Симпатяга

Глава 1

Я рухнул на кровать и застонал. Это был стон омежки – убогого лузера, который умудрился адски лохануться, и теперь сгорает от стыда за свой промах.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Маша.

– Ты ему понравился, – сказала она.

Я закрыл лицо руками и прогудел:

– Не сыпь мне соль на рану!

А рана была о-го-го, ведро со свистом пролетит. Пробито самовольство, задето самолюбие, плюс наблюдается обширная потеря самоуверенности. Короче, удар был нанесён практически смертельный.

Произвёл, называется, хорошее впечатление на родителей своей девушки.

Месяц назад, в начале декабря, у нас с Машей состоялся разговор, из разряда серьёзных. Маша намекнула: семестр подходит к концу, скоро новогодние каникулы. И неплохо бы нам на этих самых каникулах навестить её предков и чуть-чуть у них погостить…

Я, конечно, от предложенной чести попытался отбояриться. Но это оказалось непросто – Маша была настроена предельно решительно. К тому же обоснование у неё имелось железное: «Мы с тобой, Петров, уже полгода встречаемся, а родители до сих пор не в курсе, что за персонаж вокруг их дочки увивается. Только на фотографиях они тебя и видели».

Поэтому, немного подумав, я согласился. Действительно, пора закрыть этот гештальт. Если мы с Машей и дальше будем встречаться – а я очень на это надеялся – то знакомства с её роднёй избежать всё равно не удастся.

Дальше была сессия, сдачи-пересдачи и две недели предновогоднего безумия. Дни кружились и рвались в клочья, словно засыпанные в чашу блендера. А потом – внезапно – всё закончилось. И вот мы с Машей уже на месте, стоим на автовокзале её родного городка, нагруженные рюкзаками и сумками. Позади – два часа на поезде и ещё столько же на автобусе. Впереди – праздничный ужин, остатки новогоднего оливье и знакомство с Машиными предками.

Вообще, надо сказать, на эти смотрины я отправлялся с лёгким сердцем. Есть у меня одна суперспособность: я прекрасно умею ладить с людьми. И могу найти подход к кому угодно, независимо от его пола, возраста, уровня образования и тому подобного. Я не то чтобы няшка-обаяшка, но проблем в общении не испытываю. Язык у меня подвешен как надо, говорить умею хорошо, а слушаю – ещё лучше.

Короче, я был собран и спокоен. Было даже лёгкое ощущение праздника.

Однако знакомство с Машиными родаками обернулось фиаско. Я просто не был готов к тому, с чем мне пришлось столкнуться.

Маша вошла в комнату и присела на краешек кровати.

– Да нет, ты ему реально понравился. Уж поверь, я-то папку знаю…

Я ничего не ответил, только испустил ещё один сокрушённый стон. Маша ободряюще похлопала меня по коленке, затем встала и подошла к окну. Отдёрнула штору и потрогала батарею.

– Блин, горячая, как огонь!

В комнате и впрямь было жарковато. Когда я смог, наконец, сбежать от Машиных родителей и укрыться в спальне, то сразу попытался открыть окно. Но оно не открывалось – то ли створку заело, то ли ещё что-то.

Вообще, в этом доме с отоплением творились настоящие чудеса. В одних комнатах стояла тропическая жара, а в других было холодно, как на северном полюсе. Например, в столовой, где мы со Смирновыми-старшими сначала ужинали, а потом распивали чаи, дубак стоял просто лютый. Даже масляный обогреватель, который «папка» – Леонид Аркадьич – прикатил из кладовки, положения исправить не смог.

Леонид Аркадьич объяснил сей загадочный феномен следующим образом: трубы, мол, в доме очень старые, и сильно заросли изнутри всякой дрянью. Поэтому в одних местах вода сочится тоненькой струйкой, а в других образует настоящие запруды.

Какое-то время Маша сражалась с регулятором отопления, тихонько ругаясь сквозь зубы, потом плюнула и сдалась. Снова села на кровать и начала раздеваться.

Несколько секунд я смотрел, как она извивается, пытаясь стянуть свитер одной рукой, потом всё-таки не удержался и предложил:

– Давай помогу.

Иногда в ответ на непрошенную помощь Маша могла отреагировать резковато. Но на сей раз обошлось.

– Сама справлюсь.

И справилась. Правда, победа далась нелегко. Потому что левой руки у Маши не было. В смысле, кое-что имелось, но до стандарта это не дотягивало. Было, например, прекрасное плечо – гладкое, точёное, с отлично прорисованной мускулатурой и трогательной голубой жилкой, слегка просвечивающей сквозь кожу у самого сгиба локтя; затем следовало не менее восхитительное предплечье с целым созвездием крошечных родинок, по виду – нечто среднее между Малой Медведицей и Дельфином… А вот дальше – всё, обрыв, пустота. Вместо кисти – гладкая культя. На этом месте не было ни швов, ни шрамов, ни прочих жутких штук, которые обычно рисует воображение при слове «культя». Просто эдакое плавное закругление.

Когда я смотрел на искалеченную Машину руку, то в голове невольно начинали всплывать следующие образы: фигурное мыло, уже частично стёртое о мочалку – зайчик без головы, дельфинчик без хвоста; оплывшая декоративная свеча – была восковая ёлочка, стал зелёный осьминог; и снежная фигура, подтаявшая на ярком весеннем солнышке…

Маша стала инвалидом в семнадцать лет, когда училась на первом курсе института. Я так и не сумел узнать, как именно это произошло. Пару раз, в самом начале нашего романа, я пытался выяснить у неё подробности. Но ничем хорошим такие разговоры не заканчивались. В первый раз с Машей приключилась настоящая истерика, и мне потом долго пришлось её успокаивать. А во второй раз она просто и без затей послала меня к чёрту.

Совсем недавно мне удалось поговорить на эту тему с одной из Машиных подружек. Та тоже не знала деталей, но намекнула, что имела место какая-то дикая история, достойная фильма ужасов. В которой фигурировала неисправная дробилка для щепы…

Узнав про такую жесть, я прекратил любые расспросы. Не нужно торопить события, подумал я. Когда Маша будет готова, сама обо всём расскажет.

Мы встречались уже полгода, но я до сих пор не мог привыкнуть к виду её изувеченной руки. Хотя вслух, конечно, ничего такого не говорил…

Маша, наконец, стянула свитер, скомкала его и скормила сумке, стоящей у кровати. Под свитером обнаружилась белая футболка с принтом – на ней был изображён Бараш из «Смешариков». Бараш сидел за столом, заваленном бумагами, и смотрел перед собой остекленевшим взглядом. Мне внезапно подумалось, что он поразительно похож на Всеволода Гаршина с портрета Серова.

Над головой Бараша парила загадочная надпись: «Любовь начинается с боли».

Я окинул взглядом Машину фигуру и почувствовал, как настроение начинает стремительно улучшаться. Всё-таки подружка у меня - настоящая красотка. Да ещё эта футболка, м-м-м… Да, девушки в футболках – это мой маленький фетиш.

Внезапно Маша перекатилась через кровать и уселась на меня верхом.

– Ого, – сказал я.

– Ага, – ответила она.

Разумеется, я тут же попробовал распустить руки, но Маша схватила меня за запястья.

В смысле, за одно запястье. По понятным причинам.

– Подожди… Я узнать кое-что хотела.

– М?

– Тебе-то самому как?.. В смысле, всё нормально? – спросила она с неожиданной робостью.

– Ты о чём?

– Да о предках моих. Ты-то им точно понравился. А они тебе?

– Что за вопросы, солнце?

– Просто, знаешь, родаки у меня своеобразные...

– Родаки у тебя замечательные, – ответил я поспешно. – Первосортные родаки.

И при этом почти не солгал.

Хотя людьми Машины родители и впрямь были необычными.

Впрочем, правильнее будет сказать так: необычной была вся её семья. И необычность эта носила довольно зловещий характер. Семью Смирновых будто кто-то проклял. Почти с каждым из её членов судьба обошлась на редкость неласково.

Маша скормила свою руку дробилке для щепы. Её мама, Татьяна Николаевна, тоже стала жертвой несчастного случая. Это произошло лет двадцать назад, вскоре после рождения Маши. Всё случилось прямо здесь, в этом доме, в гостиной, где мы недавно пили чай. Татьяна Николаевна шла через комнату, запнулась о край ковра и упала лицом на журнальный столик.

А столик тот был со стеклянной крышкой.

Зрения она, к счастью, не лишилась, но лицо оказалось серьёзно обезображено. Осколки стекла рассекли кожу и вошли глубоко в мышцы.

Дальше было долгое лечение и несколько пластических операций. Большинство самых страшных последствий удалось устранить, но на лицо Татьяны Николаевны всё равно было сложно смотреть без содрогания. Оно напоминало застывшую маску.

Ещё круче судьба обошлась с Кириллом, Машиным старшим братом. От него вообще осталась только фотография на стене.

Кирилл – ему было тогда лет одиннадцать или двенадцать – катался на велосипеде и случайно наехал на оборванный ветром высоковольтный кабель. Хоронили беднягу в закрытом гробу.

У Маши с Кириллом была большая разница в возрасте, поэтому своего брата она не помнила. И это, пожалуй, к лучшему – и так многовато у моей пассии травмирующих воспоминаний.

Единственным, кого семейное проклятие обошло стороной, был «папка», то есть Леонид Аркадьич. Он дожил до своих пятидесяти трёх лет с полным набором конечностей и без серьёзных травм.

Но, если не принимать во внимание все эти ужасы, семья у Маши оказалась замечательной. Мне её родаки действительно понравились, тут я ни капли не соврал.

Татьяна Николаевна - очень милая дама, с прекрасным чувством юмора. До несчастного случая она работала юристом, после – стала домохозяйкой.

Машин отец, Леонид Аркадьич - эдакий старичок-боровичок, не по годам энергичный. По образованию – инженер, по жизни – резонёр. Дядька тоже, в целом, интересный и приятный.

Единственное, что можно было поставить ему в укор, так это страсть к трёхгрошовой философии. Был у Леонида Аркадьича любимый конёк, любимая тема, которую он мог развивать просто до бесконечности.

Собственно, этот конёк и стал причиной того, что общение с Машиными предками у меня как-то не заладилось.

Когда мы с Машей приехали, нам дали час на то, чтобы привести себя в порядок, а потом пригласили за стол. Программа предстояла серьёзная, три перемены блюд плюс десерт. Татьяна Николаевна постаралась на славу.

Наконец, дело дошло до чая. Тут-то папка и вскрылся.

Когда Маша принесла чайник, Татьяна Николаевна поморщилась:

– Зайка, надо было взять другой. Тот, белый, с розочками. Ну, ты знаешь.

Я взглянул на чайник и увидел, что носик у него отколот. Не совсем, не до конца, примерно на одну треть. Место скола было аккуратно зашлифовано.

– Этот – мой любимый, – надулась Маша.

– Да, но он ведь испорченный. Его давно уже следовало выбросить…

– Ни в коем случае! – вскинулся Леонид Аркадьич. – Даже не думайте! Он – не испорченный. Он – с характером!

И понеслось…

Как выяснилось, Машин отец придерживался довольно странной жизненной философии. Он не то чтобы страдал синдромом Плюшкина или чем-то подобным; вовсе нет. Но по какой-то причине он не желал избавляться от сломанных вещей.

– Мы живём в мире вещей-однодневок, – проповедовал Леонид Аркадьич. – у них нет души, нет характера. Если стул ломается – он тут же отправляется на свалку. Если одежда рвётся – мы не чиним её, а выбрасываем в мусорный контейнер.

Что в результате? Мы живём в пространстве, лишённом истории. Наши дома превратились в выставочные залы, безликие и стерильные. Готовая мебель, готовая одежда… Но это же чистой воды безумие! Мы в собственных домах ощущаем себя словно гости.

Я из вежливости поинтересовался, как же, мол, отыскать выход из этой ужасной ситуации.

– Надо дать вещам жить собственной жизнью, – развёл руками «папка». – Надо признать за ними право на своеобразие. На личную историю. На характер.

Последнее слово он выделил голосом.

– Вы случайно поцарапали стол? Не спешите волочь его на свалку. Пусть эта царапина станет его главным украшением. Или перекрасьте его, если уж этот дефект настолько вас раздражает. Чините, а не выбрасывайте!

– Но ведь не всякую вещь можно починить.

– Да, не всякую. Поэтому надо очень внимательно смотреть, чем именно вы обставляете свой дом...

Тут мысль Леонида Аркадьича изменила траекторию, и он начал говорить совсем уж странные вещи.

– Более того. По-хорошему, каждый предмет, который вы добавляете в интерьер, нужно предварительно обтесать. Да, каждую вещь надо определённым образом доработать, чтобы она вписалась в уже сложившийся ансамбль. У вас есть чашка с отколотой ручкой, и вы ищете к ней блюдце? Отколите у блюдца краешек, так они составят вполне гармоничную пару!

И так далее и так далее и тому подобное. Судя по кислой физиономии Маши, она слышала этот спич уже раз двести.

А вот я слышал его впервые. И, честно говоря, речь Леонида Аркадьича произвела на меня довольно гнетущее впечатление.

Я сидел за столом и любовался на чайник с отколотым носиком. Слева сидела девушка, потерявшая руку. Справа – её мать с изуродованным лицом. А прямо напротив – глава семейства, несущий какую-то дичь…

Ситуация была очень странной. На секунду мне показалось, что я попал в абсурдистский рассказ. А то и куда похуже.

И моя суперсила отрубилась. Я начал мямлить, заикаться, мычать… Короче говоря, я облажался. Свой шанс произвести хорошее впечатление на Машиных родителей я слил в унитаз. Самым позорнейшим образом.

– Эй, приём! – Маша пощёлкала пальцами. – О чём задумался, Петров?

Я положил ладони ей на бёдра и отстучал пальцами тыгыдынского коня.

– Да так, продолжаю заниматься самобичеванием. Не обращай внимания.

– Хватит киснуть. Я же сказала: нормально всё.

– Я ему понравился.

– Ага. Именно.

– В таком случае у меня плохие новости. Твоему отцу нравятся косноязычные придурки.

Маша закатила глаза.

– Ох, Петров, иногда ты просто невыносим... Ладно, как мне тебя утешить?

– Даже не знаю… Хотя, постой, есть пара идей…

Я начал медленно сдвигать ладони выше, пытаясь забраться Маше под футболку, но пассия пресекла мои поползновения, шлёпнув по рукам. Сначала по одной, потом по другой.

По понятным причинам.

– Дурак! Родители же внизу.

– Прекрасно. Это только добавит ощущениям остроты, – пошутил я. – Разве нет?

– Нет. Тут полы деревянные. А ещё тонкие и скрипучие. Всё слышно будет.

Н-да, кажется, новогодние праздники пройдут не слишком весело.

Маша слезла с меня, открыла шкаф и принялась рыться на нижних полках, доставая постельное бельё. Я немного полюбовался на эту картину, потом тоже встал и подошёл к окну. Отодвинул штору и посмотрел на улицу.

Ого. Вот это дела.

Окно спальни выходило на задний двор. Летом там наверняка что-то росло, но сейчас это была просто лужайка, засыпанная снегом.

В центре лужайки стоял человек.

Он был одет в куртку полярника – здоровенную, безразмерную, с глубоким капюшоном, отороченным мехом. Солнце уже село, так что лицо человека скрывала чернильная тень.

Судя по росту, это был мужчина. Он стоял, глядел на дом, и курил. В темноте время от времени вспыхивал багровый уголёк сигареты.

Я обернулся к Маше.

– Слушай, у вас в саду кто-то бродит.

Маша нахмурилась, подошла к окну и выглянула наружу.

– А. Это папка покурить вышел. Не обращай внимания.

Снова повернувшись к окну, я увидел, что «папка» поднял голову и смотрит на нас.

Я неуверенно помахал Леониду Аркадьичу рукой. Тот отзеркалил мой жест, тоже лениво махнув в ответ.

Маша схватила меня за плечо и потащила прочь от окна.

– Ладно, вот тебе постельное бельё, заправишь сам. А вот полотенце, держи. И давай бегом в душ.

– Знаешь, зайка, лучше я водными процедурами попозже займусь. Время только девять.

Маша лукаво улыбнулась, а потом привстала на цыпочки и жарко зашептала мне на ухо:

– Слушай команду, Петров. Иди в душ. Прямо сейчас. Воду включи посильнее, пусть гремит. И дверь не закрывай. Я зайду через пять минут.

Кажется, новогодние праздники еще можно спасти.

* * *

Пробуждение было резким, как судорога. Вот я гуляю по стране грёз и кормлю единорогов разноцветным зефиром – а вот я р-р-раз – и уже валяюсь на размётанной постели и тупо таращусь в потолок.

Я пошарил в темноте рядом с кроватью, нащупал телефон и взглянул на экранчик.

Три часа ночи. Время ведьм.

Я так и не понял, что именно меня разбудило. Какой-то звук, кажется? Кто-то дёргал за ручку, пытаясь открыть дверь?..

Пару минут я лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине. Дом приглушённо вздыхал и поскрипывал; он словно ворочался во сне, пытаясь устроиться поудобнее. Но других звуков – живых, человеческих – слышно не было. Ни шагов, ни голосов – ни черта.

Интересно, кто мог ломиться ко мне в три часа ночи? Машины родители? А на кой им это нужно? Тогда, может, сама Маша? Вчера мы не стали разбирать свои вещи, просто свалили все кучей в моей комнате. Может, ей срочно понадобилось взять что-то из сумки? Какую-нибудь загадочную женскую штучку, без которой ну вот прямо никак?

Или Маша решила перебраться ко мне, своему любимке, под бочок? С одной стороны – да, такое вполне возможно. С другой – нет, полная чушь. Если бы Маша захотела войти, она бы вошла. Мелочь вроде запертой двери её бы не остановила.

Наверное, мне всё же показалось…

Я закрыл глаза и попытался расслабиться. Но быстро понял, что уснуть не смогу. Одежда была влажной от пота, а во рту было сухо, как в пустыне. Проклятая жара! Тихо чертыхаясь, я поднялся с кровати, прошлёпал к окну и попытался открыть его.

Чуда не случилось. Створку заклинило намертво.

Дьявол. Надо выпить воды, а то сдохну.

Я повернулся к двери.

Стыдно в таком признаваться, но выходить из комнаты мне просто жуть как не хотелось. Бродить по чужому дому, да ещё ночью... А вдруг я наткнусь на Машиных родителей? На Татьяну Николаевну, например? Тогда придётся объяснять, какого чёрта я тут шарюсь. А если встречусь с Леонидом Аркадьичем – то это вообще будет полный абзац. Потому что он, зуб даю, непременно решит устроить разговор по душам. Машин «папка» – дядька общительный, ему только дай шанс, сразу на уши присядет. И плевать, что время сейчас – три часа ночи.

«Кроме того, – мелькнула трусливая мыслишка, – а вдруг за дверью и впрямь кто-то есть?.. Затаился там, в темноте, и поджидает меня?..»

Я помотал головой. Ну что за чушь в голову лезет? Стыдно, Петров, стыдно!

После чего собрался с духом, отпер дверь и выглянул в коридор.

Разумеется, там никого не было. Если не считать новогодней атмосферы.

Дом у семейства Смирновых был большой, двухэтажный, одних только спален – четыре штуки. Планировка была простенькая, коридорная, что на первом этаже, что на втором. Нас с Машей поселили наверху. Моя пассия въехала в свою обычную спаленку, расположенную в дальнем конце коридора, а мне предоставили бывшую комнату Кирилла, у самой лестничной площадки. Комната Машиных родителей находилась на первом этаже, прямо напротив гостиной.

В коридоре было темно, горели только светодиодные снежинки, наклеенные на окна. Я вышел из комнаты и тихонько притворил за собой дверь.

Так, а это ещё что?

В воздухе пахло сигаретным дымом. Не слишком сильно, но вполне отчётливо. Кто-то, недавно засмоливший сигаретку, поднялся на второй этаж, подошёл к моей двери, и какое-то время стоял перед ней.

И это совершенно точно была не Маша. Она у меня вообще не курит. Курит в этом доме только один человек.

Леонид Аркадьич.

Выходит, мне не послышалось. Видимо, «папка» проводил ночной обход и решил заглянуть ко мне в комнату.

Н-да, не слишком-то вежливо с его стороны. Впрочем, у всех свои закидоны.

Я прислушался к тишине. Дом по-прежнему молчал. Видимо, Леонид Аркадьич уже лёг. Тогда я тихонько спустился на первый этаж и зашёл в кухню. Прикрыл дверь и щёлкнул выключателем.

Хм, а неплохо тут. Дорого-богато. Слева – мойка, в которой можно утопить «Титаник», и кухонный гарнитур ей под стать, со всякими встроенными чудесами техники. Справа – круглый обеденный стол и пяток стульев. А чуть дальше, у окна – огромный двуспальный холодильник, эдакий белоснежный айсберг, увешанный магнитиками. Он так и манил меня своим видом. Наверняка внутри найдется холодный сок, молоко или минералка...

Я направился было к нему, но потом передумал. Всё-таки я здесь в гостях. Хватит мне и воды из-под крана.

Я подошёл к посудному шкафчику, висящему над раковиной, протянул руку, чтобы открыть его…

И замер как вкопанный.

У шкафчика были стеклянные дверцы, так что его нутро отлично просматривалось. Все три полки были плотно заставлены разнокалиберной посудой. На верхней устроились бокалы, хайболлы и прочие снаряды для игры в литрбол. На средней расположились чайные чашки и блюдца. На нижней – тарелки и пиалы.

И почти все они были разбиты.

Вернее, не разбиты, а изувечены: у трети чашек недоставало ручек, добрая половина тарелок красовалась щербатыми боками.

На меня нахлынуло чувство нереальности происходящего.

Я открыл стеклянную дверцу и взял первую попавшуюся чашку. Ручка была отколота, на боку виднелась крохотная трещинка.

Края сколов были аккуратно заполированы.

– Сука, – прошептал я одними губами.

Леонид Аркадьич, ваши причуды начинают меня пугать.

Затем, действуя механически, словно робот, я налил в чашку воды из-под крана и залпом выпил. Вымыл чашку, вытер полотенцем и поставил обратно на полку. Закрыл дверцу посудного шкафчика. Сделал пару шагов к двери, уже собираясь выйти из кухни, но потом передумал и вернулся к мойке.

Интересно, причуды Машиного папки распространяются только на посуду, или?..

Медленно и аккуратно, как сапёр, снимающий растяжку, я выдвинул ящик со столовыми приборами.

Вилки. Ложки. Ножи. Судя по тёплому блеску, явно не из дешёвой нержавейки. Из мельхиора, наверное. Может быть, даже с серебряным напылением...

Примерно четверть этой красоты была погнута и перекручена.

– Сука, – повторил я громко и отчётливо.

Кажется, я поторопился с выводами. Семейное проклятье Машиного отца не пощадило. Просто на него оно воздействовало чуть более тонко.

У Леонида Аркадьича проблемы с головой. И, боюсь, довольно серьёзные.

Я внимательно огляделся. Теперь я знал, что искать. И странности сразу же стали бросаться в глаза.

Кухонные шкафы висели слегка неровно - они взбирались по стене кривенькой лесенкой. Один из стульев был чуть ниже прочих – кто-то аккуратно подпилил ему ножки. На блестящем боку холодильника виднелась длинная извилистая царапина. У настенных часов была погнута секундная стрелка…

И так далее.

Короче, всё вокруг было каким-то перекошенным.

С характером, как сказал бы Леонид Аркадьич.

В ту же копилку - взбесившаяся система отопления. И окно с заклиненной рамой.

Я отошёл от мойки и рухнул на стул. Вот это да. Вот это номер. Отец моей девушки – сумасшедший. Натуральный, патентованный. То, что я вижу – это не милое чудачество. И не лёгкий заскок. Нет, это настоящая болезнь.

Мало того, близкие его шизу покрывают. Маша ничего не сказала мне про болезнь отца. Но почему? Боялась, что я её брошу? Типа, зачем мне связываться с дочерью ненормального?

Или… Может, она боялась отца?

Тут ко мне в голову полезли совсем уж нехорошие мысли.

А что, если Маша… И Татьяна Николаевна… И даже Кирилл…

Может, всё, что с ними случилось…

Я невольно бросил взгляд на шкафчик, набитый изувеченной посудой.

Да нет, Петров, окстись, это уже перебор. Не может такого быть. Жизнь – это не кино про маньяков. Жизнь – штука скучная. Иногда – скверная, иногда – страшная, но почти всегда – скучная. Скорее, дело было наоборот. Семейное проклятие убило сына Леонида Аркадьича, потом изувечило его жену, а потом и дочь сделало инвалидом. Вот у бедолаги и поехала крыша. Отсюда «вещи с характером» и всё такое. Не стоит демонизировать Машиного «папку». Ему можно только посочувствовать…

В этот момент за дверью раздался скрип.

Он был тихим, едва слышным, однако я вздрогнул так, словно в коридоре пальнули из пушки. Даже голову в плечи вжал.

Потому что этот скрип не был похож на звуки, которые может издавать спящий дом.

Он был похож на скрип половицы под чьей-то ногой.

"Полы здесь тонкие и скрипучие..."

Мне вдруг необычайно ясно представилось, как кухонная дверь распахивается, и в комнату вваливается Леонид Аркадьич, с лицом бледным и перекошенным, в мясницком фартуке, заляпанным кровью.

А в руках он держит ножницы, которыми изуродовал лицо своей жены.

Или тесак, которым отрубил руку Маше.

Я настолько себя накрутил, что даже мелькнула мысль: надо взять из ящика нож. Пока ещё не поздно. И только огромным усилием воля я сумел подавить этот дурацкий порыв.

Я сидел, застыв в напряжённой позе, и поглядывал то на кухонную дверь, то на часы, висящие на стене. Секундная стрелка, изогнутая серпом, неспешно обметала циферблат – вот она прошла первый круг, затем второй, третий, четвертый…

Время шло, однако ничего не происходило. Больше не было слышно ни скрипов, ни шорохов.

Я просидел неподвижно почти пять минут. Потом, наконец, расслабился и выдохнул. Уф-ф, что-то я совсем уже… Того. Расклеился. Панику развожу на ровном месте. Веду себя, как девчонка-пятиклассница. Из-за какого-то дурацкого скрипа чуть в штаны наложил.

Стыдно, Петров, стыдно!

Больше не пытаясь действовать скрытно, я поднялся со стула и с хрустом потянулся. Потом зевнул – громко, с вызовом. Ещё раз прислушался к тишине и убедился, что в доме по-прежнему тихо.

Всё, пора в комнату, давить подушку.

Вспомнив про комнату, я скривился. Там ведь жарко, как в аду. Наверное, стоит взять с собой воды.

Я снова залез в посудный шкафчик, достал чашку и сунул под кран. Чашка была почти целая, только ручку обвивала крохотная, едва заметная трещинка. Ладно, ничего страшного, и такая сойдёт.

Ну, теперь точно всё. Пора наверх, спать.

...а завтра, прямо с утра, я поговорю с Машей. Проведу с ней серьёзный разговор. Выясню, какого чёрта она умолчала про болезнь отца.

Я подошёл к двери и открыл её. В коридоре тьма стояла, хоть глаз выколи, но я плюнул на свои страхи и смело шагнул вперёд.

В этот момент чашка издала тихое «дзынь», и отбросила ручку, словно ящерица – хвост.

Я резко нагнулся, чтобы перехватить её…

И это меня спасло.

Тьма всколыхнулась и пришла в движение; что-то пронеслось над головой, слегка взъерошив волосы.

А потом раздался треск и по глазам ударила голубая вспышка.

Электрошокер.

С полузадушенным хрипом я бросился назад, в кухню, но поскользнулся на разлитой воде и грохнулся на пол. Быстро обернулся и, отталкиваясь локтями, пополз прочь от двери.

Выходя, я вырубил лампы, но за окном горели фонари, так что в кухне было довольно светло.

И когда в дверном проёме возник Леонид Аркадьич, я смог разглядеть его во всех подробностях.

На нём и правда был мясницкий фартук.

– Сука! – заорал я в ужасе.

В правой руке папка держал электрошокер, а в левой сжимал резиновую дубинку.

Я попытался встать, но папка тут же бросился на меня, выставив перед собой трещащий шокер и что-то невнятно рыча.

Это конец. Сейчас он шарахнет меня током, и…

Затылок обожгло болью. Я обо что-то ударился. Стул! Я схватил его и толкнул в сторону папки, словно камень для кёрлинга.

Стул проскользил по ламинату и ударил маньячину по ногам. Это замедлило его, и позволило мне выиграть пару лишних секунд. Я вскочил и отбежал на другой конец кухни.

Теперь нас разделял круглый обеденный стол.

Леонид Аркадьич отбросил стул в угол. Внимательно посмотрел на меня...

А потом повернулся к двери и закрыл её.

В ночной тишине отчётливо клацнул замок.

Твою же мать… Я заперт в одной комнате с сумасшедшим.

С буйным сумасшедшим.

Я громко сглотнул.

Папка начал красться вдоль стола. Я тут же отзеркалил его манёвр и двинулся в противоположном направлении. Папка нахмурился и попробовал достать меня с другой стороны. Не вышло – я чётко выдерживал дистанцию.

Патовая ситуация. И она, судя по всему, Леонида Аркадьича дико раздражала.

– Да не дёргайся ты! – внезапно заорал он, и это было настолько абсурдно, что я и впрямь на секунду застыл столбом.

Маньяк просит меня не вертеться, чтобы ему было удобнее со мной расправиться.

Чёрт, что же делать? Попробовать с ним поговорить? Вряд ли он станет меня слушать…

И тут я заметил, что оказался рядом с разделочным столом. На котором стояла подставка для ножей.

Я бросился к ней и выхватил первый попавшийся нож – это оказался богатырских размеров шеф с массивной ручкой и широченным лезвием. Прямо не поварской нож, а меч какой-то.

И этот меч развалился прямо у меня в руках. Клинок выскользнул из рукоятки, дзинькнул об пол и закатился под шкаф.

Твою мать! Я быстро выхватил другой нож, взглянул на него и выругался – вместо лезвия из рукояти торчал только крохотный стальной пенёк, сточенный почти под ноль.

Леонид Аркадьич, увидев мои страдания, злорадно закудахтал.

И это меня дико взбесило.

Волна злости как-то разом прочистила мне мозги. В голове будто реле щёлкнуло. Какого хрена я делаю? Какого чёрта вожусь с этим психом? Мне двадцать один год, я выше его на голову, а сильнее, наверное, раза в два. Если бы не шокер, я бы мигом его уделал.

План сложился почти моментально. Он был не особо гуманным, но, учитывая обстоятельства, выбирать мне не приходилось.

«Прости, Маша», – подумал я.

А потом схватил стул, стоящий у обеденного стола, и со всей дури швырнул его в папку. И тут же повторил этот трюк ещё раз, с другим стулом.

От первого снаряда маньяк сумел уклониться. А вот второй попал точно в цель.

Папка рухнул на пол, воя от боли и зажимая лицо руками. Всё опасное барахло он, разумеется, тут же выронил. Я в два прыжка подскочил к нему и поднял шокер. Потом ударил по выключателю, и кухню залил свет.

Папка лежал на боку, жалобно стонал и пускал носом кровавые пузыри. Н-да, круто ему досталось: лоб рассечён, губы разбиты, левая кисть вывернута под неестественным углом. То ли вывих, то ли вообще перелом.

Чёрт, надо бы скорую вызвать…

Ага, надо. Но это – уже без меня. Как говорят американцы, Элвису пора на выход.

Я отпер дверь – и тут же отпрянул от неё.

Потому что за дверью стояли Татьяна Николаевна с Машей.

Что в данный момент чувствовала Татьяна Николаевна, я сказать не берусь. Сложно понять, что творится в голове у человека, мимика которого может посоперничать по выразительности с куском кирпича.

Что думала Маша, я тоже не понял, но уже по другой причине. На ее лице застыла такая странная смесь чувств, которую не смог бы расшифровать даже опытный психолог. Там был и ужас, и жалость, и разочарование, и… Надежда?

Плевать, некогда разбираться.

Я поднял шокер и сказал:

– Назад. Обе. Живо.

Прозвучало это не слишком грозно - на последнем слове я дал петуха. Но они послушались.

– Подожди, ты всё неправильно понял, – зачастила Маша, отступая в дальний конец коридора. – Давай я объясню…

Я кивнул.

– Конечно, объяснишь. Объяснишь, например, почему твой папаша так странно одет. И почему он хотел вырубить меня вот этой штукой, – я продемонстрировал ей шокер. – Но всё это потом. А сейчас я просто уйду отсюда. Оденусь и выйду за дверь. И вы не станете мне мешать.

– Петров…

– Лучше отцу помоги. Я ему, кажется, руку сломал.

Двигаясь спиной вперёд, ни на секунду не спуская глаз с Маши и её матери, я добрался до конца коридора. Там сдёрнул с вешалки куртку, с мясом вырвав петельку, и начал одеваться. Руки дрожали, но я всё же умудрился просунуть их в рукава. И даже шокер при этом не выпустил. Потом схватил с обувной полочки берцы, нацепил их, но зашнуровывать не стал – некогда.

Поискал взглядом шапку. Не нашёл. Дьявол, да куда же я мог её положить? Попытался вспомнить, но не вышло – из-за стресса в голове всё путалось. Ладно, хрен с ней, с этой шапкой. Отделение полиции недалеко, я видел его, когда мы с Машей шли с автовокзала. Минут за пять добегу, уши за это время отморозить не успею.

– Чёрт, да подожди ты... – сказала Маша с отчаянием.

Я ничего не ответил. Мне даже смотреть на неё не хотелось. Маша – она ведь тоже замешана во всей этой мерзости.

Это она привела меня к «папке».

Ага, у Петрова позднее зажигание. Роль Маши я окончательно осознал только сейчас. И называется эта роль - наживка.

Не думай об этом, не надо. По крайней мере, не сейчас. Иначе крышей потечешь.

Я нащупал дверную ручку, повернул её и вывалился в прихожую. Там было темно, но это меня не встревожило, потому что всё семейство Смирновых находилось прямо у меня перед глазами. Даже папка, пошатываясь, вышел из кухни, будто хотел попрощаться.

Теперь осталось только открыть входную дверь, и…

В голове будто граната взорвалась.

И сознание погасло.

* * *

Первое, что я почувствовал – это запах сигаретного дыма. Запах был резким и неприятным, он щекотал ноздри и вызывал першение в горле.

А он ещё ассоциировался чем-то нехорошим. С чем-то охрененно таким пугающим…

– Очнулся?

Голос был незнакомым. Я вздрогнул и невольно застонал – голова болела просто адски. Вернее, не застонал, а замычал, потому что рот был забит тряпьём. Какого дьявола? Я попытался пошевелиться, но не смог – руки и ноги не двигались, как будто их удерживали веревки.

Что, серьёзно? Меня связали? Но кто? И почему?..

И тут я вспомнил всё, что случилось.

Всё – начиная от странного ужина и заканчивая потасовкой на кухне.

В голову ударил адреналин; сердце припустило, как пошедший вразнос дизель. Я распахнул веки и осмотрелся.

Голые бетонные стены, выкрашенные тусклой жёлтой краской. Голый бетонный пол, небрежно укрытый пластиковой плёнкой. Ни окон, ни дверей не видно. Под потолком помаргивают и чуть слышно гудят старые газоразрядные лампы.

Судя по всему, я в подвале.

Судя по всему, я в подвале, привязанный к зубоврачебному креслу.

А прямо передо мной, на колченогом табурете, сидит человек.

Я сразу понял, кто это. Ошибиться было невозможно. Уж больно они с Машей были похожи.

Так могут быть похожи только родные брат и сестра.

– Ты мне сразу понравился, – сказал Кирилл и затянулся сигаретой.

Его лицо производило странное впечатление. У Машиного брата были правильные и гармоничные черты – высокие скулы, резко очерченный подбородок, прямой нос, тонко прорисованные губы и живые, выразительные глаза. Короче говоря, матушка-Природа поработала над парнем на славу.

Вот только вся эта красота была обезображена шрамами от электрического тока. Жуткого вида рубцами, похожими на побеги плюща. «Фигуры Лихтенберга» – так, кажется, называются эти штуки.

Кирилл был одет в чёрные спортивные штаны и белую футболку-безрукавку. Кожа на руках тоже была покрыта шрамами. А на левой кисти не хватало двух пальцев.

Однако инвалидом он не выглядел. Скорее наоборот. Банки у него были, как у профессионального бодибилдера.

Такого стулом не уработаешь…

– Да, ты сразу мне понравился, – повторил Кирилл, выдыхая облачко сизого дыма. – И не только мне. На родителей ты тоже произвёл прекрасное впечатление. Под конец, правда, немного чудить начал... Но отец отнёсся к этому с пониманием. Обычное недоразумение, бывает.

Кирилл поднял с пола пепельницу – мраморный диск с отколотым бочком – и затоптал в ней сигарету. Потом встал, подошёл ко мне и чуть наклонился – так, чтобы наши лица находились на одном уровне.

Господи! Я отпрянул от него, вжавшись в кресло.

– В общем, я одобряю Машин выбор, – сказал Кирилл и улыбнулся. – Думаю, ты отлично впишешься в нашу семью…

Он говорил что-то ещё, но я уже не слушал. Я и соображал-то с трудом. Мысли от ужаса путались, боль в затылке не давала сосредоточиться, а еще воздуха не хватало - долбанный кляп его почти не пропускал. Перед глазами всё кружилось, расплывалось и вообще ехало чёрт знает куда; я будто нарезал круги на адской карусели. Кажется, ещё немного, и я снова потеряю сознание.

Всё, на что меня в данный момент хватало – это неотрывно смотреть Кириллу в глаза. В два глубоких колодца, на дне которых плескалось дистиллированное безумие.

– Но пару моментов нам всё же придётся исправить, – закончил Кирилл, выпрямляясь. – Немного, но придётся…

Что? О чем это он?

Тут Кирилл зашёл ко мне за спину, и я в панике сжался, ожидая самого худшего. Подумал, что сейчас этот сумасшедший набросится на меня, ножом пырнёт или пакет на голову наденет.

Но ничего подобного не случилось. Судя по звукам, Кирилл отошёл к дальней стене подвала и принялся там с чем-то возиться. Я слышал тихое металлическое позвякивание и шелест ткани.

А потом он снова показался в поле зрения.

Кирилл катил перед собой сервировочный столик – высокую конструкцию из нержавеющей стали с пластиковыми поддонами. На поддонах стояли медицинские кюветы.

А в кюветах…

Когда я увидел, что в них лежало, то попытался заорать, хотя рот был забит кляпом.

Там были молотки. Ножовки. Пассатижи. Кусачки. Кухонные ножи. Хирургические ножницы. Скальпели. И ещё несколько килограммов острого железа.

Всё это хищно блестело в холодном свете газоразрядных ламп.

Все это, судя по царапинам и потёртостям, уже неоднократно использовалось.

Кирилл перехватил мой взгляд и доброжелательно улыбнулся. И от этой улыбки в моем мозгу вскипел девятый вал черного ужаса.

Нет, это уже перебор; нет, такого не может быть; такое просто не может случиться со мной, только не со мной; нет-нет-нет.

В глазах потемнело, и я почувствовал, что сейчас отрублюсь.

Наверное, оно и к лучшему.