продемонстрировать свои пороки, свою подлость и внутренний бунт. Они несут это с гордостью, пока не заслужат смерть за свое глупое неповиновение. Во мне половина этой крови, я создан из порока, и неосторожное слово и решение может выдать. Пусть я и не помышляю о том, чтобы быть иным, во мне не кипит жажда переворотов или бунтов, но как я могу знать, как могу хоть когда-то быть уверен, что не превращусь по велению крови в одного из них?

— Совсем хилых даже брать не стали, так что партия маленькая, но многие представляют опасность. Мне особенно не нравится Баттеркап. Считаю, от него нужно избавиться поскорее.

— А что с ним? — Отец отвернулся от окна, наконец, немного заинтересованный. Он не часто одаривал собеседников взглядом, презирая всех слишком сильно, чтобы растрачивать зрение. Даже мне встреча с ним лицом к лицу нечасто выпадала, и от вида его глаз, готовых испепелить за малейшую ошибку, меня начало трясти. На плечи будто свалилась ответственность за все грехи мира.

— Зверь, с каким не справиться. Слишком дикий, непуганный.

— Это я сам решу. Приведи с остальными.

Хотелось выкрикнуть, что это ошибка. Предчувствие билось на подкорке. Нельзя было этого делать.

Но я не мог сказать такого своему командиру. Что еще страшнее — отцу. Может, моя ошибка. Я был слишком слаб и пуглив, чтобы поверить, что с таким, как Карсель, можно справиться. Это во мне говорила гадкая кровь. Отцу виднее.

Закончив отчет, я вернулся к Белу. Меня до сих пор трясло, хотелось закурить снова, но, если бы я взял в руки сигарету, выдал бы их дрожь.

— Они закончили?

— Нет пока. В основном, все как обычно, но одна девчонка наделала шуму. Рыжая такая, видел? — Бел хмыкнул, но я видел, что он напряжен не меньше, чем я. — Она начала брыкаться, ее пытались угомонить минут десять. Пришлось привязывать к стулу, потом отвязывать.

— Ненавижу, когда у них случается паника.

— Она не паниковала. Ей волосы жалко было.

Не удержавшись, я захохотал. Бел тоже позволил себе пару смешков. Надо же такое придумать.

Дальше все шло по плану. История с девчонкой, переживающей за волосы, как-то быстро меня успокоила, и жизнь продолжилась в привычном русле. День за днем мы с Белом дежурили в подвалах, следили, чтобы никто не хулиганил, время от времени водили тех, чей срок пришел, на отстрел, а потом дальше умирали со скуки, переиграв уже во все карточные игры.

Вечерами они иногда пели. Невесть что, хор разнобойный, но хоть какое-то развлечение, так что мы даже не затыкали их. Белу, похоже, по-настоящему нравилось, он отставал от меня, когда слышал очередную песенку. А мне оставалось только радоваться.

— Мальчик мой, как ты?

Мамин голос режет слух. Давно забытый, мягкий и нежный, отчего сердце предательски пропускает удар. Это не голос врага. Не злодея, не преступника. Это голос молодой женщины, любящей своего ребенка.

Мне пять лет, она разбудила меня слишком рано, и я не понимаю, что происходит. Тру глаза.

— Мама? Мамочка, что случилось?!

Слышу свой голос будто со стороны. Он незнакомый, детский. Невинный.

— Все хорошо, Совьеш.

Мама выдергивает меня из постели и прижимает к себе, как в последний раз. Это и был последний раз. Она обняла меня на прощание, пытаясь вложить в это объятие всю нежность и любовь, запомнить меня, прочувствовать мои к тому времени еще непрожитые годы, узнать меня, будто видела впервые. А я еще не проснулся и только озадаченно глядел в пустоту, даже не обняв ее в ответ.

— Послушай, мне нужно будет уехать по делам. Надолго. Не скучай по мне и не зови, хорошо? Будь с папой и слушай его, как будто меня и нет.

— Что происходит, мама? Не уходи!

Её слова заставили проснуться, я вцепился изо всех сил в рукава ее плаща, пытаясь удержать. Её лицо заливали слезы, она заставила себя меня оттолкнуть, вместе с этим будто вырвав само свое сердце.

— Не выходи из комнаты, Совьеш, что бы ни случилось. Не выходи и не скучай по мне.

Я бежал за ней. Мама захлопнула дверь и прищемила мне пальцы. Я вскрикнул и застыл на месте. Запоздало я понял, что что-то случилось, и мне правда лучше не выходить. Прижимая ушибленную руку к груди, я давился слезами, выглядывая через тонкую щель приоткрытой двери в коридор.

— Я пойду с вами, куда скажете. Только не стреляйте здесь. Сын не спит, — спешно стерев слезы, мама гордо подняла голову и ушла навсегда, сопровождаемая вооруженными солдатами.

В проеме двери вдруг появилось лицо отца, такое грозное и полное ненависти, каким я его не видел ни до, ни после.

— Почему ты не спишь?!

Я просыпаюсь, но кажется, будто выныриваю из бескрайнего океана, где только что тонул. В горле стоит ком, теряюсь и спешно закрываю голову руками по привычке, чтобы попало не так сильно.

— Ты чего?

Это всего лишь Бел. Просто Бел, и он ошарашен. Опускаю руки, осознав, что опасности нет. Непонятно, кто из нас сильнее напугал другого.

Мой сон не выходит из головы. Я слышу ее голос, вижу силуэт отца, открывающего дверь. В ушах звенят последние слова мамы. Я выдумал это теперь или забыл раньше? Как я мог забыть такое? Как мог стереть из памяти…

— Что происходит?

— Ты спал, я просто хотел сказать, что скоро конец смены, и лучше бы тебе бодрствовать…

Друг все с тем же удивленным видом провожает меня взглядом в туалет. Когда я, опустошив желудок, отрываюсь от унитаза, он стоит в дверях, обеспокоенный тем, что меня рвет. Переждав еще два позыва и дав мне умыться, он все-таки решает добиться от меня ответов.

— Как ты?

— Пойдет… Просто дурацкий сон.

— Тебя не тошнит от снов.

— А ты не теряешь кольца, — я знаю, как остановить его расспросы. Перед моим днем рождения он якобы потерял свой перстень, и явно не хочет признавать, что выменял его на что-то. Мне, в общем-то, и не интересно, просто хочется напомнить, что у всех есть свои тайны.

— Начинаю понимать, почему с тобой больше никто не общается.

— А я все еще не понимаю, почему ты это делаешь.

После того случая я постоянно видел сны-воспоминания, и оказалось, что я почти забыл ее. Ко мне возвращались такие сцены, от которых трясло несколько часов. Я вспомнил, что она была не только преступницей, она была заботливой матерью, которую я очень любил. И отец ее убил. Вскоре впервые за много лет я решил сам спросить о ней.

Только не стреляйте здесь.

Её слова все гудели у меня в голове, словно назойливый будильник, который должен заставить меня проснуться. Я никогда не думал, что сплю.

— Тебе не стоит ничего узнавать об этой женщине, — отец, как всегда, даже не смотрел. Он будто давно забыл, что еще и родной мне человек, не только командир.

— Она моя мать, неважно, хочешь ли ты это признавать. Неважно, хочу ли я этого. Так что не стоит звать ее просто «той женщиной», будто ничего нас не связывает, — не знаю, откуда берутся силы, но я говорю с ним открыто и смело, не опасаясь ошибки.

Меня сильно изменило осознание. Мне не победить силы крови. Годы мучений в попытках соответствовать и подавлять в себе любые неудобные мысли превратили меня в запуганного слабака. Но ведь то, что я наполовину другой, не такой, как отец и остальные, не определяло меня как испорченного. Это лишь давало мне выбор, на чью сторону шагнуть.

— Почему ты убил ее?

— Не я убил ее, а ее дурные убеждения, — отец удостоил меня взгляда. Озадаченного, изучающего. Он смотрел на меня изредка, но увидел впервые. Неудивительно, что раньше не замечал. Я и сам себя не видел. — Ты сам прекрасно знаешь, она была преступницей против режима.

— Мой вопрос был не о ней, а о тебе. Почему ты так поступил?

— Потому что она была преступницей.

Его безразличие не было холодно. От него исходил жар, оно было таким огромным и явным, что жгло меня, почти ощутимо болезненно, давило, заставляло сжимать кулаки и готовиться к бою. В холоде отцовского кабинета меня бросило в пот.

— Этот факт стер для тебя все остальное?

— А что — остальное?

Он искренне не понимал. Человеческие эмоции всегда были ему чужды. Он проявлял чувства лишь к своим зверушкам, с которыми слишком заигрался. Только с ними он способен был что-то испытать.

— То, что она была твоей женой. Что ты когда-то ее любил, что она любила тебя. Что она была моей матерью. Всё это перестало иметь для тебя значение?

— Она представляла угрозу.

— Она была моей матерью!

Последние слова вырвались с криком, животным воплем ужаса.

Мы больше не говорили. И никогда не обсуждали, что случилось со мной во время этого разговора. Мне хватило сил не ввязаться в драку, и последняя ошибка сошла с рук. Больше я ошибок не допускаю. Я делаю всё сознательно.

Легче выбрать сторону, когда на одной ты видел только жестокость, а на другой тебя ждут.

Удивительно, что окончательный шаг меня заставил сделать именно дружище Бел. Не думаю, что в другое время и в другом месте мы могли бы считаться друзьями. Мы почти не общались, больше по долгу службы. Чаще всего Бел о чем-то болтал, а я не слушал. Пока он со мной дружил, я воспринимал его скорее как бесплатное радио, и почему-то он терпел.

По-хорошему разговаривали мы в основном в столовой. Лучше было что-то отвечать этому приставаке, чем мириться с другими, которые налетели бы, как только стало бы понятно, что мне нечем заняться. Почему-то они считали, будто я мог обеспечить протекцию из-за отца. Странно было о таком помышлять, я себя-то защитить не мог.

— Паршивый кофе, — выдал как-то Бел посреди ужина после смены.

— Как и всегда. Бел?

Когда друг не ответил на мою усмешку, я посмотрел на него, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Бел держал кружку, накрыв ее сверху ладонью, и кончиком пальца напряженно водил по кромке, бесцельно пялясь в пустоту перед собой. Плохой знак, и даже мне это было ясно, хоть я Бела, по существу, толком и не знал.

— Бел? Ты что задумал?

— Я не могу это так оставить.

Не знаю, видел ли когда-нибудь его более серьезным. Хоть я пока не понимал, что происходило в его голове, я знал, что не сдам его. На этот раз будет иначе. То ли потому, что мне было стыдно, что я не был ему другом все это время, то ли из-за желания, наконец, сделать что-то неидеально, то ли воспоминание о маме и его реакция что-то во мне изменили… А может, все еще проще, и мне стало все безразлично.

— И что будешь делать?

— Помнишь яд, про который я рассказывал?

— Нет.

— Из лютиков. Мне кажется, я все сделал правильно на этот раз.

Я понятия не умел, о чем он говорил, но по затылку пробежал холодок. Дыхание смерти, уже подбирающейся из-за спины, если он оступится. Почему я не слушал, что он говорил?! Самый ответственный блюститель порядка, я по глупости упустил притаившегося под носом врага.

Но теперь мне стало интересно, к чему всё это приведет, если я не остановлю Бела и никому не доложу, что у него есть некая сумасбродная идея, план по нарушению приказа. Мне захотелось исследовать ту часть себя, которую я, наконец, признал, и я не стал мешать его самоубийственной авантюре.

Следующим вечером после смены я уже не ожидал никаких новостей. Думал, может, Бел одумался и не стал кликать беду. Мы уже вернулись в казармы, почти разошлись по своим одиночкам, привилегии самых верных солдат, какова ирония.

— Совьеш.

— Что? — я глянул на друга. Больше я не позволял себе пропускать его слова мимо ушей.

— Я могу тебе доверять.

— Почему ты спрашиваешь?

— Это не вопрос. Я знаю, что могу.

Я шумно сглотнул от напряжения. Мне оставалось сделать два шага до двери в комнату, но ноги примерзли к полу.

— Твои сны. Иногда ты говоришь. А когда просыпаешься, всегда пытаешься защититься. Сначала я думал, что дело обычное, война. Но ты никогда не нападаешь. Это значит, ты не боишься врага. Ты боишься того, кому не можешь ответить. Кого-то близкого.

— Хватит. Говори, к чему ты клонишь, — в груди стянулся вакуум, сердце оставило вместо себя пустоту, выжидая, пока я снова смогу дышать.

— К тому, что я верю тебе, потому что у тебя тут тоже есть искра несогласия. Ты тоже знаешь, что наш уклад не такой идеальный, каким хочет казаться. И поэтому ты будешь молчать.

— Черт возьми, Бел, ты меня пугаешь. Рассказывай уже, что происходит, — вертелось на языке, но я не мог выговорить ни слова, молча кивнул, понимая, что решение принято, и уже давно.

Он открыл дверь и тихо завел меня к себе. Я замер у входа, будто увидев призрака. На его постели лежала пленница, которая умерла прошлой ночью. Я явно видел как вздымалась от дыхания ее грудь, как раздувались ноздри, как дрожали ресницы. Она спала в его постели, а сам Бел смотрел на меня, видимо, в ожидании ответа, которого у меня не могло быть. Он не придумал, что дальше, а я даже не придумал, что прямо сейчас.

Беллами

К тому моменту, как она проснулась, я не спал уже два дня. В страхе, что что-то случится, пока меня нет, я не мог расслабиться на дежурстве, а у себя не мог потерять бдительность, потому что все время казалось, что она вот-вот очнется. Чаще всего это была лишь обманчивая дрожь ресниц, тревожащая зазря, но я был рад, что видел движения. Это хотя бы значило, что я не ошибся с дозой и сделал все правильно, она оставалась живой.

Я почти позволил себе закрыть глаза больше, чем на пару минут, когда она вздрогнула и медленно села в постели. Спать снова было не суждено.

— Как ты? — я вскочил с насиженного места в углу комнаты. Тут было удобно наблюдать за ней и слушать происходящее в коридоре, чтобы не упустить опасность.

— Бел… Беллами? — она настороженно попятилась на постели, глядя непонимающе.

— Да… Можно и Бел, мне нравится…

Моя неуместная попытка сблизиться провалилась с треском. У нее болела голова после яда, она держалась за виски и морщилась, не заметив моего исключительно дружелюбного настроя.

— Прости, не подумал, что у тебя будет отходняк. Вот, попей воды, — я протянул стакан, но она опасливо оттолкнула его от себя, глядя на меня с подозрением. Никогда — испуганно. Она уже отвыкла бояться. — На этот раз не отравленный. Это просто вода. Может, не совсем чистая, но вода… — оставив стакан у постели, отошел подальше, чтобы меньше ее смущать. — Ты, похоже, очень растеряна сейчас… прости, времени объяснять у меня не было. Я правда хотел бы раньше сказать, что произойдет…

— Беллами.

Отрезвляющий призыв собраться с мыслями и перейти, наконец, к делу. Причины и обстоятельства, предшествовавшие всем странным событиям последних дней, подождут, куда важнее сами странные происшествия и новые обстоятельства, в которых нужно существовать.

— Конечно… Прости. Я просто должен был что-то сделать, — я нервно бродил по комнате, теребя волосы, и избегая встречаться с ней взглядом. Я и сам не понимал, гостья она или пленница. — Они собирались тебя убить. Был единственный способ этого избежать — сделать так, чтобы они решили, что ты уже мертва. И мне пришлось использовать яд. Прости… Это сложно объяснить…

— Если кто-то хотел моей смерти, но не получил меня, они взяли кого-то другого?

— Это неважно.

— Кого? — ее голос дрожал, она смотрела строго, с угрозой. И я сломался под этим взглядом как нашкодивший ребенок.

— Микки.

— Микки?! Да ты должен был остави-и-и… — она повысила голос, и мне пришлось грубо закрыть ей рот рукой.

— Пожалуйста, не кричи… Если кто-то узнает, что ты жива, нас обоих убьют… — я взмолился, упав перед кроватью на колени, а она смотрела сверху вниз безжалостно, не двигаясь, только ноздри раздувались от тяжелого гневного дыхания.

— Не кричать, значит?

Вызывающе, резко. А следом треск. Схватив стакан с водой, она с силой швырнула его об пол.

— Пожалуйста, не привлекай внимания, — пришлось схватить и с силой удержать ее руки, когда стало ясно, что акт агрессии повторится. Мне защипало глаза от подкативших нервных слез. — Давай просто поговорим, я все объясню, если ты не будешь психовать! Пожалуйста…

— Я хочу пить, — прошипела она сквозь зубы.

Она испытывала меня. Я снова поддался. Молча, безропотно, стыдливо опуская глаза. На мне уже было достаточно вины, чтобы не поднимать головы до конца жизни, и это единственно верное положение, в котором стоило находиться.

Пришлось пройти по плавающим в луже осколкам, чтобы взять со стола кувшин воды.

— Стакан у меня был один, придется пить так.

— У тебя кровь, — она приняла кувшин из моих рук и уже не казалась такой злой. Тяжелый от непонимания и обиды воздух немного посвежел, когда она заволновалась из-за моей пустяковой травмы, которой я даже не заметил.

— Прости. Сейчас уберу стекло.

— Беллами… — она схватила меня за руки, когда я наклонился, чтобы собрать осколки. Только теперь я увидел, как много моей крови в луже воды. — Ты снова поранишься.

— Прости…

Я запутался. Потерялся, в голове всё смешалось. Вместо мыслей остался только густой разнородный дым из неизвестных мне ранее переживаний. Мне было страшно, сложно и тревожно, я не мог ничего понять. Руки тряслись, а сознание будто было не внутри головы, а где-то вокруг, такое рассеянное.

Что я наделал… Одно неверное движение, и мы оба мертвы. Одно неловкое слово, и нас расстреляют без суда и следствия. А даже если удастся сохранить все в тайне, что будет с ней? Я стал предателем по своей воле, но ее вовлек в это без спроса. Забрал себе как вещь, понравившуюся игрушку.

— Беллами, прошу тебя, присядь и успокойся. Молодец. А теперь объясни, почему ты это сделал?

— Почему поранился?

— Почему спас меня?

— Почувствовал, что так надо. Не хотел, чтобы ты умирала там… Мне нравится, как ты поешь и просто… Прости…

— Бел… Поэтому ты принес одеяла? Поэтому не запрещал петь?

Я почувствовал ее ладони на своих щеках, и дрожь медленно отступила. Ее прикосновение было якорем, возвращающим меня в реальность, ставящим мысли на место.

— Потому что мне хотелось что-то сделать для тебя. Ты ведь такая…

Решился поднять глаза. Ужас и паника, охватившие меня минутой ранее, отступили, и мне хотелось увидеть ее реакцию.

Она смотрела тревожно. Впервые я пугал ее, хотя старался все объяснить и добиться обратного. Теплое прикосновение исчезло с кожи, и я тут же снова почувствовал себя брошенным и потерянным.

— И теперь тебе нужно от меня… — она сбивалась, видимо, считая меня сумасшедшим, и подбирая слова очень осторожно. — Ты хочешь мной владеть?

— Нет… Нет, ничего такого…

Нахмурившись, я отвернулся и начал выколупывать осколок из кожи на пятке. Стоило догадаться, что когда-нибудь моя неспособность выражать мысли и чувства словами доставит мне неприятности.

— Мне ничего от тебя не нужно, я не хочу воспользоваться тобой… Просто пытался спасти, потому что ты хорошая, но нет другого места, где я мог бы тебя спрятать. Я не думал, что будет дальше…

Привычка слушать приказы, а не работать головой, явно сыграла в этом свою роль.

— У тебя есть, чем перевязать рану?

Она села ближе, снова спокойная. Сколько же в ней еще силы?

— Я не знаю твоего имени.

— Джубеллиан. Джубель, Джули, Белль… Как больше понравится, — она проследила за осколком, который я отбросил в лужу, к остальным, которые давно пора было прибрать. — Нужно навести порядок. Но после того, как перевяжем рану. Есть у тебя что-то подходящее?

Мне нравилось ее терпение. Белль уже спросила об этом раньше, но повторила без раздражения, очень мягко и спокойно. Она, похоже, понимала, что по части выражения своих чувств я был ребенком, вот и общалась со мной как с маленьким.

Мне всегда было сложно понимать людей и их переживания. Хотя я пытался развить эмпатию, читал много книг и рассматривал лица прохожих, эмоции оставались для меня неразличимыми. Мне удается, конечно, разделить радость и грусть, но вот отличить задумчивость от печали сложно, как жалость от сочувствия или любовь от уважения. Хорошо, хоть собственные чувства между собой путал я редко, удавалось не выделяться и не казаться подозрительным.

Я бы сказал, что это послужило основной причиной, почему я подружился именно с Совьешем и, впоследствии, с Джули. Совьеш всегда был каменно спокоен, и с ним я не чувствовал себя странно, когда не мог понять, что у него на душе. Никто не мог. Это утешало. А Белль, наоборот, была такой открытой и яркой, несмотря на все горести, что я мог безошибочно понять, когда ей страшно, когда обидно, когда она смотрит на меня озадаченно, а когда с интересом. Ее лицо было открытой книгой и, стоит признаться, моей любимой из всех, что я прочитал, а таких было много. Говорят, каждый должен прочитать только одну книгу, которая изменит его, но у каждого она своя, и на поиски может уйти вся жизнь. Моей единственной книгой, необходимой, чтобы понять чужие чувства, была Белль.

Сначала мне по-настоящему казалось, что мы с Белль не сможем поладить. Она продолжала защищаться от меня несколько дней, а мне приходилось заслуживать доверие, защищая нас обоих от внешнего мира. Шаг в сторону — расстрел.

Но со временем стало лучше. Наверно, мне на руку сыграло неумение обращаться с чувствами. Уже через неделю мы стали довольно близки. Белль посчитала меня другом.

— Какие-то новости есть? — она каждый раз встречала меня после смены этим вопросом. Тогда мне впервые было, чем ее обрадовать.

— Ваши вступают в войну. Разумеется, не на нашей стороне, — я валился с ног от усталости, сел рядом с кроватью. На сон по-прежнему не оставалось времени, а когда удавалось урвать пару часов, от лежания на полу становилось лишь хуже. — Надеюсь, это знак, что скоро все кончится.

— Это будет значить, что вы проиграете, — Белль сползла с постели и оказалась рядом со мной. Не сказать, чтобы она сочувствовала. Ей просто было любопытно, почему этому рад я.

— Скорее бы. Хочу вернуться к нормальной жизни.

— Как ты здесь оказался, Бел?

— Что? — я посмотрел на нее удивленно. Белль мало мной интересовалась, вопросы обычно задавала о внешнем мире. Почти впервые ей по-настоящему было дело до меня.

— Почему ты тут… служишь, приказы выполняешь. Тебе ведь это всё противно.

— Мне не хочется умирать. Я плохой солдат, у которого нет выбора, и который, на свое несчастье, весь период активной пропаганды просидел в лаборатории или библиотеке, так что не успел понять, что враги плохие, а мы хорошие.

— А что ты понять успел?

— Что мы все люди. У каждого будет одинаковый ожог от кислоты, каждому станет легче от мази. Всем нравится запах озона после дождя.

Белль взяла меня за руку, ощутив, что мне грустно, раньше, чем это сделал я. Ей тоже было тоскливо. Как прекрасно она ни обращалась со словом, от этого разговора ей было не до сказок и песен, она вообще ничего мне не сказала, лишь понимающе сопела рядом несколько минут, пока тишина не стала невыносимо горькой от печали.

— Тебе нужно поспать, — заключила Белль, когда я уронил голову, не успев разомкнуть веки после моргания. Она была совершенно права, и мне нечего было противопоставить. — Ложись на кровать, а я посижу тихо. Нам обоим ведь нужно, чтобы ты мог хорошо работать. Одно подозрение…

— …и конец обоим. Не напоминай, — я позволил себе печальный смешок, а после, нехотя выпустив руку Белль, перебрался на кровать. Тяжело вздохнул, когда в ладони снова остался лишь прохладный воздух комнаты.

— Прости.

Мне с трудом удавалось держать глаза открытыми, но я старался. Белль решила укрыть меня, прямо как я делал все прошлые дни, когда она засыпала. Не хотелось упустить это зрелище, променяв на какой-то там сон.

— У тебя гордый вид, Бел. Не размечтайся слишком сильно только потому, что больше не надо воевать со мной. Есть еще, с чем бороться. Так что набирайся сил, но не расслабляйся, хорошо?

Не помню, что я ей промурчал в ответ. Как только Белль снова вложила свою ладошку мне в руку, стало тепло и спокойно, совсем не до ответов. Экономя последние силы, я провалился в сон. Там, в ночных видениях, мне, как всегда, мерещилось, что всё это было не взаправду. Будто та жизнь, которую приходилось жить в последние годы, — это иллюзия, ночной кошмар и только. Но сами эти сны, искушавшие меня мечтаниями о былых мирных временах, были истинным кошмаром. Они не давали забыть, что бывает иначе. Не позволяли отпустить мысли о нормальной жизни, стать в большой игре пустоголовой пешкой, что не задумается над приказом и, как придет время, сложит голову без сожалений.

Мне не хватало этой защитной реакции — не думать. Я завидовал другим, кто сделал вид, что никакой другой жизни не существовало. Тем, кто подстроился. Тем, кто нашел себе место. Мне не удалось стать одним из них, это меня и сгубило.

Когда я проснулся, Белль оставалась рядом. Не то, чтобы ей было, куда уйти, но я точно не ожидал, что она продолжит держать мою руку. Мне пришлось выбираться из постели осторожно, чтобы не разбудить подругу, но у меня всегда дела со скрытностью шли не очень, поэтому в разведку никогда бы не взяли. Белль проснулась, ощутив, как мои пальцы ускользнули из ее ладони, и, потирая глаза, уставилась на меня.

— Какая смена у тебя сегодня? — с плохо скрываемой печалью поинтересовалась она, сопровождая меня взглядом по комнате.

— Всего полсуток. Сегодня буду с Совьешем, может, он принесет хорошие новости.

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь.

— Помню. Но это всего лишь догадка. Все будет нормально, — я наклонился и погладил Белль по плечу на прощание. — Постараюсь стрельнуть у кого-нибудь новую книгу, чтобы тебе было, чем заняться.

— Пусть больше никак стрелять тебе не придется.

Сказанные мне на прощание слова Белль весь день звенели в ушах. Так коротко и емко я бы никогда не сказал, а она вот положила это мне в самое сердце так, что оно то и дело замирало от волнения. Действительно, пусть мне не придется стрелять ничего, кроме книг. Пусть новый поворот в войне приблизит ее конец, и пусть тот будет справедливым.

— Бел, — Совьеш ощутимо ущипнул меня за живот, чтобы не заснул на смене.

— А? — недовольным шепотом спросил я.

— Есть новость. Я собрал папку.

— Честно?

— Еще бы о таком врать, — он посмотрел на меня, как на дурака, раздраженно. Я никогда ему не нравился в нормальном понимании, особенно когда терялся в чувствах. И все-таки, пусть хоть из жалости, Совьеш со мной дружил. Это его и сгубило. — Там всё на нас и еще три лагеря.

— Уже знаешь, кому отдашь?

— Есть один кандидат из перебежчиков. На фронт недавно отбыл, послание как раз догонит к попытке побега.

— Уверен, что он такой? Не верный пес папаши?

Наши голоса едва ощутимо возвращались рассеянным эхом в тихом коридоре. Меня трясло от волнения, сон сняло как рукой, и сердце вырывалось из груди. Неужели мы близки к свободе? Может ли это так скоро кончиться наяву, а не во сне?

— Уверен. Я отцу сразу говорил, что он бешеный, но он не послушал. Пусть теперь расплачивается, — Совьеш хмыкнул и подмигнул мне. — Карс не подведет.

Карсель

Прежде, чем вы узнаете финал этой истории, я должен еще многое вам рассказать, чтобы создать полную картину. Не считайте это оправданием, лучше примите за чистосердечное признание. Но держите в уме, что я всегда хотел лишь лучшего.

Всё началось с приходом войны. Причины вечные и простые как белый день. Разногласия идеологические, политические, нравственные, да каких только разногласий не накопилось у сильнейших нашего мира. Их взгляды были совершенно разными почти по любому поводу. Односторонним долгое время было и мнение о необходимости войны. Однако, как ни старался лидер Аберса избежать вооруженного конфликта, Бэстош оставался непреклонным. Спустя три года медленного накаления обстановки грянул гром кровопролития.

Я родился и всю жизнь прожил в нейтральном Цектоле. За несколько лет до этого мы перенесли тяжелую войну. Президент лишился на ней руки, все воспоминания были слишком свежи. Он не мог позволить нам вступить в чужую войну, не оправившись от собственной. Он был сдержанным и мирным, старался сохранить со всеми отношения если не хорошие, то хотя бы не напряженные. Благодаря своему опыту, каким бы ужасным он ни был, наш президент обладал всеми необходимыми чертами характера для сохранения мира и покоя в своих границах.

Но, хотя официально наши вооруженные силы не принимали участия в военных действиях, добровольное содействие выбранной стороне никто не мог пресечь. Некоторые из наших также, как я, вскоре пополнили ряды армий, ведущих бои.

После случившегося сторону мне выбрать было нетрудно. Пламя моей ненависти к Бэстошу лишь сильнее разгоралось с каждым днем подготовки и пути на фронт, и его искры сверкали в моих бешеных глазах. У меня отняли слишком много, и жить дальше, не отомстив, было выше моих сил.

Направляясь на поля боевых действий я ожидал худшего, но оказалось еще хуже. Грязь, усталость, боль и смерть. Вот и все, что предстояло видеть день ото дня, пока война не кончится. Если доживешь.

Если вы не раз читали о войне в книгах и считаете, что знаете, как это бывает, поверьте, ни черта вы не знаете. И не сможете узнать, не побывав на поле боя. И пусть вам повезет не испытать этого.

Грязь. Даже без дождя, она всегда и везде кругом. Грязь в кратерах взрывов. Грязь летит с взрывной волной комьями в лицо, засыпая глаза и порой, если попадется кусок покрупнее, неслабо разит по голове.

Усталость. Постоянная физическая активность. Одолевающие мысли и тревоги о будущем и настоящем. Никто об этом не говорит, но все чувствуют одно и то же. Страх и тревогу. Даже самые стойкие ощущают их дребезжание на подкорке, от которого волосы на затылке дыбом стоят. Это не дает уснуть по ночам, мешает сосредоточиться, а все же поднимает боевой дух. Вперед, бороться за то, чтобы больше никому не нужно было это испытывать.

Боль. Кругом раненые. Пока могут самостоятельно передвигаться и держать оружие, они оказываются от госпиталей — ведь куда нужнее тем, кто пострадал сильнее.

Смерть. Она ломает тех, кто осмеливается день ото дня заглядывать в ее глаза. А будучи солдатом невозможно не взглянуть в них.Приходится как-то защищать себя, останавливать чувства, избавляться от них. Пока они не избавили тебя от сердцебиения. Люди здесь черствеют, грубеют снаружи и внутри.

Кто-то становится каменным. Их душа прячется даже от них самих. Эмоции не просто скрыты, а напрочь стерты из памяти.

Кто-то, напротив, не выдерживает эмоционального давления и голода по радости в жизни. Испытания делают из них воду. Эти люди тонут, задыхаются в своем кошмаре и, если не хватает смелости на побег, легко сдаются и погибают в бою. Они не идут к врагу с поднятыми руками, нет. Всего лишь не выносят напряжения и теряют контроль.

Я стал зеркалом. Мои собственные чувства оказались скрыты от окружающих за слоем непрозрачного металла. Показывал я лишь то, что происходило вовне. Поэтому мне всегда было легко подстроиться и принять новые правила игры, стоило смениться собеседнику или обстановке. Но стоило лишь кому-то заинтересоваться, что там, за этим защитным слоем, тонкое стекло билось, и всё, что я старательно пытался спрятать, вырывалось наружу. После этого приходилось восстанавливать защиту с нуля, выстраивать заново все оберегающие от мрака внешнего мира слои стекла и металла, постепенно приходя в себя. Поэтому я быстро научился отталкивать людей от своего зеркала, чем заработал образ каменного.

На фронте я оставался невредим недолго. Иначе быть не могло, с каждым днем вероятность ранения и смерти только накапливалась. Везение не длится долго у таких, как мы. И лучше было бы мне подцепить пулю раньше на неделю. Позже хоть на день. Или тогда же, но напрямую в голову, чтобы никаких госпиталей и писем близким.

Если бы я только знал, что ей должны сообщить… Если бы знал, что она сорвется с места, бросив работу и больную мать… Если бы только кто-то предсказал это, если бы мне дали шанс изменить положение дел, если бы Джули не любила меня так сильно… Как много этих «если» я накопил с того дня, когда увидел ее в госпитале, и как много еще соберу по осколкам своего зеркала.

Вы знаете о случившемся уже достаточно много, чтобы я мог опустить неприятные подробности начала этой истории и перейти к омерзительным деталям продолжения.

Когда кудрявый охранник увел меня от сестры, я начал прощаться с жизнью. Был уверен, что пришел мой черед умирать. Охранник вел меня по темным коридорам каких-то подвалов, а я молился о милости. Не для себя, я получу по заслугам, но для Джули. Меньше всего я хотел, чтобы она страдала за мои ошибки.

Меня пихнули в одну из едва освещенных подвальных казарм. Раненое плечо прошлось аккурат по дверному косяку, и я зашипел от боли, но спешно постарался встать ровно. Погибать так с расправленными плечами, принимать приговор — с гордо поднятой головой.

Охранник нервно мялся у выхода, пока не пришло время отдавать кому-то честь. Я ждал своей участи, а глаза привыкали к темноте. Им никто не объяснил, что можно больше не стараться — всё равно умирать. Но, благодаря их стараниям, я сразу увидел вошедшего генерала. На своих подчиненных он бросил лишь короткий строгий взгляд, а меня одарил настоящей улыбкой, будто долгожданного гостя. Впрочем, вышел оскал.

— Здравствуй, Карсель. У меня есть для тебя выгодное предложение.

Он ждал моей реакции, рассматривая с любопытством, как подопытную зверушку. Я отступил на шаг, но больше ничего не делал. Прежде, чем реагировать, нужно было узнать, чего от меня хотят. Зеркало должно знать, что ему отражать.

— Понимаю, тебе нужно будет прежде подумать, и лишь потом дать ответ. Однако, у нас этого времени нет. Я дам тебе минуту, исключительно из личной симпатии позволю маленькую привилегию, — генерал опустил взгляд на часы, засекая остатки моей жизни. — Выбирай, присоединишься ли ты к нам или умрешь. Но имей ввиду, если предашь, попытаешься сбежать или ослушаешься, тоже умрешь. Решай.

Я прошу вас отнестись к моему решению с пониманием. С точки зрения морали мне стоило выбрать смерть и сохранить честь. Быть до конца верным солдатом на стороне, которую принял добровольно. Но мной руководила любовь к Джули, похоже, такая же чересчур сильная, как ее — ко мне. Если бы я думал о ней меньше, я бы принял смерть, и все было бы совсем по-другому… Как много этих «если»…

Тогда я не думал долго о «если», не представляя, к чему всё это приведет. Мои рассуждения были просты: мертвый бесполезен. Я ничем не помогу ни сестре, ни своей стране, и кому-то еще, если меня сейчас расстреляют. Жизнь, хоть и на стороне врага, имеет куда больше логики. Она дает мне шанс. Призрачный, ускользающе малый, но шанс. Если я буду жив, не имеет значения, чьим оружием я буду управлять во благо.

Несмотря на всё, через что придется пройти после, я бы принимал это решение снова и снова. Я уничтожил всё, что было дорого мне, выжег свое сердце болью, но его пепел удобрил и возродил почву для других людей.

— Ты определился? — генерал усмехнулся, глядя на меня. Он знал. — Я вижу. Можешь не отвечать. Сегодня получишь форму. Конечно, ты должен понимать, что доверять врагу просто так я не могу.

Под его строгим взглядом я едва удержал свою защиту, скрыл дрожь голоса, ответив коротким кивком.

— Хорошо. Думаю, ты справишься с небольшими испытаниями, заготовленными для тебя.

Перед тем, как меня забрали в новое место, я увидел его довольную усмешку.

Весь путь до новой казармы ушел у меня на мысли о том, что могло ждать впереди. Испытания тренировки, новая война, слишком много неопределенности. Я знал точно лишь одно, теперь придется оберегать свое зеркало с удвоенной силой. Никому нельзя позволить коснуться его.

Я буду играть роль. Натяну образ верного солдата, и не смогу выйти из него ни днем, ни ночью, ни на плацу, ни во сне. Ни на секунду не уроню маску, потому что от этого зависит моя жизнь.

С этими мыслями я лег спать. Думал, даже удобная постель, темнота и тишина не заставят уснуть после такого дня, но недооценил свою усталость. Много дней я не был в таком тихом и темном месте, привык засыпать под вспышки и раскаты взрывов, так что теперь меня словно отключили.

Наутро разбудил омерзительный звук умирающей трубы. Как и на каждое следующее утро в тренировочном лагере. Худший будильник, что можно придумать, но я нашел в нем выгоду. Он мобилизовал, заставлял собраться сразу после пробуждения. Помогал начать играть роль в следующую секунду после пробуждения.

Добровольно оставив все воспоминания о том, кем был, я стал иным. И был им день ото дня. При звоне сирены-будильника. В новой форме, даже вид которой раньше ненавидел всей душой. В строю с предателями, к которым сам относился. С оружием врага в собственных руках. Был им, улыбаясь офицерам, был им в столовой и даже в чертовом туалете. Я играл его роль в любой момент, не забывая и на мгновение, что всё это лишь игра, чтобы не пришлось пожалеть, что не выбрал смерть.

В своей игре я даже заимел приятелей. Соседей по столу в столовой, с которыми можно было переброситься шутками или байками. Быть мрачным одиночкой было невыгодно, и вписаться в коллектив — большой шаг. Но заводить друзей уже было опасно. Нельзя было давать и шанса на откровения ни себе, ни окружающим. Впрочем, никто и так не хотел говорить о личном. У всех были свои причины бросить своих людей, страну и принципы, и мало кто ими гордился.

Лишь изредка я позволял себе снять маску. После отбоя, в полной темноте и тишине я иногда размышлял о том, каким образом убивал бы их всех. С особенной выразительностью я рисовал себе смерть генерала. Я бы выбрался на волю, сбежав с фронта, вернулся с подкреплением и лично застрелил подонка. Вместе со всеми его верными собачками отправил бы на тот свет без суда и следствия — что тут еще доказывать?

Множество вариантов развития событий я успел продумать в эти бессонные ночи. Казалось, я продумал все возможные пути. Не мог лишь предположить, чем меня станут проверять. Это пугало и держало в напряжении, поднимало волосы на затылке дыбом. Я не мог и подумать, что меня заставят сделать, поэтому, когда пришло мое время, это был шаг в пугающую неизвестность.

По пути от своего охранника я узнал, что меня допустили к проверке в рекордно короткий срок. Какова честь… Должно быть, я прекрасно играл свою роль, раз был выделен особой честью среди самых искренних презренных лизоблюдов. Впрочем, чем я от них отличался?

Путь казался мне вечностью. Я вспомнил всех, кого встретил здесь, и всех, кого знал раньше. Представил все развития событий, мои глупые мечты о побеге, увидел, как рушились все лишенные шанса на успех планы. Но мысли остались за дверью, когда я сделал последний уверенный шаг в слабо освещенную комнатку подвала.

— А вот и мой любимый доброволец, — генерал расхаживал по помещению, не глядя на меня, и все равно знал, кто явился.

Он всегда был беспрекословно уверен во всем, что говорил и делал, отчего рядом с ним становилось не по себе. Любой чувствовал себя слабой букашкой, которую этот человек может раздавить и мизинцем. Мое несчастное зеркало он мог бы разрушить и без прикосновений, если бы знал, что оно есть где-то в глубине, скрытое не одним слоем каменной пыли.

В прошлый раз генерал читал меня как открытую книгу, в этот — я был готов сам листать страницы и показывать нужное. Когда не знаешь, что ждет впереди, приходится готовиться к худшему.

— Давайте сразу к делу, — потребовал я, ожидая недовольства, но он лишь снисходительно улыбнулся в ответ, довольный тем, как меня воспитали.

— Раньше ты не был таким смелым, — насмехаясь, сказал он, прежде чем отдать мне свой пистолет. Моя рука, принимая его, нервно дрогнула. Вот и положено начало испытания. Пока я судорожно представлял, в кого нужно будет стрелять, он обратился к охраннику. — Беллами! Веди сюда девку.

Генерал не отводил от меня изучающего взгляда. Ему не нужно было проверять, что охранник, стоявший у входа, исполнит приказ. Куда интереснее было ловить мою нервную дрожь.

Я крепче сжимал в руке пистолет, из последних сил стараясь скрыть страх и заменить его на ненависть. Выхватив достойный образ, я разозлился на Беллами. Везде и всегда он. Он забрал меня от Джули, он привел сюда, он по первой команде генерала сейчас готовил мое испытание верности. Его было легко ненавидеть. Не легче, чем самого генерала, но этого я позволить себе пока не мог.

Когда Беллами вернулся, угрожая связанной девочке дубинкой и подталкивая ее идти быстрее, мои руки уже не дрожали. Даже узнав в обритой девочке, связанной по рукам, рыжеволосое украшение моих воспоминаний в дороге из госпиталя Микки, я не дрогнул. Другой, кто-то иной стоял на моем месте. Тот, чью роль я играл, не я.

Это еще один раз, когда я прошу вас судить меня не сердцем. Судите разумом. Нам ни за что было не выбраться, к чему слепое геройство? Погубить себя и всех, кого я мог бы спасти впоследствии? Ради чего? Холодный расчет всегда остается вернее.

Мне хватило одного выдоха, чтобы смириться, что теперь я должен продолжить игру. Играть, прицеливаясь. Играть, игнорируя слезы и мольбы о пощаде. Играть, нажимая на курок. И обязательно играть после этого. Все прочь от моего зеркала. Это он, другой человек. Это не я, меня нет. Меня больше нет.

И я, уже не существующий, играл. Выстрелил в голову девчонки, услышав приказ, а на лице и мускул не дрогнул. Не показав тревоги, протянул генералу его пистолет на раскрытой ладони, словно и не было никаких угрызений совести. Маленькая жертва ради большого блага, которое уже близко. Если бы я знал, насколько близко, и каким насыщенным окажется это короткое время до развязки…

— Поздравляю, солдат, — генерал был доволен, если не сказать горд. Мое хладнокровное послушание явно поднимало ему настроение, он даже по-отечески похлопал меня по плечу, подняв уголки губ в полуулыбке.

Я безразлично ждал следующего приказа. Пусть подавится своей радостью, пусть стоит в горле комом удовлетворение от проверки, пока эта сволочь не задохнется.

У двери все еще стоял Беллами. На секунду я встретился с ним взглядом и, казалось, увидел себя, как в зеркале. Что-то мимолетное и ускользающее в его лице, неуловимый намек на недовольство.

— На сегодня можете быть свободны, — подал голос генерал, возвращая меня в ужасающую реальность. Он кивнул мне, позволив приступить к исполнению приказа.

Я повернулся к двери и зашагал прочь, не отдав честь. Я знал, что со дня на день меня заберут обратно на фронт, но не покидало чувство, что я вернусь. Вернусь и еще как минимум однажды встречусь с генералом. Эти мысли терзали до самого отъезда, как я ни пытался отвлечься на общение с другими ребятами в казарме. Никто не упоминал ни встреч, ни проверок, не говорили и о скором отъезде. Всем было не по себе.

В ночь перед отъездом я даже не задремал. Перед глазами стоял коридор, по которому Беллами вел связанную Микки. Спокойный, словно каменный. А она плакала, ничего не понимая, и сходила с ума от страха. Или мне проще думать, что она не понимала? Проще убедить себя, что она не знала, что я сделаю, и не ожидала? Черта с два, всё она понимала.

Я не мог вспомнить остального в деталях. Будто кто-то закрыл мне глаза, все было в тумане.

Чтобы немного успокоиться, я пошел умыться. Окатил лицо холодной водой пару раз, посмотрелся в единственное на весь длинный казарменный туалет зеркало. Обратно наел здоровые щеки, цвет лица от нормального сна уже был не таким землистым, а глаза очистились от пыли и больше не были красными. Что я такое? Что я, черт возьми, такое?

Мои размышления прервало внезапное появление какого-то, по всей видимости, сослуживца. В измазанной кровью форме, с разбитой губой, он навалился на раковину и принялся отплевываться от крови, истерически посмеиваясь. Я не знал, как стоило бы себя вести, и лишь застыл на несколько секунд, наблюдая за ним озадаченно.

— А что ж ты не радуешься-то? — он стрельнул на меня глазами, вытирая остатки крови с лица.

— Да как-то не было повода… — я растерянно осмотрелся, вдруг, не заметил чего-то или кого-то. Капитан, как я заметил по погонам, снова рассмеялся.

— Эх, ничего не понял даже, — он подошел ближе, с опасной внимательностью рассматривая меня. — Можешь гордиться. Мой папаша тебя любит даже больше, чем меня. А я-то думал, он вообще не способен испытывать что-то, кроме презрения.

Я напряженно отклонился, когда капитан оказался слишком близко. Захотелось скрыться от его ярости и алкогольной ауры. Но я только брезгливо поморщился.

— Прости. Если бы знал, непременно облажался бы, чтобы тебя не подвести, — съязвил за меня тот, чью роль приходилось играть. Хватило дерзости на старшего по званию вякнуть. Капитан же, на удивление, только хмыкнул. С горечью, глаза все-таки были полны боли. Но уже не злобно.

— Ага, еще бы. Своей-то шкурой не так легко рисковать, как чужой. Разбрасываться собственной жизнью не станешь, — он обошел меня, заинтересованный зеркалом, и, вытащив из кармана платок, начал приводить разбитую губу в порядок.

— Провокационное заявление.

— И что ты мне сделаешь? Сдашь папашке? — капитан даже не посмотрел на меня. Что-то от отца все-таки в нем было. Эта безграничная уверенность в том, что вне его поля зрения нет ничего, что могло бы его удивить. Вера, что у него есть глаза на спине.

— Не. Зачем оно мне?

— Зря. Я бы сдал, выслужился, и получил одиночную комнату. Вместе с повышением, конечно, — он хмыкнул, указав на погоны.

— Так ты, похоже, так не раз и сделал.

— Порядки такие. Как я раньше думал.

Я не ожидал такой реакции от своего тела, но его бросило в холодный пот. Это очередная проверка? Стоит сейчас провалиться и все, что было раньше, окажется тщетным?

— А что изменилось? — дрогнувшим голосом поинтересовался я, не представляя, зачем вообще зашел на этот тонкий лед.

— Вспомнил кое-что, — капитан посмотрел на меня через зеркало и улыбнулся. По-настоящему. Видно, заметил мою нервозность. — Не боись. Я никому не скажу, что ты не настучал на меня. Тут и дело-то, по существу, шить не за что. Но, если сильно захочется настучать, тоже не обижусь.

— Странный ты… — я нервно косился на него через зеркало, не понимая, чего хочу больше, сдаться сейчас, рискуя обратить в прах все усилия и старания, или окончательно вернуться в роль. Так и завис где-то между, потерянный и пустой.

— Случается, когда понимаешь, что тебе, вообще-то, плевать, что с тобой сделают. Я слишком долго жил неправильно и хочу немного свободы, пусть даже за этот яркий миг меня тут же убьют.

— Философски.

— Ага. Иногда полезно, попробуй подумать на досуге, — капитан похлопал меня по плечу, наконец обернувшись и взглянув не в обычное зеркало, а в мое. И почему-то мне показалось, что он видел его насквозь. Для него я был простым стеклом, никакой защиты, никакой тайны. Он явно ушел дальше отца в своей проницательности. — Давай, не хворай. Мне пора.

Когда он оставил меня одного напротив зеркала, я понял, что слишком слаб. Я выглядел испуганно, тяжело дышал, не понимая, настигла ли меня очередная проверка, или я стал счастливчиком, узнавшим, что самому сыну генерала паршиво так жить. Меня почти затрясло, когда я вспомнил, что не я. Другой человек. Тот, что в зеркале. А душа и чувства далеко за ним, спрятаны и невидимы.

Я должен был продолжать свою игру. Теперь даже наедине с собой, чтобы не сломаться при людях. Я больше не боялся потерять себя в этой игре. Чувство, что скоро все будет кончено, не покидало, и оставалось лишь отдаться игре в полную силу, выложиться напоследок перед грандиозным финалом.

Утром, усаживаясь в грузовик, я был для всех не обычным солдатом. В их глазах я был рекордсменом доверия, образцовым предателем, лучшим среди худших. И за это исполнил для них свою величайшую роль. Был смелейшим из трусливо пресмыкающихся, сильнейшим из слабаков, не выбравших смерть, и самым верным из услужливых предателей.

Как только мы добрались до линии фронта среди ночи, я, измученный долгой дорогой и ночным приключением, пощекотавшим нервы, уснул, как младенец. Теперь точно не будет никаких проверок. Никакой подозрительной тишины и заговорщицких шорохов, только родные взрывы, выстрелы и вспышки. А в половине пятого, только меня пихнули в бок, соскочил и схватился за оружие, чтобы в числе первых сорваться в бой. Я, оказалось, по-настоящему скучал по этому. По крайней мере, в сравнении с добровольным пленом.

Вернуться оказалось труднее, чем я думал. На врагах я видел свою форму, на себе — врага. Не хотелось верить, что я на этой стороне, в сердце щемило от осознания, что со мной стало, и я едва держался, чтобы не разорвать форму на себе, глядя на родной камуфляж противников. В первый день так и не удалось уличить подходящий момент, как ни рвалась душа прочь.

Впрочем, мне даже повезло. Вечером кто-то подсунул мне толстую папку документов и карту леса. Если бы я не удержался от соблазна и сорвался с места в первый же день, не стоило и надеяться, что смогу хоть что-то доказать, но увесистая стопка бумаг многое обещала. А подпись капитана Совьеша внушала почему-то странное доверие. Я ничего не сказал ему, а все же выдал себя. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы просканировать всю мою душу, и от этого одновременно становилось спокойно и страшно, не по себе. Не будь Совьеш на моей стороне, как давно я был бы мертв?

Но больше ни о чем думать не приходилось. Как только предоставилась возможность, я ушел через лес, и уже считал, что можно прекратить игру. Я вышел из неё, я победил, всё кончилось. Но это было лишь началом.

Первые несколько дней меня трясло. На допросах приходилось очень многое опускать, и на третий день, все еще одолеваемый колотуном, я готов был прекратить сопротивляться и выдать все свои грехи, но к нам вовремя добрался мой бывший сослуживец, свидетельствовавший на моей стороне. Его присутствие сильно продвинуло дело, и все же прийти в себя не удавалось даже в компании. Пожалуй, только через неделю я смог выпить стакан воды, ничего не разлив.

И тут же мне вновь вручили оружие. Главное правило армии — инициатива наказуема. И вот, едва начав отходить, я возвращался в статусе руководителя группы зачистки, снаряженный так, что едва вставал на ноги, и совершенно не готовый даже взглянуть на это место. Только постоянное нахождение среди людей заставляло собраться, набить себе щеки хорошенько, чтобы жгло, и снова надеть маску. А чем она отличалась от той, что я носил на другой стороне?

Я закрыл глаза защитным стеклом шлема, еще одним слоем стекла на моем разбитом зеркале. Снял автомат с предохранителя, услышал хор щелчков за спиной. Вспомнил приказ — никого из них не оставлять в живых. Сохранить только пленных. Собрал в кулак оставшуюся ярость и напомнил группе план действий. Оттягивать было невозможно, и вот я снова оказался в подвальных казармах. Со всех сторон слышались выстрелы, крики, паника. А в голове — лишь эхо моих шагов. Тяжелый глухой стук, будто вот-вот свалюсь от тяжести ноши. Но я нашел силы не просто идти дальше, я поднял автомат и приготовил прицел.

Один удар выбивает дверь в персональные комнаты любимчиков генерала. Избранные питомцы в отдельных клетках.

Я стреляю, не растрачивая время на размышления. Достаточно видеть спину Беллами и его черные кудри, чтобы ярость взыграла в груди, за меня нажимая курок несколько раз. Только после неестественного падения убитого я замечаю крепко сжимающую на спине его рубашку нежную руку, тревожно знакомую. Как в замедленной съемке вижу растекающееся по полу пятно крови, мою ногу, отталкивающую тело мужчины, и там, с застывшим выражением испуга на мертвом лице — Джули.

Меня тошнит. Я отшатываюсь, врезаюсь спиной в дверь. В ушах звенит, глаза застилает темнота, тяжело дышать. Но я не успеваю и на шаг отойти от двери, на меня налетает капитан… Совьеш. Он впечатывает меня спиной в дверь, что-то кричит, а я едва успеваю узнать его лицо, прежде чем и оно искажается, превращаясь в посмертную маску. По виску капитана стекает кровь, ей же забрызгано мое защитное стекло.

Снова колотит, я готов свалиться на колени и рыдать, но ребята хватают меня и тащат дальше. Думать некогда, нужно смотреть вперед.

— Лейтенант! — кто-то трясет меня за плечо уже наверху, после еще нескольких тяжелых комнат боя.

— Что? — опомнившись, я смотрю на славный подарок.

— С этим что?

Передо мной на коленях стоит генерал. Его лицо едва узнаваемо. Опухшее, окровавленное. Он взглядом молит о смерти.

Я приседаю рядом с ним, поднимаю защитное стекло. Простая смерть для него не будет наказанием. Даже проигрыш и честный суд не будут. Его наказанием будут мои глаза, ошибка, стоившая ему всего. Единственное, что способно добить его и обрадовать меня. Последняя встреча взглядом перед тем, как я выстрелил ему в голову. Не сомневаясь. И мускул не дрогнул на лице.

***

В тот день мы вызволили из плена почти четыре сотни человек. Но для меня уже ничто не имело значения.

Пока я расправлялся с документами, чтобы вернуться домой, мне стало некуда возвращаться. Оставив вещи в старой квартире, я лишь ненадолго заглянул на могилу матери. Положил цветы. Купил у стервятников из похоронного бюро надгробный камень для сестры, хоть тело ее и не разрешили привезти. Поставил рядом с могилой матери, и больше никогда не возвращался на кладбище.

Я записал всё это, добираясь на поезде до совсем другого кладбища. Навестить еще одну женщину, которую любил. Из-за смерти которой все началось.

Вы не знаете её имени и не узнаете. Это ни к чему, никто не должен найти ее могилу после того, что случится, кроме, разве что, бедного смотрителя кладбища.

Сегодня ночью я приеду к ее камню, установленному над такой же пустой землей, как у моей Джули. Я возьму из сумки лопату и пистолет. Пистолет положу на землю, лопату покручу в руках и приступлю к делу. Мне будет немного мешать копать старая рана, отдающаяся болью в плече, но не в моем положении думать о боли.

Я выкопаю могилу в месте, где это никогда не было сделано. Вылезу, отложу лопату. Потом возьму пистолет, немного покручу им у виска, ощущая холод на коже, пока дрожь в руке не успокоится. И, наконец, повернувшись боком к могиле, выстрелю.

Не считайте это оправданием, лучше примите за чистосердечное признание. Но держите в уме, что я всегда хотел лишь лучшего.

Карсель.