Шизопряники

Три пряника

Асфальт был в трещинах. Убогий и серый, как его жизнь. Зачем он пришел в этот парк? Чтобы полюбоваться на веселых людей? Позавидовать чужому счастью? Или вспомнить былое, когда сам беззаботно вышагивал под ручку с очередной подружкой мимо вскипающих белой пеной фонтанов? Семен тоскливо огляделся, сунул руки в карманы дырявой поношенной куртки, и уже собирался покинуть парк, когда до него долетел громкий крик:

– Покупайте шизопряники! Свежие румяные! Хохотательные и безбашенные!

«Придумают же, – поразился Семен, – Надо же так назвать, шизопряники».

Продавщицей оказалась пухлая тетка с маленькими, темными, как у хомячка, глазками. На ее шее висел большой квадратный поднос, словно у старинных коробейников.

– Простите, что вы продаете? – подошел к ней Семен.

– Шизопряники, – лучезарно улыбнулась толстушка, сверкнув на солнце целым рядом золотых зубов. – Трескучие, ароматные, мозговыносительные. Всего двадцать рублей за штуку.

– Трескучие – это хорошо, – промямлил Семен, роясь в карманах, забыв, что собирался потратить мелочь на бутылку пива. Но уж больно захотелось попробовать этих необычных разноцветных кренделей.

– Вам какого цвета? – оживилась продавщица.

– Все равно.

– Нет. Вы должны выбрать сами, иначе шизопряники не подействуют.

– Понятно, – усмехнулся Семен. – Ну, тогда давайте красный и, пожалуй, желтый.

— Кушай, сынок, на здоровье, — тетка положила две штуки, красную и желтку, в пакетик и протянула Семен. — Я уж не знаю, что тебе понятно, — в голосе тетки явно была слышна материнская забота, — только ты, прежде чем пробовать будешь, в сторонку отойди, на скамеечку присядь.

Семен так и сделал. Отошел в сторонку, сел на свободную скамейку и достал из пакета шизопряник. Красный.

Пряник оказался ароматный и трескучий. Но не более того. Семен пожалел, что потратил всю мелочь на детское угощение. Спрятал в карман пакет с оставшимся целым желтым пряником, встал и побрел к выходу из парка.

Асфальт был в веселых трещинах, и, казалось, все они попеременно подмигивали Семену, весело и доброжелательно. С детской площадки доносились звуки Чунга-Чанги. Вокруг сновали парочки со счастливыми улыбками на лицах. Пара фонтанов с белой пеной спешила куда-то, видимо, по неотложным делам.

Навстречу двигался полицейский патруль. Семен подошел к ладно одетым полицейским с одухотворенными лицами и вежливо к ним обратился.

— Добрый день, уважаемые господа товарищи полиционеры! Помогите, пожалуйста, соотечественнику, попавшему в беду! Потратил последние сорок рублей на шизопряники, и теперь мне не хватает на баночку пива…

Полицейские понимающе переглянулись и один из них, видимо, старший, достал из кармана бумажник, а из бумажника вынул купюру достоинством в сорок рублей и протянул её Семёну.

Семен поблагодарил и взял деньги. Оглянувшись на скамейку, на которой он ел пряник, он увидел, что все в порядке, что он все еще там, сидит на месте и дожевывает свой пряник. У него потеплело на сердце. Семен вдруг почувствовал необыкновенную легкость и уверенность в себе. После чего бодрой походкой направился в свое бывшее НИИ, откуда его выкинули два месяца назад за прогулы.

– Семен Иванович! – радостно встретил его начальник, – Рад, что вы вернулись! Я был чертовски неправ! Моральный ущерб возместим! На работу можете выходить с понедельника!

В фойе к нему подошла бывшая подружка Зоечка. Глаза заплаканные, нос сопливый:

– Сеня, прости меня, пожалуйста! Я только сейчас поняла, что не могу без тебя! Пойдем в кафе?

– Подожди, – остановил ее Семен, – Обязательно пойдем! Но сейчас мне нужно кое-что сделать! – Он развернулся и побежал в парк.

Толстушки не было. На ее месте стояли юноша и девушка, ели мороженное и хихикали.

– Послушайте! – обратился к ним Семен, – Здесь стояла женщина, продавала шизопряники!

– Чего продавала? – прыснула девица.

– Шизопряники! Разноцветные! На лотке!

Паренек нахмурился, взял подружку под руку и повел прочь. До Семена долетели его слова:

– Шизик какой-то, псих. Видела, какие у него глаза бешеные?

Семен посмотрел им вслед, вытащил из кармана пряник странного синего цвета, откусил и начал задумчиво жевать.

Куртка Чапаева

Холодный ветер выдул с улицы последних прохожих и набросил на лужи тонкий панцирь льда, вышвырнул из ржавого контейнера мусор и весело погнал его в сторону темной подворотни. Озаряемая вспышками чахоточного фонаря, она казалась мне зияющей пастью чудовищного монстра. Я ускорил шаг, намереваясь быстрее миновать её, но не успел. Послышался простуженный кашель, и пасть выплюнула мне наперерез сутулого гражданина в надвинутой на глаза кепке. От неожиданности я рванул в сторону, но мрачный субъект проворно ухватил меня за ремень сумки, при этом утробно хохотнув:

– Куда, блиа?

Я остолбенел, а грабитель приблизил ко мне небритое лицо. От него нестерпимо воняло перегаром, но в глазах почему-то светилась неподдельная детская радость.

– Наконец-то, – просипел он и подмигнул. – Я уж задубел тут, тебя дожидаясь.

– Ну вот, я пришёл. И чего ты хочешь?

– Немного, – ощерился он золотыми зубами, – часы, бумажник, мобильный телефон, – секунду подумав, добавил:

– Куртка у тебя нехилая, моему сынишке подойдёт.

– Куртка, говоришь? – не узнавая свой голос, прохрипел я в его мгновенно удивившееся лицо.

Я не собирался ничего отдавать, уж тем более эту куртку.

Когда-то, в далёком 1918-м году, сам Василий Иванович Чепаев, красный командир, снял эту куртку со своих героических плеч и отдал мне. А всё потому, что в тяжёлую для легендарного комдива минуту я налил из ему фляги сто грамм, навсегда уничтожив двойственность в его сознании относительно революционной мечты.

Я схватил грабителя за руку и прижал его ладонь к потрескавшейся и пожухлой коже. Подворотню огласил истошный нечеловеческий крик. Ладонь отморозка зашипела и задымилась. Адская боль, смешанная с ошеломляющим отрезвлением заскорузлой души гопника, передалась и мне. Ведь за тот долгий век, что я владею курткой, я ни разу не снимал её, и её кожа стала моей.

Куртка Чапаева, дубль два

Иван Петрович пребывал в отвратительном настроении. Он не любил по вечерам выходить из дома. Время неспокойное, фонари тусклые, прохожих мало. Дернуло же глупую и бессердечную супругу отправить его в магазин в такую пору. Неровен час нарвешься на каких-нибудь маргиналов. Петрович с содроганием вспомнил рассказ соседа о незавидной судьбе дворника Хуршеда, которому уличные хулиганы затушили о лоб сигарету и так намяли бока, что несчастный таджик на три дня утратил способность человеческой речи и мог изъясняться лишь матерными конструкциями. Зябко поежившись, Петрович направился домой. Поход в магазин еще больше расстроил его. Вздорная Люська утверждала, что в «Авоську» завезли молоко по тридцать девять рублей, она, мол, точно знает, сама видела, но не купила потому, что ей нельзя поднимать тяжести. Вспомнив бычью шею жены и её немалую комплекцию, Петрович зло сплюнул под ноги. Ему будто можно. Двух месяцев не прошло, как грыжу прооперировали. Могла пару пакетов купить – не надорвалась бы. А теперь что? Хорошее молоко закончилось и пришлось купить аж по шестьдесят пять рублей. В магазине Иван Петрович поругался с продавщицей, требуя выдать ему дешевый товар. Хамка обозвала его старым маразматиком и предложила сходить в другой магазин. Надо бы не забыть на неё жалобу написать. Таким не место в социальных сферах.

Быстро темнело. Петрович озирался по сторонам и бурчал под нос:

« Серое небо, серый снег, серая улица, серые дома – пятьдесят оттенков серого. Как же достала эта серая жизнь…»

Ему оставалось пройти лишь пару домов, когда из темной зловещей арки донесся громкий глумливый хохот. А затем раздался высокий женский вопль:

– Помогите! Помогите кто-нибудь!

Петрович внутренне похолодел и решил побыстрее проскочить опасное место. Помогать он не собирался. Самому бы живому уйти.

Не получилось. Из подворотни выскочила растрепанная девица в лисьей шубке и затравленно огляделась. Обнаружив Петровича, заголосила еще громче и бросилась прямо к нему.

– Спасите меня, пожалуйста!

Петрович остолбенел. Самое верное было бы броситься бежать, но ноги стали тяжелыми, ватными. Он с обреченной тоской наблюдал, как черная подворотня выплюнула двух отвратительного вида субъектов самой отталкивающей внешности. Два негодяя, ухмыляясь, шли прямо на него, а глупая девица вцепилась как клещ в его пальто и не отпускала.

«Ничего себе, сходил за молочком!» — некстати пришло в голову Петровичу.

«Да ладно, двум смертям не бывать» — ответил откуда-то из глубины затравленного и запуганного сознания храбрый голос его второго я. Петрович почувствовал, что тоска и обреченность отступают, а голова начинает работать на повышенных оборотах. Тосковать не время, тут спасаться надо, выживать.

Так, приемами айкидо и карате не владеем, значит, драться нельзя. Забьют и затопчут, да еще и удовольствие получат. Бежать — тоже не получится. Во-первых, девица прицепилась как якорь, не отцепить. Да и бегун из него теперь никудышный. Помощи просить не у кого, его самого спасателем выбрали. Юлить, просить и унижаться тоже не прокатит.

Значит, способ первый. Надо рассмешить хулиганов, тогда у них программа агрессии затухнет, и они уже никого не смогут избивать. Вот Юрий Никулин, светлая ему память, рассказывал, что его как-то встретили два таких же обормота в темном переулке. Снимай, говорят, часы. А он им: да вы что, ребята, вон за тем углом только что сняли. Ну, ребята посмеялись и мирно ушли.

Субъекты подходили все ближе, и Петрович понял, что рассмешить он их не сможет. И раньше-то над его анекдотами никто не смеялся, а уж тут точно не прокатит.

Еще вариант — поразить смелостью. Как Миклухо-Маклай дикарей-каннибалов приручал. Пришел к ним в деревню, они орут, пугают его, копьями тычут. Так он лег на землю и сделал вид, что спит. И на самом деле заснул, проснулся — дикари вокруг сидят, ждут, когда он проснется. Зауважали страшно. Потом выяснилось, что они решили, что белый человек должен быть бессмертным, раз ничего не боится. Так что толку его пытаться убить? Только рассердится, и все.

Но спать ложиться было не по сезону, земля холодная. Да и у дикарей копий нет. Последний вариант — это сказать что-нибудь такое заумное, чтобы у них остатки интеллекта переклинило. Так тоже можно агрессия сбить. И тут Петровичу на ум пришел рассказик, который он недавно прочитал где-то в сети, про куртку Чепая. Его еще поразило тогда, что не Чапая, а Чепая. Рассказ был мозговыносительным и как раз подходил под задумку.

— Эх, жаль, не надел я в этот раз куртку Чапая! — громко и с сожалением сказал Петрович. Субъекты настороженно переглянулись.

— И что было бы? Какая еще куртка Чапая? — слегка озадаченно спросил один из них, видимо старшой, крупный мужик с круглым лицом и глазами-щелками.

И тут Петровича понесло. Он рассказал, что ходит такая легенда, что того, кто куртку Чапая наденет, никакая сила взять не может, хоть бандиты, хоть полиция, хоть черт рогатый. Как притронется кто к этой куртке, так сразу начинает огнем полыхать и плавиться.

Гопники молча слушали, а потом старшой сказал девке в лисьей шубке: слышь, Любка, ты чего, кого подцепила? Да с него и взять нечего, даром что блаженный, и бить даже не хочется. Дура ты. Когда уже научишься клиентов выбирать? Ладно, пошли отсюдова… А потом, повернувшись к Петровичу, сказал:

— Врешь ты все, мужик, но забавно врешь. Ладно, не тронем мы тебя, считай, что ты в куртке Чапая.

И пошли прочь, все втроем. И не успели и на десять шагов отойти, как сзади раздался звук сирены. Полицейская машина притормозила рядом с Петровичем и он увидел, что полицейский внимательно его оглядел. Но Петрович не подал виду. Ещё несколько минут назад он был бы весьма рад такому вниманию. Но не теперь.

Сейчас он ощущал странную силу и весёлую бесшабашность, словно на нем и правда была куртка Чапая.

Лента

Открылся у нас в районе магазин «Лента». Неплохой магазин, просторный и зажиточный, это в смысле товара. Цены, правда, кусаются, ну так они везде кусаются.

Сегодня, как и всегда, народу прорва. И, как всегда, касса всего одна. Пристроился я в длинный конец очереди, стою — скучаю. Кассирша — девчонка молодая, по всему видать, неопытная. С каждым покупателем минут по десять возится. Я уже звереть начал, думал все бросить и порожняком уйти. Однако передумал — можно ведь, пока суть да дело, по магазину погулять.

Поворачиваюсь к сопящему за моей спиной мужику. У того в корзине бутылка водки и нарезка «докторской», а в глазах тоска вселенская. Ясное дело: трубы горят, а тут такая вереница народа, совсем как в советское время в мавзолей к Ильичу.

— Простите, — говорю страдальцу, — я отойду ненадолго, кой-чего прикупить забыл. Вы меня запомните, пожалуйста.

— Запомню, — буркнул мужик и недобро на меня посмотрел.

Жора отложил в сторону клавиатуру и задумчиво уставился в столешницу, на которой иногда проступали таинственные знаки, сообщающие ему о том, куда дальше направить сюжет повествования. Но столешница, сегодня, хранила гробовое молчание. «Почему всё время водка? Почему колбаса?», — силился понять Жора, но эта мысль была ему не по зубам. «Вот сейчас мой герой, отойдя от кассы, пойдёт не куда-нибудь, а прямиком в винный отдел». Жора буквально остолбенел от этой мысли. Ему стало страшно, и он, нахлобучив кепку, кинулся в близлежащую «Ленту».

Жора успел вовремя. Подошел к мужику с бутылкой водки и нарезкой «докторской», стоящему в очереди в кассу, заглянул ему в глаза. В глазах мужика стояла тоска.

— Ты помнишь меня? — спросил мужика Жора.

— Ну, помню, дальше что? — раздраженно ответил тот, пряча глаза, но не испугался, не побежал прочь, в бесплодной попытке спасти свою жизнь.

— Ты мне всю жизнь испоганил, мужик. Куда ни пойду, везде ты, и с бутылкой водки. Не могу я так больше. Придется одному из нас умереть, или мне, или тебе, — и Жора достал из заднего кармана раскладной нож.

Мужик сноровисто перехватил запястье Жоры и ловко его обезоружил.

— Да ладно, не дергайся. Смотри, очередь почти подошла. Сейчас расплатимся, выйдем, за угол зайдем, по стаканчику накатим — и ты забудешь все эти глупости.

И Жора тут же понял, что так оно и будет.

Впрочем, как и всегда.

Какой-то нескончаемый день Сурка. Как всегда, Жора изображает нервного покупателя, а Мишка, отставной полковник полиции, ловко отбирает у него оружие и всегда произносит одну и ту же фразу: «Да ладно, не дергайся…»

Жора точно знал, что скажет другу, сидя на лавочке под скрюченным старым кленом: «Совсем ты обнищал, Петрович. Приличную закусь купить не можешь».

А тот обязательно так ответит: «Кто бы говорил. Пейсатель. Гонорара, поди, только на йогурт хватает?»

Жора вздохнул и вытащил пистолет.

— Что это? — растерялся Мишка, — откуда он у тебя? У тебя же только нож…

— Прикупил, чтобы порушить стереотипы, — писатель криво усмехнулся и нажал на спуск.

Щелчок. Выстрела не последовало.

Впрочем, как и всегда.

Табуретка

— Жизнь похожа на табуретку, — глубокомысленно изрек Илья и затянулся беломориной.

Кузьма преданно смотрел ему в глаза, он считал друга необычайно умным. Осторожно спросил:

— А почему на табуретку?

Илья равнодушно выпустил ядовитое облачко в конопатую физиономию Кузьмы и лениво зевнул:

— А я почем знаю? Я не философ.

Они сидели под облупившимся красным грибом на детской площадке. В ранний час людей не было, полицейского патруля не ожидалось, а потому товарищи смело взгромоздили на лавочку пакет с тремя бутылками портвейна и выставили пластиковые стаканчики. Точнее, выставил Кузьма, но вальяжно развалившийся Илья сделал вид, что не заметил — прихлебывал буро-малиновое пойло прямо из горлышка. Поставив бутыль между ног, он вновь затянулся папиросой и подмигнул дружку:

— Я когда в ЖОПЕ учился, у меня случай интересный был…

— Где ты учился? — опешил Кузьма.

— Где-где? — передразнил Илья, — Житомиpская Областная Педагогическая Академия. Не слыхал, что ли? Деревня! Так вот, на первом курсе мы с друзьями решили собраться всей группой на природе, — Илья снова затянулся. Снова выпустив облако дыма, он некоторое время с любопытством взирал на него, пока оно не растворилось бесследно, после чего продолжил свой рассказ.

— Так вот, купили мы ни мало, ни много — ящик пива, да и несколько бутылок чего покрепче прихватили. Пригласили всю группу, мол, дружба, фройндшафт, выпьем, закусим, ну все и согласились. Даже тот тип, не могу вспомнить его имени, поехал с нами.

Кузьма залпом выпил из пластикового стаканчика налитый портвейн, а потом повторил всю процедуру ещё раз. На его лице было написано напряженное ожидание разгадки одной из главных тайн Вселенной — почему жизнь похожа на табуретку.

— Ну вот, значит, сбор у нас был на вокзале, ехать надо было на пригородной электричке. Стоим, значит, у вагона, до отправления пять минут осталось, почти все собрались, и только этого типа, забыл, как зовут, нет. Опаздывает, значит.

— Ну так вот, значит, смотрим — бежит по перрону, очки набекрень, рюкзак за собой по асфальту волочит одной рукой, а другой руке у него табуретка. Ну, поржали мы, спрашиваем:

— Ты чего табуретку-то припер?

А он нас оглядел, видит, что больше ни у кого табуреток нет, и говорит удивленно:

— А вы чего без табуреток? На чём сидеть-то будете?

Ну, мы призадумались, а кто-то ответил:

— Да мы сидеть не будем, мы рядом с тобой постоим.

И так оно и оказалось! Электричка была полная, и все стояли, кроме этого типа, который сидел на табуретке. На краешке. А на другом краешке примостилась Катька, по прозвищу Незабудка, и все пацаны завидовали этому типу, не помню, как его звали, смертельной завистью. А когда приехали на нашу остановку и выползли из вагона, то Катька вызвалась помогать ему табуретку нести, и они так и шли рядышком всю дорогу, за ножки табуретки держась, щебетали о чем-то, и все пацаны ему, не помню, как его звали, завидовали. А потом на нас аборигены напали, так мы табуретку разломали и ее ножками от них отбивались. Вот веселуха была! — Илья мечтательно затянулся беломориной.

— Врешь ты все! — дошло, наконец, до Кузьмы.

— Нет, не вру! Сочиняю… А знаешь почему? Потому что жизнь похожа на табуретку. И не спрашивай меня, почему. Я что тебе, философ?

Женился я по любви

Женился я по любви. Вот только, кажется, зря. Не подумал. В будущее, так сказать, не заглянул, не просчитал варианты. А надо было! С первых наших встреч понял я, что Настя с небольшой чудинкой. То волосы в дурацкий зелёный цвет выкрасит, то губы чёрной помадой вымажет. А было дело, на нос зараз восемь колец нацепила — ну чистый папуас. Только я тогда всё на её приверженность моде списывал. Вот, думаю, какая у меня невеста продвинутая, в ногу со временем идёт. Немного не понравилось мне, что она на свадьбу полосатую мини-юбку надела, с лошадиным хвостом пониже спины, а на голову матерчатые ушки пришпандорила. Зато все мои друзья и родственники в глубоком ауте были. Как рты разинули, так и не закрывали, пока за праздничный стол не сели. Бабулька, что наш брак регистрировала, запиналась и сбивалась, а под конец церемонии незаметно перекрестилась.

Да уж, не подумал. А чем думать-то было? Мозги-то совсем от феромонов Настиных отключились. Не я первый, не я последний. Природа постаралась, дала бабам власть над мужиками. Смотрю я не неё, прелесть мою, и не налюбуюсь, не нарадуюсь. Хоть с хвостом лошадиным, хоть с олимпийскими кольцами в носу — в любом виде она для меня хороша была. Хоть молчит, хоть говорит, хоть песни поёт, хоть матом ругается — мне всё нипочём, всё нравится. И долго это могло бы так продолжаться, если бы не случай. Уж не знаю, счастливый или несчастливый.

Вернулся я однажды с работы раньше времени. Ну, так вышло. На похороны мы ездили, коллегу хоронили. Поминки как-то впопыхах, скоренько прошли. Прихожу домой, а моей Настеньки нет нигде. Я тихонько по комнатам прошёлся, сердце замирает, думаю: «А ну как в том анекдоте будет?»

Захожу в спальню. Там полумрак, хоть вечер ещё летний, светлый. Сначала ничего не приметил, а потом боковым зрением вижу пятно на потолке какое-то тёмное. Поднимаю взгляд — ёшкин корень! Какой-то странный провал, будто дверь или окно приоткрыто. Только куда? Наверху соседи ведь живут. Сбегал в кладовку за стремянкой, лезу на потолок, и вдруг головой — бумк! Аж зазвенело там у меня внутри…

А сзади смех Настенькин, звонкий, задорный такой…

— Что? Классно? Это я 3Дэ-граффити рисовать училась!

И тут случилось со мной что-то. Вроде как она достоинство моё мужское задела. Ну, в фигуральном смысле. Со стремянки ещё не слез, ремень из штанов начал вытягивать, а что потом было — не помню, полный провал.

Очнулся в больничной палате, с перевязанной головой. У соседей по палате спросил, не приходил ли кто ко мне? А те говорят, что была какая-то странная девица, с красными волосами и в кирзовых солдатских сапогах, стояла возле моей кровати и непонятные пассы руками делала. Врач её выгнал.

Ага, думаю, значит, моя ненаглядная приходила. И так мне домой захотелось, под Настин татуированный разноцветными чернилами бочок, что я бегом из больницы, через окно, прямо в халате полосатом. Голова малость кружится, в глазах двоится, а ноги сами к дому бегут. Дверь входная не закрыта, захожу и вдруг слышу голос Настин, из дальней комнате доносится:

— Гоша, ты на меня не обижаешься? Не обижайся, милый. Конечно, я тебе дам…

Вот бесстыжая! У меня от злости и ревности даже голова болеть перестала. Врываюсь в комнату, думаю, сейчас я их обоих, прелюбодеев, на месте порешу!

Гляжу — Настя стоит в углу одна, никого больше не видать.

— Где он?! — кричу. — Выходи, падла! На куски порву!

Настя ко мне поворачивается в испуге. Я даже не сразу внимания обратил, что волосы у неё теперь жёлтые, а губы синие.

— Ты что так кричишь? Ты же Гошу напугал, и он убежал…

— Куда убежал?!

— В норку, — и видно, что переживает, жалеет этого Гошу.

И тут случилось со мной что-то. Вроде как этот Гоша достоинство моё мужское задел. Ну, в фигуральном смысле. Начал я ремень из штанов вытягивать — глядь, а ремня нет, я в пижаме. А что потом было — не помню, полный провал.

И теперь я живу в норке, и зовут меня Гоша, и Настю мою я ещё больше, чем раньше, люблю, а она обо мне заботится, кормит и лелеет. Да вот что-то не по себе мне, и думаю я, что зря я всё же по любви женился. Как-то не так всё пошло. Надо было жену брать с тем же диагнозом, что и у меня.

Презумпция невиновности

Приехала ко мне в гости подруга. Давно не виделись. Когда-то я ее замуж звал, но она все время отказывалась. Потом мне самому расхотелось, а она вдруг передумала. Сидит вся такая цветущая, напомаженная, благоухающая французским парфюмом и глазки мне строит. Шампусик притаранила, огурчиков прикупила, помидорчиков. Делать нечего – стали на пару салат готовить. Я колбаски порезал, и тут понимаю: хлеба нет. Погоди, говорю, к соседке сбегаю – попрошу. Соседка у меня бабушка – божий одуванчик, никогда мне не отказывает. Звоню ей. Открывает дверь девка молодая. Я спрашиваю:

– А где бабуля?

– Я за нее! – отвечает и смотрит на меня, как кошка на сметану.

– Понимаете, – говорю, – у меня хлеб закончился… Вы не дадите полбатона?

– Дам, – кивает она и тянет меня в комнату, – только с хлебом у самой напряженка. Купить забыла, – а в глазах бесенята играют.

– Тогда, извиняйте, – говорю и начинаю пятиться.

А она дверь ногой закрывает и мне жалуется:

– Не могу пробку из бутылки вытащить, очень тугая. Вы не поможете, как мужчина?

Что это за фигня, медом я, что ли, сегодня намазан? Ну ничего, разберемся, и не в таких переделках бывали. А может, бесенята мне привиделись, и действительно бутылку надо открыть, с лекарством для бабушки? Презумпция невиновности!

Включаю режим тупого пескаря и охотно соглашаюсь.

— Да не вопрос! Сосед соседке завсегда помогать должен. Ведите к бутылке, — а сам думаю: «Поглядим, а бутылка-то у нее имеется или нет?»

Ведет, да не в кухню, а в зал. Значит, бутылки нет. Насухую брать будет. Под ручку конвоирует, чувствует, бестия, что рыбка наживку еще не заглотила. Доходим мы до дивана, а она вдруг вскрикивает и садится с жалобным стоном, меня отпускает — знает, что мужчина девушку в беде бросить не может, даже если подозревает, что она притворяется — презумпция невиновности!

На ножки свои фигуристые пальчиком показывает:

— Ноги больно, стоять не могу! — жалобно так, будто от меня ее жизнь и смерть зависят.

— Где, тут? — аккуратно тычу пальцем в стройные конструкции, выглядывающие из-под юбки.

— Нет, нет, здесь, — и показывает своим пальчиком с ярко-красным ноготком в район, прилегающий к округлостям на задней части.

Юбку расстегивает, слегка привстает и снимает ее через голову, как профессиональный фокусник. Все, конец презумпции невиновности. Виновна.

Включаю режим осторожного карпа. Делаю вид, что проглотил наживку. С вожделением прикасаюсь к соблазнительным бедрам, делаю пару массажных пассов, как заправский манульный терапевт — и, о боже! У меня прихватывает сердце, я замираю, делаю страдальческое лицо и медленно, чтобы не удариться, заваливаюсь назад. И вот я на полу, мычу страдальчески, рукой держусь за то место, где у меня ровно и ритмично бьется пламенный мотор.

— Таам, в хо-хо-лооо-дильнике, в д-две-ерце, та-таблетки в к-крас-сной коро-о-бочке… — и начинаю задыхаться и жалобно хрипеть… дверь откры-ыта…

Сердечный приступ я умею изображать классно — специально отрабатывал. Соседке некуда деваться, надо спасать человека. Она, может, и сомневается немного, не валяю ли я дурака, но ничего поделать не может — презумпция невиновности. Да ей и в голову не может прийти, что рыбка может по доброй воле от такой соблазнительной наживки отказаться!

Ноги у нее сразу прошли, вскочила, пытается вырвать у меня из руки юбку, которую я предусмотрительно ухватил, когда падал. Но я держу ее надежно, и соседка бежит к двери так, как есть. Человек умирает, до юбки ли сейчас!

Хлопает дверь, потом еще одна, моя. Я вскакиваю, бегу в коридор, поднимаюсь вверх на один пролет и жду развития событий. Если все пойдет по плану, я одним сердечным припадком двух зайцев… нет, двух рыбаков обману.

Ну вот, началось. Перебранка на повышенных тонах, потом визг, потом крик. Вылетает из моей квартиры соседка, сверкает голыми ножками, волосы растрепаны, как после урагана, к себе врывается, замком хлопает. А чуть погодя из моей квартиры вылетает моя давняя подруга, возмущенно что-то бормочет и вниз по лестнице улепетывает.

Ну все, можно домой идти, все чисто. И только я от подоконника коридорного окошка оторвался — и шага не успел сделать — как скрипнула и отворилась дверь на площадке следующего этажа, оттуда выглянула кудрявая головка, стрельнула глазками в моем направлении и жалобно пропела:

— Сосед, вы не выручите меня? Положение безвыходное, кран не могу закрыть, вода льется, боюсь соседей внизу затопить.

Ну что я, медом сегодня намазан, что ли? Или эпидемия сексуальной лихорадки в городе? Но надо идти, ничего не поделаешь. Может, и правда кран сломался. Презумпция невиновности!