Семейное древо

1

Выше! Выше! Тянутся тонкие ветви. К солнцу! К солнцу! Свежие листочки вздрагивают от лёгкого ветерка. Щекотно! Вольно... По артериям ствола поднимается сок. Гудит, поёт: "Мило! Мило!" Корни вросли, вжились глубоко в землю — там тепло, влажно, сытно. Корни раздались вширь, укрытые слоем почвы, как одеялом. Надежно. Устойчиво. Крепко. Почва поросла травой. Привет, соседка! На траве, прижавшись щекой к стволу, сидит мальчик Мило и видит сны.

Он видит девочку с русыми косичками. Она держит в руке надкусанное яблоко. По телевизору идет мультфильм, мелькают яркие краски, но девочка не смотрит.

— Папа, почему мы не можем похоронить маму по-человечески?

Её отец, мужчина с короткими курчавыми волосами, опускает газету.

— Что значит, по-человечески? — он растерян.

— Ну, как делают все люди, — девочка лишь раз взглядывает на него и прячет глаза.

— Кто тебе это сказал?

— Что сказал?

— Что маму надо похоронить по-человечески? — мужчина чуть повышает голос и умолкает, чтобы взять себя в руки.

У девочки белое лицо. Неподвижное, словно замороженное. Отец пытается заглянуть ей в глаза. Ему мешает тень от ресниц. Он смотрит, нет ли на ресницах влаги. Но девочка не плачет.

— Тетя Ирэна, — говорит она наконец.

Перед внутренним взором Мило мелькает образ улыбчивой женщины со светлыми кудряшками и громким голосом. Соседка. Она всегда дает девочке конфетку. И сегодня дала. Конфетка до сих пор лежит у неё в кармане.

— Тетя Ирэна! — восклицает отец в сердцах. И опять молчит пару секунд. — А она объяснила тебе, что это такое — похоронить по-человечески?

Он делает паузу, чтобы дочь могла ответить. Но замороженная девочка нема, как лёд. Тогда отец продолжает:

— Это значит положить в гроб, опустить в яму, засыпать землёй, поставить сверху могильную плиту…

В его голосе слышны истерические нотки.

Девочка этого не замечает.

У неё в руке яблоко. Кромка надкуса начинает увядать. Она держит плод слишком долго.

— ...камень, холодный камень, — сокрушается отец. — Как будто мы согласны с тем, что её нет. Как будто мы отказались от неё!

Он смотрит на девочку, ждёт хоть какой-то реакции.

— Вера, ты меня понимаешь? — спрашивает он. — Я хочу, чтобы ты понимала, почему я это делаю. Я хочу, чтобы Лидия... чтобы твоя мама осталась жить. Чтобы мы приходили к ней, смотрели, как она растет, как распускаются листья на её ветках. Мы будем разговаривать с ней, и она...

— С деревом? — перебивает девочка.

— С живым деревом, — отвечает отец. Он старается быть терпеливым. — С ясенем, в генетическую структуру которого добавлена ДНК твоей мамы. Я объяснял тебе, что такое ДНК и что такое гены. Помнишь?

Девочка слегка наклоняет голову.

Отец переводит дух.

Девочка говорит:

— Дерево или камень — какая разница?

Мужчина поднимается с дивана.

— Хорошо. Сейчас я вызову такси, и мы с тобой съездим в одно место.

— Какое?

Мгновение отец колеблется, но всё-таки отвечает:

— На кладбище.

Он ждёт, что девочка спросит зачем. Ждёт напрасно.

— Я сейчас... — он приостанавливается в дверях гостиной. — А ты пока доешь яблоко.

Девочка смотрит на яблоко, кладет его на край журнального столика и накрывает отцовской газетой.

"Мило! Мило!" — гудит дерево. "Я здесь, бабушка!" — отвечает мальчик.

Шофёр такси украдкой поглядывает на притихшую девочку на заднем сидении. Худенькое снежное личико, опущенные глаза. За всю дорогу она не сказала ни слова и ни разу не взглянула в окно. А ведь дети любят смотреть в окно. Шофёр сочувственно вздыхает и отводит взгляд.

За чугунной калиткой чисто и тихо. Только в отдалении слышатся голоса. Какие-то люди… Девочке всё равно. Её отца раздражает шум. Они идут по тенистым аллеям мимо теснящихся надгробий, мимо низких узорчатых оград, мимо высоких, тёмных от времени памятников вглубь кладбища, туда, где нет ни деревьев, ни кустарников, и солнце смотрит в затылок тяжёлым взглядом. Отец поднимает голову и недовольно щурится. Даже девочка на миг вспоминает об оставленной дома кепке.

Перед ними шеренги могил. Аккуратные холмики, отмеченные скромными каменными плитами с именами и датами. Кое-где попадаются портреты и короткие эпитафии, нанесённые мелким шрифтом. Девочка не наклоняется, чтобы прочесть их. Не рассматривает лица на портретах.

Вдоль ряда могил проложена асфальтовая дорожка. Мужчина и девочка сворачивают с неё на узкую тропу. Расстояние между погребениями здесь совсем мало, и посетителям приходится идти след в след, чтобы не наступить на чьё-нибудь последнее пристанище. Мужчина останавливается.

— Вот. Здесь лежит твой дедушка. Он умер, когда ты была совсем маленькой.

— Дедушка Ярослав, — произносит девочка.

Его могила ничем не отличается от других. На серой плите маленький круглый портрет. Почему-то чёрно-белый. Девочка видела дедушку Ярослава на фотографиях в бабушкином альбоме и дома на видеозаписях, но мужчина с портрета не походит на него. Серое лицо под прозрачным пластиком лишено индивидуальности. Человек, которого нет.

— Однажды мы привозили тебя сюда, — говорит отец. — Тебе было пять. Помнишь?

Девочка качает головой.

— Ты всё время жаловалась, что тебе скучно и хочется пить и что у тебя устали ножки. С нами была бабушка. Твоё поведение очень расстроило её. На обратном пути она даже расплакалась.

Девочка смотрит на могилу из-под опущенных ресниц. Её губы плотно сжаты.

— Тебе неинтересно — почему? — спрашивает отец.

— Потому что я капризничала, — отвечает девочка.

Отец подавляет вздох, глядит вдаль.

— Видишь ли, — говорит он, — бабушка очень любила дедушку, и ей так же плохо без него, как нам с тобой без мамы… Она до сих пор часто приезжает сюда, проводит у могилы два-три часа, разговаривает с надгробным камнем, плачет и целует его, как если бы это был дедушка. Ты её единственная внучка, и ей казалось, что ты поймешь её скорбь, ощутишь особой дух этого места. Или, быть может, незримое присутствие Ярослава. Ты же его плоть и кровь. Мы с мамой не разделяли её ожиданий, но решили, что тебе пора побывать на могиле деда. Ничего хорошего из этой затеи не вышло, — заканчивает отец мрачно.

— Я была маленькой, — произносит девочка. Она понимает, что должна чувствовать себя виноватой, но не чувствует. И ждёт, что её будут ругать.

— А сейчас? — допытывается отец. — Сейчас ты ощущаешь какую-то связь с дедушкой? Думаешь, он слышит тебя?

Девочка низко опускает голову.

— Ничего ты не ощущаешь! — восклицает отец. Девочка не может понять, доволен он или рассержен. — Не ощущаешь, потому что ты никогда не знала дедушку Ярослава, а здесь его сейчас нет! В могиле лежат только органические останки, которые давно превратились в…

Он запинается на полуслове и вздрагивает, словно от испуга. Когда он заговаривает опять, его голос звучит глухо:

— Это просто символ. Условность. Дань традиции. Понимаешь?

Вдалеке видны холмы, похожие на горбы огромных верблюдов. По одному из них что-то ползет. Трактор или очень медленная машина. Как ей удается двигаться вверх по крутому склону?

На самом деле девочке это не очень интересно. Но всё же интереснее того, о чём говорит отец.

— Идём, — он берет дочь за руку и ведёт обратно, туда, где над надгробьями клонят головы деревья и тень гладит по волосам прохладной рукой.

— Это некрополь, старое кладбище, — объясняет отец. — Оно признано историческим памятником и охраняется законом. Тут ничего нельзя менять. А твой дед лежит на новом кладбище. Через пару десятилетий его могилу и все другие могилы в этом секторе снесут, чтобы освободить место для новых умерших. Представь, сколько людей на Земле ушло из жизни за многие сотни лет и сколько ещё уйдёт! Всем нужно место. Поэтому кладбище периодически обновляют. Но к тому времени, как это случится, твоей бабушки тоже не станет. Некому будет плакать о дедушке Ярославе. Некуда будет прийти потомкам, чтобы почтить его память.

Девочка думает, что прогулка по кладбищу наконец закончена, но отец останавливается у высокого дерева и кладет ладонь на его шершавую кору.

— Этот дуб переживёт столетия. Однажды кто-то из твоих правнуков так же дотронется до его ствола и ощутит сопричастность с нами, своими предками. Деревья умеют чувствовать, учёные это доказали. Наверняка они умеют и помнить. По-своему. А если ДНК Лидии войдет в ткани дерева, кто знает... Но, главное, дерево станет её живым воплощением, настоящим памятником, который навевает не грусть и уныние, а радость. Потому что жизнь — это радость! Понимаешь, Вера?

Он приседает на корточки и берёт девочку за плечи.

— Послушай, дочка, мне важно знать, что ты одобряешь меня. Мы не будем хоронить маму на кладбище, мы не будем лить слёзы у холодного камня. И тем более не станем её кремировать. Мы посадим дерево, мы будем радоваться... — его голос пресекается. На глазах блестят слёзы. — Правда, Вера? Ты согласна?

Он пытается поймать её взгляд.

— Да, — говорит девочка.

Она устала, ей хочется домой. Но она уже большая и умеет притворяться.

Отец крепко прижимает её к себе.

— Ах, Вера, Вера…

Мальчик вздыхает во сне и елозит щекой по стволу, устраиваясь поудобнее.

"Мило! Мило!" — шелестит листва в вышине.

"Мило! Мило!" — поёт кровь в его жилах.

— Мило! Мило, ты что, спишь?

Встревоженное лицо перед его глазами расплылось, превратившись в мутный овал, и Мило почудилось, что в этом овале проступают черты девочки с русыми косичками. Он моргнул и окончательно проснулся.

— Мама…

2.

Картофельное пюре лежало на тарелке влажной лепёшкой. Мило разгладил её поверхность рыбным ножом и, взяв вилку в правую руку, проделал в желтовато-белой массе вертикальную канавку. Вверх от неё прорисовал несколько косых бороздок, а вокруг дугой описал волнистую линию. Получилось дерево с пышной кроной. Центральная полоса, изображающая ствол, уже начала заплывать картофельной жижей, и Мило снова провел по ней вилкой.

Ему всегда казалось, что если измельчать картошку не так сильно и добавлять в неё меньше молока, пюре будет вкуснее. Однажды он поделился этой идеей с мамой, но она только посмеялась и назвала его выдумщиком. "Когда-нибудь я вырасту, — думал мальчик, — стану жить один и научусь сам делать пюре. Я буду покупать рыбу совсем без костей и жарить её на сливочном масле, как мама Иветы. Пусть это дороже, зато гораздо вкуснее. И я не буду поливать рыбу противным жирным соусом с варёной морковкой. Никогда!" Потом Мило пришло в голову, что проще заказать домой пиццу или картошку фри с гамбургером. А если он найдёт хорошую работу и разбогатеет, как папа, то сможет выписывать себе еду из ресторана, где повар приготовит и пюре, и рыбу в точности так, как укажет Мило. Правда, это будет ещё очень нескоро. Мило вздохнул и начал рисовать цветок с длинными листьями и круглыми лепестками.

Семья Мило обедала за большим столом, накрытым белой скатертью с бледно-жёлтыми цветами. Стол стоял на возвышении, которое родители называли обеденной зоной. Эта часть гостиной примыкала к кухне и связывалась с ней аркой. По трем ступенькам с возвышения можно было спуститься в саму гостиную, которая располагалась немного ниже уровня первого этажа. Её пристроили родители Мило, когда купили дом.

Стеклянные раздвижные двери выходили в маленький садик с десятком фруктовых деревьев, декоративными кустарниками и цветочными клумбами. Ещё в прошлое воскресенье Мило уплетал кнедлики со сливами, сидя на лужайке под зелёно-белым полосатым зонтиком и глазея на клетку с канарейками, выставленную на балкончике соседского дома. Октябрь в этом году выдался тёплым. Вчера солнце так припекало, что Мило разрешили немного полежать на траве. Да и сегодня погода стояла отличная. Но утром папа отнёс зонт и складной зелёный стол в сарай, сказав, что время трапез на свежем воздухе прошло. Мама с сожалением вздохнула, а Мило даже обрадовался. Не надо больше таскать посуду туда-сюда и отгонять мух и ос, слетающихся на запах пищи. Мило боялся ос.

— В кои-то веки семья собралась за одним столом, а ты опять прячешься за визором.

Мамин упрек был обращен к отцу, но Мило знал, что в случае чего и ему перепадёт. Он подцепил на вилку немного картошки с края тарелки и отправил в рот. Всё равно горячо, будто зажигалкой под нёбом щёлкнули. Мило глотнул холодного морса. И как только люди едят горячее? А папа ещё посыпал картошку перцем!

Отец отозвался:

— Угу, — и прибавил: — Я вижу, что ем.

— А мы с Мило тебя не видим. Неужели нельзя посмотреть новости в другое время? — мамин голос звучал ворчливо.

— Я всегда просматриваю новости за едой, — возразил отец с раздражением, но зелёный огонек на его визоре сменился красным.

— А дедушка читал газеты, — сказал Мило. — Когда мама была маленькая, все читали газеты.

Отец положил визор на стол, звякнув дужкой о перечницу, и уставился на Мило.

И мама, пробормотав: "Осторожно, Бруно", тоже посмотрела на него. Мило не мог понять, почему она хмурится.

— Газета была вот такая, — он раскинул руки в стороны. — И шуршала, как пакеты из-под пончиков, которые мы покупаем у пани Беаты. Дедушку за ней совсем не было видно. Только ноги торчали. Смешно, правда?

Родители молча переглянулись.

Мама попросила отца подать ей соль.

Мило вздохнул и склонился над тарелкой. Окружность, ушки треугольниками, круглые глаза и усы торчком, по три с каждой стороны.

— Милослав! — крикнул вдруг отец. — Перестань ковыряться в тарелке! Ешь как следует!

Мило опустил голову.

— Сынок, кушай рыбку, — сказала мама. — Рыбка хорошая, вкусная.

— В ней кости, — тихо возразил мальчик.

В другой раз мама не спустила бы ему каприза, но когда отец бывал не в духе и срывал досаду на Мило, мама, напротив, становилась преувеличенно ласковой. Так, не споря с отцом напрямую, она показывала, что тот не прав. Иногда Мило этим пользовался.

— Подожди, я тебе разберу, — мама переложила кусок рыбы с общего блюда к себе на тарелку.

— И еще там соус, — пожаловался Мило.

— Маринад, — поправила мама. — Очень вкусный.

— А я его не люблю. Я тебе говорил.

— Хорошо, я сейчас соскребу.

— Вера, ты портишь ребенка! — возмутился отец. — Ему почти одиннадцать лет, и он в состоянии сам вынуть кости из рыбы!

— Да, но это кажется ему трудным делом, — не поднимая глаз от тарелки, спокойно возразила мама. — Он лучше останется голодным, чем рискнёт подавиться косточкой. Я в детстве была такой же. Но потом мама умерла, и мне пришлось повзрослеть. Слава богу, у нашего сына есть пока и мама и папа. Могу я, по случаю воскресенья, немного поухаживать за своим ребёнком?

— Будешь кормить его с ложечки до седых волос? — съязвил отец.

Мама не ответила. Ловко работая ножом и вилкой, она очистила предназначенный Мило кусок от маринада, разделила на мелкие части, вытянула из них кости и ссыпала получившееся рыбное крошево к Мило на тарелку, а его нетронутый кусок забрала себе. Правда, от старого куска остались потеки соуса, запятнавшие край картофельной массы. Мило отодвинул испачканное пюре в сторону и принялся за еду.

В комнате установилась напряженная тишина. Лишь беспечно тикали стенные часы, оставшиеся от прежних хозяев. Мама говорила, они изготовлены вручную в первой трети XIX века. Маятник и циферблат сделаны из латуни, а футляр из красного дерева. Когда родители въехали в дом, часовой механизм не работал, корпус был испещрён царапинами. Мама отдала часы в починку, теперь они поблёскивали подновленным лаком и исправно отсчитывали время.

Мило нравилось рассматривать старые часы. Секундной стрелки на них не было. В нижней части главного циферблата, украшенного тонким орнаментом, находился ещё один, маленький, циферблат с делениями и единственной стрелкой. Мама считала, что это компас, папа — что барометр. На круглом маятнике было отлито выпуклое изображение львиной морды. Маятник качался с негромким "тук-тук", и лев довольно щурился, высунув язык. Мило не представлял себе гостиной без часов, как не мог вообразить, что и самой гостиной когда-то не было.

Много лет назад в этом доме среди обшарпанной мебели и неисправных механизмов коротали дни старик и старушка, читали газеты, ухаживали за садом, который был больше нынешнего, потому что гостиную ещё не построили. Потом они умерли. Их наследникам, живущим за границей, не нужен был дом в тихом чужом городке, и они продали его папе и маме, не потрудившись выкинуть старый хлам.

Среди этого хлама нашлось немало интересных вещей. Краснодеревщик, которого пригласила мама, привёл в порядок мебель и посоветовал обратиться к одному механику из Карловых Вар, большому мастеру по починке старинных устройств.

Мило тогда ещё не было на свете. Он вырос в просторной и светлой гостиной, где стоял патефон, который почти никогда не играл, и швейная машинка, на которой никто не шил. Взрослые, приходившие в гости к папе и маме, восхищались этими вещами, и мебелью, и часами, и старинной посудой из латуни и прозрачного, чуть зеленоватого стекла. В посуде Мило не видел ничего особенного, но часы, патефон и машинка ему нравились. В них ощущалась некая дремлющая сила. Вот бы узнать, как её пробудить! Мило был почти уверен, что эти вещи способны на большее, чем просто играть, шить или отсчитывать время.

Размышляя, он доел рыбу и картофельное пюре, оставив только небольшую часть, вымазанную маринадом.

— Хочешь ещё рыбки, сынок?

— Не, мам, я наелся.

Мило подвинул к себе стакан морса, заметив, что отец снова тянется за визором.

— Бруно.

Отец в раздражении стукнул визором о стол.

— Могу я хотя бы в воскресенье…

Дужка визора ударила по перечнице, перечница опрокинулась, крышка с неё слетала, и перец рассыпался по столу чёрной дорожкой.

— Бруно!

— Что — Бруно!? — закричал отец.

Мило допил морс тремя большими глотками. Ему не хотелось слушать, как ругаются родители. Отец скажет: "Я работаю с утра до ночи, чтобы содержать этот дом и вас с Мило. Могу я хотя бы выходные провести так, как мне хочется?" Мама ответит: "Я тоже не баклуши бью. Так что не надо указывать мне моё место". И начнётся…

Но отец сказал совсем не то, что ожидал Мило.

Наставив на маму длинный указательный палец, он выкрикнул:

— Если бы ты не таскала его каждую субботу на ваше языческое капище, у нас было бы вдвое больше времени, чтобы собираться за столом всей семьёй!

Мама резко выпрямилась. Положила вилку с ножом на стол.

— Мы это уже обсуждали, — произнесла она ровным, немного металлическим голосом.

— Нет, мы обсуждали не это! — отец взмахнул рукой над столом, и Мило испугался, как бы он снова что-нибудь не опрокинул. — Одно дело посадить дерево в память о близком человеке и совсем другое — поклоняться ему как божеству…

— Мы не покло…

Отец опять взмахнул рукой, не давая маме продолжить.

— Я терпел, когда Мило начал разговаривать с деревом, уверяя, что чувствует в нём присутствие бабушки. Я закрывал глаза на нездоровой восторг, с которым он каждый раз собирается в Рощу Памяти. Я молчал, видя, как он часами просиживает в обнимку с бездушным куском древесины, которому самое место в поленнице! Но всему есть предел. Сперва странные ощущения, потом голоса, а теперь уже галлюцинации!

— Это не галлюцинации, Бруно, — быстро сказал мама. — То, что видел Мило, происходило на самом деле.

— Тридцать лет назад!

— Двадцать семь. Послушай, вчера случилась удивительная вещь, настоящее чудо, которое меняет наши представления о жизни и смерти, обо всём устройстве мироздания. Получение информации из прошлого…

Отец издевательски расхохотался:

— Общение с духами мёртвых? Спиритический сеанс с Мило в роли медиума? — он наклонился вперед и спросил, приглушив голос: — Неужели тебя это не пугает, Вера?

— Мой отец говорит...

— Твой отец фантазер! Он верит в НЛО, в снежного человека, в таинственное предназначение Стоунхенджа и египетских пирамид. Я не против! Пускай! Юрай может сколько угодно витать в эмпириях, но я не позволю ему утащить за собой моего сына!

— Мило ещё и мой сын.

— Тогда, чёрт возьми, ты должна это прекратить, если не хочешь, чтобы он кончил в сумасшедшем доме!

Мило выскочил из-за стола:

— Я не псих!

Мама поймала его за руку, притянула к себе, обняла.

— Нет, конечно, нет, сынок. И папа вовсе так не считает. Просто он устал и расстроен. А когда человек расстроен, он часто говорит сосем не то, что думает на самом деле.

Отец бросил на маму сердитый взгляд:

— Как ты великодушна, Вера!

И повернулся к сыну:

— Милослав, иди в свою комнату. Нам с мамой надо поговорить.

— А со мной не надо? — спросил Мило. — Это же меня касается. Или я, по-вашему, не человек?

— Ступай к себе! — взорвался отец. — Чёрт возьми, кто-нибудь в этом доме будет меня слушаться?

Мама делала Мило знаки, призывая не спорить, смолчать, уступить.

Но почему уступать всегда должен он, почему не отец?

— Сынок, а может, тебе сходить погулять? — сказала мама лёгким тоном. — Погода чудесная. Солнышко светит. А ты весь день взаперти. Надо ловить последние погожие деньки. Ну, ступай, — она легонько подтолкнула Мило в спину.

Он вышел в прихожую, повесив голову. Мама крикнула вдогонку:

— Подожди, я дам тебе денег!

Насыпала в ладонь Мило горсть мелочи, чмокнула в щёку, обдав запахом духов, и шепнула:

— Не бойся, я всё улажу.

3.

Мило стоял на крыльце, задрав голову. Солнце ласкало лицо, в небе, по-летнему синем, клочьями взбитых сливок висели редкие облака. У калитки росли деревья — остатки старинного парка, который занимал южную окраину города до того, как эти места застроили. Мило дотронулся до каждого ствола, прижался щекой к серой, испещрённой мелкими трещинками коре ясеня. Дерево было высоким и крепким. Дедушка считал, что ему не меньше ста лет.

— Дружище, только ты меня понимаешь, — прошептал Мило, чувствуя, как из-под плотно сжатых век сочится влага.

В старом дереве не было бабушкиной ДНК, но это тоже ясень, а значит, они с Мило немножко родня.

Он запер за собой калитку и побрёл вниз по пустой улице. Папа говорил, они живут в спальном районе, и было ясно, что он очень этим доволен. Но дедушка как-то заметил, что чувствует себя здесь похороненным заживо. В Кривой Луг туристы ехали толпами даже зимой, там всюду толчея. Мило вырос среди тихих светленьких особнячков, привык к покою и безлюдью, но иногда, в такие моменты, как сегодня, он был согласен с дедушкой. Когда кругом народ, пускай совершенно незнакомый, не чувствуешь себя таким одиноким и несчастным. Мило подумал о своих школьных приятелях Витеке, Маркусе и Джо. Хорошо им — живут в центре, а там на каждом углу кафе, магазинчики, конторы и прохожих тьма. Джо повезло больше всех: его квартира окнами смотрела на главную площадь, где по праздникам проходили шествия и концерты и даже в обычные дни жизнь не замирала до позднего вечера.

Мило прошёл мимо дома пана Кружи, который как раз загонял машину в гараж. Мальчик поздоровался, но тугоухий толстяк не ответил. "Вот и всё, — подумал Мило, — если бы не пан Кружа, я бы вообразил, что иду по мёртвому городу, из которого исчезли все люди. Остались только деревья… И кошка пани Доровой". Грациозный чёрно-белый зверек выскочил на тротуар, пробежал шагов десять, с тревогой оглянулся на Мило и юркнул обратно во двор, легко проскользнув меж узких дощечек палисада.

Мило дошёл до перекрёстка и свернул на улицу, ведущую в центр.

Через дорогу был разбит крошечный скверик с высоким газоном, огороженным глыбами грубого природного камня. Рядом пристроился супермаркет "Мимоходом" — семейный бизнес неких Бедржихов. Несмотря на воскресный день, магазин был открыт. На парковке стояло с десяток машин. Мило засмотрелся на новенький внедорожник с незнакомой эмблемой на блестящей оскаленной морде. И дождался: створки входной двери разъехались в стороны, показалась пани Вишвадерова, соседка Мило, с тележкой, нагруженной продуктами. Она походила на тетю Ирэну из детских воспоминаний Веры, и в отличие от пана Кружи она сразу заметила мальчика и даже помахала ему рукой.

Он неловко махнул в ответ и ускорил шаги, сделав вид, что страшно торопится. Возможно, пани Вишвадерова ждала, что Мило подойдёт и поможет ей переложить продукты в машину. Он бы, конечно, помог, ему нетрудно. Но тогда пани Вишвадерова непременно заметит детский baby-sos! на его левом запястье.

"Сам виноват, — упрекнул себя Мило. — Надо было снять его раньше". Он оглянулся по сторонам — нет ли знакомых, торопливо расстегнул браслет и сунул в карман, где бренчали выданные ему на расходы монеты. Мило сжал их в кулаке и наконец немного расслабился.

У половины ребят в его классе были коммуникаторы с активированными банковскими чипами. Но папа был непреклонен: "Исполнится двенадцать лет, тогда поговорим". Хуже всего, что вместо взрослого уникома Мило по-прежнему приходилось носить дурацкий baby-sos! с фиолетовыми ракетами и зелёными лопоухими пришельцами. Однажды сигнал тревоги, посланный браслетом, спас его от хулиганов, но он тогда был совсем малышом. Если бы в школе его увидели с этой штукой, то засмеяли бы и затравили. У папы на всё один ответ: "Мал ещё", но даже взрослые, когда Мило с родителями шёл по улице, косо поглядывали на него: мол, такой большой, а всё ещё с детской "соской".

— Тебе это только кажется, — говорила мама.

Отец сходу вынес приговор:

— Он притворяется, надеясь выпросить у нас взрослый уником.

— Так может, купим, если он так сильно хочет, — предложила мама, и Мило показалось, что его душа вышла из тела и воспарила под потолком комнаты, готовая рвануть ещё выше, в небеса…

Но отец сказал:

— А завтра он захочет самолет. И его тоже прикажешь покупать? Нет, Вера, мы не пойдем на поводу у детских прихотей. А тебе, Мило, придется подождать. Вот исполнится двенадцать..."

Душа Мило всё ещё тянулась ввысь, но её грубо схватили за ноги, дёрнули вниз, и она брякнулась об пол со всего маху. Было так больно, что Мило не вытерпел.

— Двенадцать, двенадцать, опять двенадцать! — закричал он. — Уником в двенадцать, банковский чип в двенадцать, велосипед в двенадцать, ролики в двенадцать, виртшлем в двенадцать… Что, всё в двенадцать, всё сразу? Ты так легко даёшь обещания, потому что двенадцать мне будет через тысячу лет! А на самом деле, на самом деле…

Вспоминая ту давнюю ссору, Мило ощутил, как в груди жгучей волной поднимается обида. Почему когда мама говорит, что ему нужна новая куртка, хотя на самом деле совсем не нужна, папа кивает, мама берёт Мило за руку, сажает в машину, везёт в магазин и покупает куртку, а к ней пару джемперов, полдюжины футболок, носков и разной другой дребедени, без которой он мог бы прекрасно обойтись? Всё это вместе стоит почти столько же, сколько ролики, и гораздо дороже, чем оформление банковского чипа. Приличный уником, правда, за кучу тряпья не купишь, но ради него Мило готов носить старые куртки до тех пор, пока в них не протрутся дыры, а рукава не станут до локтей… Ну почему родители не хотят покупать то, что ему, Мило, действительно нужно?

С отцом понятно — он злится из-за бабушки. И он не купит уником, пока Мило продолжает ездить в Рощу Памяти. Но мама… А что — мама? Она выставила Мило за дверь, чтобы без помех ругаться с отцом. Мальчик догадался, что свалял дурака: не надо было рассказывать про дедушкину газету! А что, если на этот раз папа настоит на своем и мама пообещает никогда-никогда больше не возить Мило к бабушке Лидии?

Никто из них не понимал по-настоящему, что это для него значит — даже мама, даже дедушка. Никто не чувствовал, как он. Что ему теперь делать? Убежать из дома? Возможно, дедушка согласится взять его к себе. Должен согласиться. Но если нет… как же быть?

Мило остановился посреди улицы и постарался взять себя в руки. Не хватало ещё разреветься на глазах у прохожих. "Лучшей подумай, на что потратишь монеты, которые дала мама", — велел себе мальчик.

Ответ подсказал его собственный нос. Из соседнего переулка, не асфальтового уже, а булыжного, плотно заставленного тяжеловесными старыми домами, плыл аппетитный запах выпечки. Кондитерская пани Беаты. Печенье, вафли, кексы, пирожные. И пончики. Больше всего Мило любил румяные пончики из воздушного теста.

У пани Бенаты были мягкие белые руки, круглое лицо в веснушках и звонкий весёлый голос. Она знала Мило с тех пор, как он научился ходить, и частенько вспоминала день, когда он впервые вошёл в ее кондитерскую толстощеким карапузом на нетвёрдых ножках. Мама улыбалась и кивала, незнакомые женщины, заглянувшие купить что-нибудь к чаю, слушали с умилением, а Мило мучительно краснел, мечтая провалиться сквозь землю.

Добрая пани Беата не понимала, что ставит мальчика в неловкое положение, зато хорошо знала, как он обожает пончики, и каждый раз добавляла к маминым покупкам бесплатный пакетик для Мило. Приходилось терпеть её обидную болтовню — куда денешься?

Живот Мило был полон, но за обедом он ел то, что велели, а не то, что нравится, и при мысли о горячих духовитых пончиках у него потекли слюнки. "Хорошо бы там, внутри, — прикинул Мило, — никого не было". Воображая, как усядется с пончиками на ближайшей скамейке, он поднялся по ступеням и толкнул тяжелую дверь.

Как же — никого! На бряканье колокольчика обернулись две женщины, усатый старик и девочка с визором на носу и бабочками в волосах. Пани Беата широко улыбалась из-за прилавка.

— А вот и наш Мило! — воскликнула она громко, словно только и ждала, когда он переступит порог. — Успел к самому закрытию! Я сегодня до трех. Тебе, как обычно, пончиков?

— Да, пожалуйста, — вежливо сказал Мило.

Уши и щёки противно жгло. Он опять покраснел.

— На сегодня я все пончики распродала, но пяток придержала, — щебетала пани Беата, укладывая золотистые, лоснящиеся маслом кругляши в пакет из плотной бумаги. — Думаю, вдруг Мило забежит, а у меня пончики вышли. Непорядок!

У женщин сахарно заблестели глаза, старик разгладил усы, пряча усмешку, девочка приподняла визор и смерила Мило взглядом. На её запястье красовался строгий тускло-серебристый уником, хотя на вид она была не старше Мило.

Мальчик со звоном ссыпал мелочь в блюдце у кассы. Таиться не имело смысла. Девочка всё равно видела, что он расплачивается наличными и, само собой, презирала его за это. Стараясь ни на кого не глядеть, Мило обеими руками взял горячий пакет, сказал "спасибо" и направился к двери. Остальные тоже решили, что пора по домам. Пани Беата вышла проводить покупателей.

Мило первым сбежал с крыльца. И остановился посреди тротуара, позабыв дышать.

Прямо на него вразвалку шел человек — тёмный, косматый, страшный.

На самом деле человек шёл мимо, но Мило не мог отвести от него глаз.

Косматый поравнялся с мальчиком и замедлил шаг.

— Что уставился, малец? — спросил он беззлобно хриплым голосом, странно выговаривая слова, и потрепал Мило по вихрам.

Темно. Грубые пальцы вцепились в волосы, запрокидывая голову назад, так что казалось, горло сейчас порвётся, а шейные позвонки треснут. В чёрном небе маячило круглое пятно света. Слишком далеко. Мочки ушей ожгло болью. Сильные руки рвали с тела одежду... Тяжёлое дыхание с тошнотворным сладковатым привкусом. Горящие глаза…

Мило закричал — и очнулся.

Кто-то тряс его за плечи, настойчивый голос повторял:

— Мило, Мило, что с тобой?

Мальчик ткнул пальцем в тёмного человека:

— Это он... Он... убил меня!

— Мило, что ты говоришь!?

Пани Беата присела перед ним на корточки.

— Мило, малыш, ты здоров? Посмотри на меня. Мило!

Остальные обступили мальчика, загородив от него тёмного человека.

— Вызовите полицию, — попросил Мило.

— Господи, ты весь дрожишь, — причитала пани Беата. — Идём внутрь, я дам тебе водички.

— У парня нелады с головой, — сказал усатый старик. — Надо звать врача.

— Как вы не понимаете, — прошептал Мило. Говорить громче не было сил. Горло саднило, кружилась голова. — Его надо арестовать. Он убил мою бабушку.

Девочка с визором с любопытством таращилась на Мило. Темноволосая женщина взяла её за руку.

— Пойдём отсюда, Власта.

Они быстро зашагали прочь. Девочка оглянулась и постучала себя кончиком пальца по лбу.

Двое прохожих приостановились, спрашивая, что произошло.

Тёмный человек исчез.

— Пустите меня, — всхлипнул Мило. — Пожалуйста! Надо его догнать! Он убийца!

— Тише, малыш, тише.

— Почему ты считаешь, что тот человек кого-то убил? — вмешалась вторая женщина, высокая, худая, с рыжими волосами.

— Мне бабушка сказала. Поверьте, я видел!..

Пани Беата тяжело вздохнула:

— Его бабушка умерла задолго до того, как он появился на свет. Помогите мне!

Вместе со стариком и рыжеволосой женщиной они силой отвели Мило обратно в кондитерскую и усадили за единственный столик в углу.

Тёплый ароматный дух накрыл мальчика, как пуховое одеяло, вселяя ощущение покоя и безопасности. Со стен смотрели фотокопии натюрмортов со сладостями и выпечкой, в подсвеченных витринах лежали не распроданные остатки пирожных, крендельков, пряников. На полках зеркального шкафа позади прилавка выстроились фарфоровые чашки и чайники, расписные бутылочки, вазы, наполненные муляжами фруктов и мучных изделий. Всё было родное, сто раз виденное, и Мило окончательно пришёл в себя. Он понял, что совершил страшную ошибку. Но, может быть, ещё не поздно её исправить?

Мальчик незаметно вытащил из кармана baby-sos! и поднес к губам:

— Мама! Мама! На помощь!

Голосовая команда запустила сигнал тревоги. В информационный центр полицейского управления немедленно поступили сведения о местонахождении браслета. Специальная программа соотнесла переданные спутником координаты с картой города и данными контрольных точек — на мониторах компьютеров тотчас же высветился адрес кондитерской пани Беаты. В радиусе двух километров заработали автоматические камеры слежения. Одновременно включилась видеокамера коммуникатора, транслируя изображение и звук прямо в полицейскую сеть. Если бы он догадался сделать это раньше, то смог бы показать преступника полицейским!

— Я только что видел человека, который убил мою бабушку, — сказал Мило, глядя в объектив камеры, упрятанный в толстый живот пришельца. — У него чёрные волосы, чёрная борода и чёрная куртка. Он не мог далеко уйти. Пожалуйста, поторопитесь!

— Мило, что ты делаешь? — воскликнула пани Беата.

Усатый старик переминался с ноги на ногу. Ему хотелось отобрать у Мило baby-sos!, но он боялся, что его обвинят в нападении на малолетнего.

— Может, оно и к лучшему? — сказала рыжеволосая женщина. — Пусть полиция разбирается.

— Глупости!

Усатый навис над Мило.

— Ложный вызов, — гаркнул он прямо в браслет. — Ребенок не в себе. Тут нужны медики, а не полиция.

— Они все равно приедут, — заметила рыжеволосая.

Старик мотнул головой.

— У них должна быть защита от дураков.

Пани Беата горестно стиснула руки.

— Как же так…

Усатый хотел звонить в неотложку. Женщины его отговорили.

— Лучше связаться с родителями мальчика. Они, безусловно, знают, что делать. Мило, ты можешь назвать свой домашний номер?

Он назвал. Ничего другого не оставалось. Эти люди не хотят слушать. Может быть, хоть мама выслушает?

4.

За окнами была ночь. Внизу, в крохотной гостиной, горел торшер, освещая диван, пару кресел и низенький столик между ними. На столике стояли початая бутылка вина, два бокала и пепельница.

— На ней было платье с блеском, гладкое, как змеиная кожа, и лёгкие босоножки без задников, — говорил дедушка усталым голосом. — В таких далеко не убежишь...

Над гостиной нависала узкая галерея. Весь дедушкин дом был узким и высоким, потому что строителям пришлось втискивать его между двумя соседними зданиями. Случилось это очень давно, два или три столетия назад, но выглядел дом как новенький. Снаружи его хорошо отреставрировали, а внутри возраст жилища выдавала только теснота и тяжёлая массивная лестница, ведущая на второй этаж. Обстановка была современной — никаких часов с боем, облупившихся комодов и горок со старинной посудой. Дедушка поселился в исторической части Кривого Луга, когда вышел на пенсию. Ему хотелось жить поближе к Роще Памяти и оставаться среди людей. Когда Мило с мамой ездили проведать бабушку, они всегда, хотя бы на часок, заворачивали к деду.

Сегодня всё было по-другому. Мама хотела поговорить с дедушкой. Папа отпустил Мило с ней, но заставил дать слово, что на этот раз в Рощу они ни ногой.

Дедушка Юрай сидел в кресле, попыхивая сигаретой. Дым сизой струйкой поднимался кверху, щекоча ноздри Мило. Мальчик лежал на полу галереи, подглядывая за взрослыми в зазор между толстыми балясинами перил. Мама не разрешала дедушке курить в присутствии ребёнка, но сейчас оба думали, что Мило на третьем этаже, в мансарде, крепко спит.

— Ещё одна корпоративная вечеринка, такая же, как другие, — продолжал дедушка. — Девятилетие их треклятой фирмы…

Вера, мать Мило, забралась на диван с ногами и, склонив голову к низкой широкой спинке, слушала дедушку. Мило тоже слушал.

— Трусливый подлец! Охотник до чужих жён! Вот почему он не разрешал сотрудникам приводить с собой пару — чтобы без помех волочиться за подчиненными женщинами.

— Мамин шеф? Ты думаешь, между ними… что-то было?

Вера говорила негромко, вкрадчиво. Мило едва разбирал её слова.

— Ты вообразить не можешь, сколько раз я задавал себе этот вопрос. — Дедушка тряхнул седыми кудрями. — Нет, я не верю! Только не с таким ничтожеством, как Фикер.

Он умолк, глядя перед собой. Сигарета тлела в углу его рта оранжевым магматическим огнём, дым тонко вился в желтоватом сиянии торшера и, выходя за предел светового круга, таял во тьме. Серый зернистый столбик на конце сигареты становился всё длиннее и уже чуть надломился, грозя осыпаться дедушке на колени.

— Папа, стряхни пепел, — не выдержала Вера.

— Я вижу.

Дедушка сердито взглянул на дочь из-под кустистых бровей, таких же, как пепел — тёмных, с белыми завитками. Постучал сигаретой о край пепельницы и снова заговорил:

— У Лидии была подруга, Сюзанна. Ты должна её помнить.

— Только имя, — тихо ответила Вера.

— Эта Сюзанна говорила, что спиртного в рот не берёт, и обещала завезти Лидию домой. А сама напилась в зюзю и уединилась с бухгалтером фирмы в номере наверху. У Лидии было с собой достаточно денег, чтобы взять такси. Она могла позвонить мне. Но вместо этого поехала с Фикером… — дедушка глубоко затянулся. — Думаю, он настаивал. У неё просто не осталось выбора. Лидия дорожила этой работой.

Сигарета погасла, дедушка бросил окурок в пепельницу и раскурил следующую.

— Дай-ка и мне, — попросила Вера.

— Для тебя не слишком крепкие?

— Сойдут.

Она вытянула из пачки белую трубочку. Дедушка щёлкнул зажигалкой.

Мило смотрел, раскрыв рот. Он никогда не видел, чтобы мама курила.

— Первое время Фикер был главным подозреваемым, — дедушка выпустил длинную струю дыма. — Видела бы ты, как он трясся от страха, как юлил, изворачивался, захлебываясь в своём вранье, словно в блевотине... Подонок. Он божился, что высадил Лидию точно в том месте, которое она указала. У ворот какого-то дома. Было темно, и он не запомнил, где это. Дураку было ясно, что он лжёт.

— Да уж! Был за рулем и не знал, куда заехал, — фыркнула Вера.

— Меня взбесило даже не это. Он пытался снять с себя подозрения и переложить на кого-то другого, всё равно на кого, и ради этого готов был походя запятнать доброе имя Лидии. Из его показаний выходило, что после вечеринки она поехала не домой. А куда? К любовнику! Я тогда не сдержался, вмазал мерзавцу как следует. Он хотел подать иск, но я пригрозил, что обвиню его в домогательствах к Лидии. Сказал, что у меня есть свидетели. Он и поджал хвост.

Дедушка криво улыбнулся.

— Ты никогда мне этого не рассказывал, — задумчиво произнесла Вера.

— Ты не хотела слушать, помнишь? Злилась на меня.

— Я была ребенком.

— Ты была права, — дедушка вздохнул. — Я должен был приехать за ней сам, а не полагаться на эту чёртову Сюзанну.

— Ты не мог знать.

— Верно. Не мог.

Оба надолго замолчали.

Дедушка первым докурил свою сигарету. Плеснул в бокал вина.

— Тебе налить?

— Немного.

За окном мелькнула вспышка. По улице прокатились крики, смех, гомон. Мимо прошла шумная компания, и стало тихо.

Мило с трудом верилось, что кто-то сейчас поглощён весельем — без страха и без мыслей в голове. Когда тебе весело, ты не думаешь и не боишься. Мило не знал, сможет ли ещё хоть раз в жизни испытать радость. Ему казалось, что весь мир замер вместе с ним у перил, и сама ночь чутким зверем нависла над плечом, слушая дедушкину историю.

— Полагаю, он остановился где-нибудь на обочине, начал приставать к Лидии. Ей удалось выскочить из машины. Фикер был слишком большим трусом, чтобы погнаться за ней. Поэтому он просто уехал. Удрал.

Мило зажмурился.

Все было не совсем так…

Горячая ладонь легла на бедро. Хотелось вырваться, сбросить с себя эту мерзкую хваткую лапу...

Мило собрался в комок, обхватив руками колени, чтобы помешать рефлекторному сокращению мышц. Но всё равно ощутил под костяшками пальцев сопротивление чужой плоти. Потное лицо. И что-то ещё — твёрдое, гладкое.

— Мои очки... Дура! Ты чуть не сломала мне нос. Выметайся из машины, дрянь поганая! Пошла вон! Живо!

Он просто высадил её посреди дороги, в пяти километрах от города, совсем одну. Ей пришлось идти пешком.

И она почти дошла. Оставалось миновать пригородный парк, днём солнечно-зелёный, приветливый, а ночью жуткий и гнетущий.

— В наши дни, — угрюмо сказал дедушка, — простейший бэби-сос за минуту поднимет на ноги команду быстрого реагирования и приведет точно к преступнику. А тогда был только сотовый телефон с тревожной кнопкой и джи-пи-эс-маячком, чтобы отследить сигнал. Телефон лежал у Лидии в сумочке. Не думаю, что у неё был шанс его достать.

На Мило была тёплая пижама, но тапочки он не надел, чтобы ступать потише, и сейчас у него мёрзли ступни. А дедушка продолжал:

— Затем подозрение пало на двух братьев-иммигрантов. Но полиция не смогла ничего доказать. Тот тип, которого нарисовал Мило, — один из них.

Отсвет далекого фонаря в бешено выкаченных белках. Густая чёрная щетина. Хищно ощеренный рот. Как больно! Нечем дышать...

Мило крепче стиснул зубы, чтобы ни звуком, ни шорохом не выдать своего присутствия.

Почему они не зажгут свет? Неужели они не чувствуют, как зловеще шипит вокруг темнота, как тяжко давит грудь… Мило судорожно вздохнул. Тьма душила его, толкала в пасть ночи — к страшным образам, к боли, к агонии…

Нельзя закрывать глаза, понял Мило. Иначе тьма проглотит его.

— Как он сказал? — дедушка сосредоточенно нахмурился. — Они приехали из страны, где была война…

Он запнулся, припоминая, как дальше, и мама продолжила:

— Их все жалели и давали им деньги. Но они были не беженцами, а наркоманами и ворами.

Дедушка схватился за подлокотники кресла и живо наклонился к Вере:

— Лидия не могла этого знать, а Мило знает. Откуда?

— Может, они рассказали ей о себе.

— Вряд ли. Я спрашивал Мило, он говорит: я просто знаю. Ты понимаешь, что это значит? Он получает информацию не только из памяти Лидии, но и из некоего мирового банка данных. Если представить себе, что деревья образуют своеобразную коммуникационную сеть…

Вера спустила ноги на пол.

— Я слышу возбуждение в твоём голосе, и мне это не нравится. Папа, ты хоть представляешь, что сейчас переживает Мило? Десятилетний ребёнок! В полиции ему не верят. Они сняли копию с рисунка и составили фоторобот, но, по-моему, не сделали ни малейшей попытки разыскать этого бородача, даже после того, как ты назвал им имена. К Мило трижды приходили репортёры. В школе на него показывают пальцем. Он не признаётся, но, мне кажется, видения у него продолжаются. Он всё больше уходит в себя. Думаешь, его рассудок выдержит? Я не хочу обращаться к психиатрам. Но мне страшно, папа.

Дедушка пересел на диван и смущённо обнял дочь за плечи.

— Увези его куда-нибудь. Подальше. На море, к пальмам и обезьянам.

— В разгар учебного года?

— Ничего. Наверстает. Здоровье дороже. Но если хочешь знать моё мнение, — дедушкин голос стал таким же сумрачным, как образы в голове Мило, — надо довести дело до конца. Позволь ему встретиться с Лидией.

— Бруно против. И на этот раз я с ним согласна.

— Твой Бруно самодовольный ретроград. Дай ему волю, он выжжет огнём и мечом всё, что не укладывается в его прямолинейную картину мира.

— Папа, прошу тебя!

— Хорошо-хорошо, — дедушкин голос ослабел.

А сам дедушка сгорбился, спрятав лицо в ладонях, и вдруг глухо застонал.

— Как бы я хотел взять эту ношу на себя… Я говорю с ней, дотрагиваюсь, обнимаю и всё время пытаюсь что-то почувствовать, как чувствует Мило. Жду, что она подаст мне знак, ответит хоть как-нибудь. Но она молчит. За все эти годы я не ощутил ничего. Ничего, понимаешь?

— Я тоже, — вздохом откликнулась Вера.

5.

Зябкий ветерок бродил по школьной спортплощадке, забирался под воротник, покусывал шею и грудь, но Мило и не подумал застегнуться. Они все трое сидели в куртках нараспашку — Мило, Витек и Маркус. Сидели уже минут сорок.

— Ну ладно, мы пошли. Пока, что ли? — Маркус тронул Мило за плечо, прибавив: — Держись.

Как всегда.

Витек просто кивнул.

Подобрали брошенные под ноги рюкзаки и вроде бы нехотя двинулись прочь по утоптанному песку. Шагов через десять Маркус ткнул Витека локтем, тот оглянулся, взмахнул рукой, и оба припустили бегом. Миновали гимнастические снаряды, пересекли футбольное поле, оставив справа здание школы, и часто молотя ногами, понеслись к воротам, за которыми ждал ярко-красный автобус, чтобы развести по домам очередную партию учеников.

Мило низко опустил голову, чтобы не смотреть им вслед. Автобус будет стоять ещё минут десять, а следующий, последний на сегодня, приедет через час. И мама приедет через час. Обычно она забирала Мило сразу после занятий, но сегодня сказала, что задержится. Так почему бы ему разок не прокатиться с друзьями на автобусе? Мило закусил нижнюю губу. К тому времени, как мама соберётся выезжать, он будет уже дома. Пусть увидят, что он в состоянии добраться самостоятельно, и никто его по дороге не съест!

Автобус торчал за оградой, призывно раскрыв двери, будто намекая: "Давай, парень, решайся. Чего ты ждёшь?" Ветер толкал в спину. У Мило вдруг вспотели ладони. Он вскинул голову и весь подобрался, чувствуя себя готовой к пуску ракетой. Ещё миг — он вскочит, как подброшенный, помчится к автобусу, запрыгнет на ступеньку и тяжело дыша плюхнется на сидение рядом с Маркусом и Витеком. То-то они удивятся!

Как всё просто…

Мило болезненно сморщился — и, оторвав взгляд от автобуса, понурил плечи.

Каждое утро мама подвозила его к воротам и, глядя в глаза, очень строгим голосом давала одно и тоже напутствие: не выходить с территории школы до её приезда, не разговаривать с незнакомцами, не отвечать на неизвестные звонки и сообщения. Мило уже знал, что случится, если нарушить хотя бы один из этих запретов: вселенская катастрофа с громом, молнией и обрушением неба на голову ослушника. В прошлый раз, когда он решил просто чуть-чуть побродить по улице, отец кричал так, что стекла в окнах дребезжали, и грозился посадить под домашний арест, если Мило снова вздумает своевольничать. Ему запретят ходить в школу, видеться с ребятами, может быть, даже увезут из города, как советовал дедушка. И его никогда больше не отпустят в Рощу Памяти.

Раньше Мило казалось, что родители не верят ему, потому что не понимают, и если им как следует объяснить — сто раз, тысячу, они изменят своё мнение. Но теперь всё запуталось. Дедушка знал, что Мило говорит правду. И мама с ним соглашалась. Тогда почему они ничего не делают, чтобы разыскать преступника?

Автобус тронулся, поймав окнами солнечный блик, повернул за угол и скрылся из вида.

Со стороны спортивной площадки к школе примыкал лесопарк, куда учитель водил класс Мило собирать гербарий. За оградой местность шла под уклон. Хорошо бы сбежать вниз, закружиться в хороводе с облетевшими берёзами, осинами, клёнами, ощутить их молчаливое участие. Но даже эта маленькая радость была Мило недоступна.

"За что они меня наказывают? Как будто преступник я, а не тот бородатый!"

С досады он ковырнул носком кроссовки песок, взметнув маленький серый фонтанчик, закинул на плечо рюкзак и побрел к школьному зданию.

Одноклассники Мило давно разъехались по домам. Маркус и Витек задержались, чтобы составить компанию другу, но они не могли торчать в школе до вечера.

Старшие ребята жили по другим правилам. Они чего-то дожидались, слоняясь по двору, стояли кучками, переминаясь с ноги на ногу, сидели на скамейках и на ступенях, громко переговаривались и хохотали. Мило был для них мелюзгой, вроде дворовой шавки, которую если и пнёшь, то не со зла, а от скуки. Кто-нибудь мог нарочно зацепить его плечом, удостоить презрительного взгляда и окрика вроде: "Ты что здесь шныряешь, малявка?" Но они не шушукались за спиной и не дразнились вслед, как сверстники.

Немногие в школе знали, что приключилось с ним на самом деле. Пара учителей, несколько ребят из класса. Он был рад, что не успел разболтать о своём озарении всем и каждому, хотя месяц назад едва не бросался под ноги прохожим на улице, лишь бы только выслушали, поняли, помогли. Маркус и Витек верили ему, но они поверят, даже если Мило скажет, что пришельцы на его "соске" ожили и предложили полететь с ними в далекую галактику.

Джо вроде бы тоже верил, однако родители велели ему держаться от Мило подальше и, завидев бывшего друга, Джо смущённо отходил в сторонку. Витек и Маркус устроили Джо бойкот. Остальные... Они знали, что с Мило не всё в порядке. Некоторые видели дурацкий сумбурный репортаж в местной сети, из которого можно было заключить, что десятилетний ребенок влип в историю с мистикой и криминалом. По школе ползли слухи и домыслы. Приходилось делать вид, что всё это чушь, недоразумение, что он самый обычный мальчик, которого интересуют только виртуальные игры, футбол и роботы-трансформеры с искусственным интеллектом, а в это время убийца гулял на свободе. Через полтора месяца Мило исполнится одиннадцать. Он знал: это будет самый ужасный день рождения в его жизни.

— Эй, ты!

На Мило сверху вниз смотрела долговязая девчонка с перламутровыми звёздами на щеках и крохотным лиловым фонариком в правой ноздре. Короткие ярко-малиновые волосы, густо залитые фиксатором, топорщились над головой слипшимися сосульками.

— Тебя там тётка спрашивает с телевидения. Кабельный канал "Невероятные истории".

— Где? — спросил Мило.

— Да вон у леса, где дыра, — девчонка неопределённо дёрнула худым плечом.

Мило оглянулся.

Позавчера ночью кто-то выломал прут в ограде спортплощадки. Отверстие временно затянули проволокой. Но старшие мальчишки уже навострились подлезать под неё и на переменках бегали в парк покурить.

Сейчас по ту сторону забора стояла женщина в светлом плаще и делала Мило знаки.

— Зовёт тебя.

Мило заколебался. Дедушка любил смотреть "Невероятные истории". Там рассказывали о странных событиях, сверхъестественных происшествиях и о людях с необычными способностями — рассказывали серьёзно, обстоятельно. Канал вещал на всю страну. Если они покажут портрет преступника…

— Эй! — девчонка глядела на Мило с любопытством. — Ты что, пришельцев видел?

— Ничего я не видел, — буркнул Мило и, повернувшись к ней спиной, твёрдо зашагал к ограде.

— Ну и придурок!

Мило не обернулся и не ответил.

Вблизи женщина оказалась высокой и крупной. У неё были ярко-красные губы и причёска, как у Мэрилин Монро. Глаза прикрывал затемнённый визор со встроенной камерой.

— Привет, Мило, — с улыбкой сказала она. — Рада, что ты согласился поболтать.

Мило поздоровался.

Женщина сунула ему под нос блестящую визитку с эмблемой телеканала — стилизованная летающая тарелка в обрамлении двух латинских изречений, которые дедушка переводил как "трудно поверить" и "в самую суть вещей".

— Гелена Карличкова, "Невероятные истории". Прости, что пришлось вызывать тебя тайком. Директор школы не дал разрешения на интервью. Твои родители тоже против. Но я думаю, ты сам должен решать. Что скажешь?

Мило опустил глаза. Наигранная весёлость женщины была ему неприятна.

Журналистка почувствовала его сомнения и зачастила:

— Послушай, мальчик, с тобой произошло нечто особенное, нечто потрясающее. Ты не знаешь, что с этим делать. Ты растерян и подавлен. Но есть место, где тебя выслушают внимательно и непредвзято. У нас существует программа "Человек-феномен". Знаешь такую? Целый час в эфире будут говорить только о тебе. Мило, тебя увидит вся страна! Твои одноклассники лопнут от зависти. Только вообрази…

Мило вскинул голову, и она замолчала.

— Я знаю, кто убил мою бабушку. Знаю, как он выглядит. И я знаю, как его зовут.

Женщина присела на корточки, глядя на Мило через прутья ограды. Она больше не улыбалась.

— Бедный малыш... Ты не должен носить это в себе, — она протянула большую загорелую руку с ярко накрашенными ногтями, будто хотела погладить Мило по голове, но не осмелилась. — Мальчик, у нас двадцать два миллиона телезрителей по всей Европе. Если хочешь что-то сказать людям, лучшей трибуны тебе не найти.

— Мы поедем к вас в студию?

Родители с ума сойдут. Но если предупредить, ему ни за что не позволят выступить на телевидении.

Женщина просияла.

— Я знала, что мы поладим. — Зубы у неё были мощные, широкие и совсем не такие белые, как у телеведущих на экране. — Но в студию нам пока рано. Ты знаешь, подготовка телепередачи требует времени. Надо всё продумать, составить сценарий, отснять видеоряд. Да и тебе не помешает собраться с мыслями. Давай для начала запишем небольшое интервью. Ты расскажешь, как всё было, и от этого мы уже будем танцевать. О'кей?

Она выпрямилась.

— Надо найти местечко, где нас не застукают учителя, — журналистка повертела головой. — Давай-ка выбирайся сюда. Сможешь?

Мило кинул сумку в пролом, поднырнул под проволочный барьер, отряхнул колени и вслед за женщиной спустился под полог деревьев. Земля, укрытая ковром палой листвы, мягко пружинила под ногами. Журналистка шагала неуклюже, каблуки ее туфель вязли в слое подгнившей органики.

Углубившись в лесок настолько, что ограда школьного двора пропала из виду за сплетением полуголых крон, женщина остановилась, указала Мило, куда встать, и включила камеру визора.

— Итак, ты вышел из кондитерской и увидел мужчину, который... — Красный рот раздраженно дёрнулся. — Твоему портфелю в кадре делать нечего. Не мог бы ты отложить его в сторонку?

Мило прислонил рюкзак к стволу соседней берёзы.

— И куртку застегни. А то вид у тебя расхристанный.

— Шапку снять?

— Не надо. Простудишься ещё. Смотри на меня. Готов?

— А вы покажете по телевизору портрет убийцы? — спросил Мило.

— У тебя есть его портрет?

— Ну да. Целых два. Один я сам нарисовал, но это так... А второй в полиции составили. Очень похоже.

— Та-ак, — протянула журналистка. — Давай сначала. Ты вышел на улицу, увидел незнакомого мужчину и на глазах свидетелей назвал его убийцей. Почему?

— Потому что он убил мою бабушку Лидию, — Мило говорил это, наверное, уже тысячу раз, но под взглядом сиреневого глазка камеры язык во рту сделался неповоротливым, голос неприятно подрагивал, и мальчику пришлось собрать все силы, чтобы не запутаться в словах. — Это случилось давно, когда мама была ещё маленькой, но его все равно должны посадить в тюрьму, правда?

— Думаю, да. Если он, конечно, виновен.

— Виновен, я знаю!

— Откуда? Кто тебе сказал?

Мило вздохнул. Начиналось самое сложное. Он сосредоточил взгляд на толстой родинке на подбородке женщины. Из родинки торчали два коротких чёрных волоска.

— Когда моя бабушка была жива, они с дедушкой договорились, что не хотят лежать в могилах на кладбище. Они сдали учёным свой генетический материал, а после бабушкиной смерти её ДНК привили молодому ясеню в Роще Памяти. Каждые выходные мы с мамой ездим к бабушке в гости. То есть ездили. И она показывала мне всякие вещи...

— Кто, твоя мать? — нетерпеливо перебила журналистка.

— Нет, бабушка.

— Но ведь она умерла!

— Да, умерла, но её частичка живет в ясене.

— В дереве?

Всё бесполезно. Эта пани с телевидения ничем не лучше других.

Мило посмотрел вверх: обнажённые ветви уныло покачивались на фоне бледно-серого ноябрьского неба. Кое-где сиротливо трепетали последние жухлые листочки. Мило чудилось, что они шепчут его имя. Он прислушался — и безысходное одиночество растворилось в этих мягких баюкающих голосах. Мальчик почувствовал себя увереннее.

Она сама пришла к нему. Она должна понять.

— Мама с дедушкой тоже сначала удивились, — сказал Мило. — Но мы правда общаемся. Иногда бабушка говорит со мной. А иногда показывает картинки. Что происходило, когда она была живой. Но это как сон, понимаете? Ты просыпаешься, и что-то помнишь, как наяву, а чего-то совсем не помнишь. Дедушка думает, она показала мне тех, кто её убил, но это меня напугало, и я всё забыл. Вроде как для самозащиты. А потом, когда столкнулся с убийцей, вспомнил.

— Подожди, ты говоришь "тех, кто её убил". Разве преступник был не один?

— С братом. Дедушка говорит...

— Так это дед назвал тебе убийц?

— Ну да. То есть дедушка сказал, как их зовут. Он знает, потому что их сначала арестовали, а потом выпустили. Кто-то подтвердил, что во время убийства они были в другом месте. Дедушка запомнил их имена, даже записал. Но лица я видел сам. Они тогда были совсем молодые. У младшего ещё борода не росла. Только маленькие такие усики. Как пух. А ещё у него был свежий синяк под глазом. Вот здесь, — Мило потрогал правую скулу.

Женщина молчала. Он не знал, что ещё сказать. Он мог бы легко описать их одежду — скрипучие кожаные куртки, тёмные джинсы и высокие грубые ботинки, какие носят солдаты. Он видел лунные блики на длинном широком лезвии, помнил жгучую боль, когда грубая рука вырвала серьги из маминых ушей, и новый приступ боли, куда страшнее первого, когда её повалили на землю, и носок кованого ботинка вонзился под рёбра, чтобы она перестала сопротивляться… Он мог попытаться рассказать, что было дальше, но ледяной плотоядный ужас, который сопровождал видения бабушкиной смерти, подошёл слишком близко. Ни в коем случае нельзя было пускать его в сознание. Мило сунул руки в карманы куртки и крепко-крепко сжал кулаки.

— Фотографии были в деле, — задумчиво произнесла женщина. Как будто не с Мило говорила, а рассуждала вслух. — При большом желании, твой дед мог их заполучить. Но прошла куча времени, и жил он тогда в другом конце страны, верно? Так откуда же он… Мальчик, люди с возрастом меняются. Может быть, ты ошибся?

— Нет! Я их через тысячу лет узнаю!

— Ладно, не ори. Лучше скажи, кто указал тебе того человека на улице?

— Я же вам объясняю…

— Нет, ты не объясняешь, ты рассказываешь сказки, — рассердилась журналистка. — Мило, у нас серьёзный канал, мы даем в эфир только проверенный материал. Ты должен сказать правду, или передачи не будет.

— Ну почему мне никто не верит! — закричал Мило.

— Потому что ты врёшь! — рявкнула женщина в ответ.

У Мило задрожал подбородок:

— Я не вру!

Журналистка нервным движением взбила локоны пышной причёски и помолчала, успокаиваясь.

— Хорошо. Давай без записи.

Она выключила камеру, сняла визор и опять присела перед ним на корточки. Мило поразили её глаза: очень светлые, а зрачки крохотные, как булавочные кончики.

— Я понимаю, — заговорила она тихо, доверительно, — иногда признание даётся тяжело. Но враньём ты окончательно загонишь себя в ловушку. Даже если ты думаешь, что врёшь очень гладко, всё равно что-нибудь не сойдется. Тебе снова придется врать, чтобы оправдать первое враньё. И так далее, пока совсем не запутаешься и тебя не поймают и не выставят на позор. Давай положим этому конец. Прямо сейчас. Расскажи, как всё было на самом деле.

Мило смотрел в странные глаза женщины, и по его загривку бегали мурашки.

— Тебе станет легче, — уверяла она. — Обещаю, я сохраню твою тайну. А потом мы вместе подумаем, как тебе выпутаться из ситуации. И может быть, у нас с тобой ещё получится хорошая передача.

Женщине было очень неудобно сидеть на корточках. Она говорила и чуть-чуть покачивалась. Если бы кто-нибудь её слегка толкнул, просто ткнул пальцем в плечо, она опрокинулась бы на спину.

В тот момент, когда Мило пришла в голову эта мысль, журналистка пошатнулась, вздрогнув всем телом, и рефлекторно вскинула руку, пытаясь ухватиться за мальчика, чтобы удержать равновесие. Мелькнули пальцы с кроваво-красными ногтями…

Свет дня погас. Мило окунулся во мрак и увидел алые капли, веером разлетающиеся от лезвия ножа.

Гоня от себя жуткую картину, он попятился. В ушах стоял шум — словно на ветру шелестел могучий лес, и в этом шелесте вдруг прозвучало отчётливо и громко:

"Беги, Мило! Беги!"

И он побежал. Не раздумывая. Не пытаясь ничего понять. Направлялся он не к школе — это ему и в голову не пришло, а вглубь леса, под спасительную сень деревьев.

6.

Бежать было трудно. Земля снова пошла в гору, корни деревьев вылезали из почвы, преграждая путь. Мило хватался за них руками, отчаянно карабкаясь наверх.

— Мило, стой! Куда ты?

Один раз он оглянулся: скинув туфли, подобрав юбку и оскалив зубы, журналистка неслась следом, как огромная мосластая волчица.

Слабо взвизгнув, Мило рванул к вершине холма, поскользнулся, ушиб колени, так что искры брызнули из глаз, и снова вскочил.

"Назад!" — грянули небеса.

В самый последний миг впереди, выше по склону, в поле зрения Мило возникли ноги в высоких туристических ботинках и штанах цвета хаки. А потом мальчика подхватило под мышки, вознесло над землёй — и он уставился прямо в лицо тёмного человека из своих кошмаров.

Убийца сбрил бороду и укоротил волосы, хотя они по-прежнему торчали нечёсаными клочьями, как шерсть у бездомной собаки. Но Мило этого не заметил, он видел перед собой только чёрные, по-звериному беспощадные глаза. Сейчас эти глаза насмешливо щурились.

— Ай-ай-ай, — произнёс тёмный человек своим странным хриплым голосом. — Зачем убегаешь? От нас не убежишь.

Мило закричал.

Тёмный человек швырнул его на землю. Мальчику повезло: он упал на мягкую листовую подстилку, и рядом не оказалось ни корня, ни камня, о который можно разбиться. Должно быть, тёмный человек нарочно выбрал для него безопасное место. Он не хотел, чтобы Мило умер сразу.

Громко пыхтя, подоспела женщина.

— Шустрый, как заяц, — выдохнула она.

— Что узнала? — коротко спросил тёмный человек, сверля Мило взглядом.

— Он знает, что вас было двое, — женщина отерла влажный лоб тыльной стороной ладони. — Он всё знает. Но не говорит откуда. Плетёт что-то про бабушку в дереве, которая якобы посылает ему откровения.

— Ничего, — тёмный человек улыбнулся. — Он сейчас всё расскажет. Правда, мальчик?

На секунду он отвернулся от Мило, чтобы взглянуть на свою сообщницу.

— Где твои туфли?

— Пришлось бросить.

— Сходи забери.

— Сейчас. Только переоденусь.

Женщина стащила с головы белые кудри — это оказался парик, на плечи упали спутанные иссиня-чёрные волосы.

Мило крикнул:

— Мама, мама, на помощь!

Тёмный человек резко дернул головой. Женщина расхохоталась. Она подошла к Мило и склонилась над ним, язвительно кривя яркий рот. Длинные, похожие на паклю, пряди свисали к самому лицу мальчика.

— Когда твоя мать привозит тебя в школу, ты ждешь, пока она уедет, заходишь за кустики, снимаешь свою "соску", заворачиваешь в пакетик и суёшь в портфель. Но твой портфель сейчас там же, где мои туфли. А ты здесь. Никто тебя не услышит.

— Ты сам виноват, — сказал тёмный человек. — Рассказал бы все Катаржинке, ехал бы сейчас домой к мамочке. Я детей не обижаю. У меня сынишка, как ты. Но раз так…

Он пожал плечами.

Катаржинка подошла к большой дорожной сумке и, не стесняясь ни Мило, ни своего напарника, начала раздеваться. Скинув плащ и жакет, натянула свитер, с натугой сволокла с мощных бёдер юбку, напялила джинсы, застегнула липучки кроссовок, влезла в скользкую спортивную куртку, салфеткой стёрла с губ помаду и стала совсем не похожа на респектабельную тележурналистку, которая приходила к школе, чтобы повидать странного мальчика Мило. Даже родинка с подбородка исчезла.

— Давай быстрее, — велел женщине тёмный человек. — И портфель спрячь. Да голыми руками не бери, перчатки надень. В сумке есть.

— А я вот так, — весело ответила Катаржинка. Повертела рукой, засунутой в карман куртки, показывая, как схватит портфель через тонкую подкладку, и с хохотом побежала вниз по склону.

Тёмный человек покачал головой ей вслед.

— Самая умная баба всё равно дура.

Пока он смотрел в сторону, Мило осторожно приподнялся на локтях и перекатился на правый бок, чуя, как под давлением напряжённого колена проседает листовой опад. Оставалось закончить переворот, оттолкнуться подошвами — и пусть попробуют догнать… Но тёмный человек был начеку и легким толчком ноги повалил мальчика обратно на землю.

— Твоя бабка был умная, — сказал он. — Умная, красивая. Зарабатывала много денег. Муж у неё был, дочка росла. Зачем она пошла ночью одна через парк? Ты не знаешь?

— У неё не было выхода, — прошептал Мило.

Тёмный человек присел над ним.

— У тебя тоже нет. Но если скажешь, от кого узнал обо мне, я тебя отпущу.

— Не отпустите.

Убийца рассмеялся сиплым лающим смехом.

— Догадливый малыш. Ещё один умник. Какого же чёрта ты потащился в лес с незнакомой тёткой, а?

Он сидел на корточках не так, как его подруга — держался ступнями за землю уверенно, цепко и весь был как влитой. Пошарив за пазухой, он сунул в зубы сигарету, щёлкнул зажигалкой. Закурил не спеша, с наслаждением. Мило он не касался, только смотрел, как коршун, не мигая. Но мальчик не мог шевельнуться. Тёмный человек держал его одним взглядом страшных жгучих глаз.

Он молча курил, поигрывая зажигалкой. Щёлкнул затвором — над газовым клапаном встал лепесток пламени, жёлтый вверху, синеватый снизу.

— Красиво, а? Любишь смотреть на огонь?

Он поднёс зажигалку к лицу Мило.

— Если скажешь, что прошу, я убью тебя быстро, — он усмехнулся углом рта. — Думаешь, это маленькая награда за твою большую тайну?

Пламя двигалось, то вытягиваясь в струнку, то начиная колыхаться из стороны в сторону — голодный зверёк, слепо шарящий вокруг в поисках добычи.

Тёмный человек приблизил зажигалку к левому глазу мальчика. Мило чувствовал жар, но не смел ни отвернуться, ни зажмуриться.

— Знаешь, как лопается от огня глазное яблоко?

Маленький хищник трепетал, чуя запах жертвы. Ветер дал ему подсказку, накренив огонёк прямо к Мило. Стало очень страшно, и инстинкт в мальчике наконец взял верх — он закрыл глаза. Веки изнутри горели красным — словно перед ним извивался не одинокий язычок пламени, а целый костёр.

Огонь медленно рос, с треском и чадом глодая непросушенные дрова. Старый камин в старом доме, пропитанном сыростью и запустением, был затоплен, но почти не давал тепла. За окном хлестал дождь и колыхались мокрые клёны. Человек скорчился на полу без движения. А другой сидел рядом, курил и плакал.

— Где твой брат? — спросил Мило.

Убийца поднял бровь.

— Умер. Десять лет назад. Думаешь, тебе это поможет?

— Ты был там. Ты вызвал скорую, но было уже поздно. Он принял слишком много той гадости, которой вы торговали, и его сердце не выдержало.

Тёмный человек погасил пламя.

— Кто тебе сказал? Кто, чёрт возьми! Отвечай!

Он резко выбросил руки вперед и схватил Мило за горло.

— Эй, Марин! — прозвучал игривый голос Катаржинки. — Может, пацан и правда экстрасенс?

Тёмный человек выпустил Мило и, вскочив, резко обернулся.

— Не смей ко мне подкрадываться! Никогда!

Женщина с хохотком взмахнула зажатыми в руках туфлями.

— Ты что такой нервный?

Мило потрогал шею. Перед глазами порхали огненные мотыльки. Но сейчас тёмный человек не смотрел на него, и Мило снова мог двигаться.

Раздался звук пощёчины и обиженный вой:

— Ты чего-о? С цепи сорвался?

— Заткнись, стерва, не то прибью!

— Заткнуться? — женщина снова рассмеялась — истерическим, визгливым смехом. — И не говорить тебе, что пацан удирает? Ты, Марин, совсем потерял форму…

Последних слов Мило уже не слышал. Он встал с четверенек и бросился бежать по гребню холма, кося глазами вправо — там, внизу, за деревьями, виднелась автомобильная дорога. Косогор был слишком крут, местами обрывист, и Мило никак не удавалось приметить подходящий спуск.

Убийца гнался за ним, глухо выкрикивая угрозы.

Топот и голос звучали всё ближе, но Мило понимал, что если бросится вниз по склону, то непременно разобьётся.

Впереди звонко залаяла собака. Мило увидел извив тропинки и на ней мужчину в длинном пальто, с оранжево-синим шарфом, обмотанным вокруг шеи. Мужчина туго натягивал поводок, на конце которого заходился лаем каштановый спаниель.

— Помогите! — завопил Мило, невольно замедляя бег.

Он успел разглядеть гладкое молодое лицо, белое, как мука, чуть приоткрытый рот и округлившиеся голубые глазки. А потом человек пропал. Скрылся за кустами крушины, волоча за собой рвущуюся с поводка собаку.

— Никто тебе не поможет, — раздалось за спиной совсем близко.

Мило слышал тяжёлое дыхание преследователя и, не оборачиваясь, чуял, что его сейчас схватят.

"Прыгай", — прошелестело над головой.

Мило метнулся вправо, подчиняясь бесплотному голосу так же безоглядно, как в первый раз. Неловко подскочил, пытаясь удержать равновесие на крутом откосе, и кубарем полетел вниз. Стволы, ветви, осколки неба, жёлто-бурый от листьев склон — всё стремительно кружилось и переворачивалось. Дважды Мило больно ударился обо что-то твёрдое, по лицу остро чиркнула ветка. После этого он уже не смотрел по сторонам — крепко зажмурился, сжался в комок, пытаясь защитить руками лицо и голову, и просто летел в неизвестность, навстречу то ли спасению, то ли смерти.

Смерть это сон. Скоро зима. Мы уснём. И будет снег. И будут сны. Там, глубоко, будут птичьи трели, и талые воды, и тепло солнца. Там мы будем вместе, ты и я. Надолго, до весны. Спи, Мило. Смерть это сон.

"Мило! Мило!" — гудит земля.

"Мило! Мило!" — вздыхает ветер…

— Мило, сыночек мой, очнись!

На долгое мгновение в туманном сияющем ореоле Мило увидел лицо бабушки, какой она была двадцать семь лет назад, в своё последнее утро: светлые волосы заколоты на японский манер, глаза подведены стрелками, розовые губы подрагивают в лёгкой улыбке. "Будь счастлив, Мило…"

А потом вместо бабушки появилась мама, как появлялась всегда, стоило ему открыть глаза и как следует проморгаться.

— Господи, Мило, живой!

От мамы пахло теплом и домом. Слух улавливал урчание моторов, деловитые разговоры, шарканье ног и треск полицейских радиостанций, глаза фиксировали вспышки мигалок, движение тёмных фигур, но всё это было далеким фоном, который не имел никакого значения. Мамины руки поддерживали Мило, голос шептал что-то ласковое, и мальчику казалось, что он стал совсем маленьким, мама качает его объятьях, чтобы он уснул, ему уютно и покойно, и с неба льётся тихая мелодия колыбельной. Мило улыбнулся и соскользнул в темноту.

Эти две недели в больнице стали лучшим временем в его жизни.

Мама всё время была рядом. Папа приходил каждый вечер и рассказывал всякие глупости: про то, что на улице опять дождь, хотя давно пора лечь зиме, и про то, что Гаха все-таки ушел из "Теслы" в "Детройт ред вингс".

Однажды папа сказал:

— Когда кончится следствие, мы переедем.

— Куда?

— В другой город.

Мило расстроился:

— Почему? Я не хочу!

— Мне казалось, после всего, что было, ты предпочтёшь оказаться в таком месте, где тебя никто не знает. И потом… Я подумал, нам стоит перебраться в Криво Луг. Там ты сможешь чаще… — отец сглотнул, словно у него пересохло в горле, — чаще бывать с бабушкой. Кроме того, там есть несколько семей, чьи родственники тоже похоронены… живут в Роще Памяти. Ты мог бы с ними подружиться.

— Наверное, — сказал Мило. — Но тут у меня тоже друзья, я не хочу их бросать.

— Как знаешь, — произнес отец.

Кажется, он обиделся.

Мама сжала его руку и руку Мило.

— Подумай над этим, сынок. Тебя никто не торопит.

Когда они с мамой оставались одни, то иногда просто молчали. Это было хорошо — молчать вместе с мамой. Отныне они делили друг с другом причастность тайне, которая для Мило давно стало привычной и необходимой частью жизни, а для мамы перевернула мир…

Мамины глаза до сих пор мерцали удивлением и восторгом, когда Мило, желая сделать ей приятное, заводил речь о своем чудесном спасении. Ей нравилось вспоминать, как шагая к парковке через липовую аллею, она на миг подняла взгляд к тёмным кронам и услышала голос Лидии, сказавший всего два слова: "Мило! Спеши". Потом перед её внутренним взором пронеслось видение школьной спортплощадки и раскинувшегося за ней лесопарка. Мамины уверенность и напор заставили полицейских действовать быстро, и она точно знала, к какому месту следует их привести.

— Как только тебя выпишут, мы обязательно съездим к бабушке. Хорошо?

— Хорошо, — отвечал Мило, и мама счастливо улыбалась.

Несколько раз заглядывали ребята из школы, принося запрещённые врачами колу и шоколад, а вместе с ними смех, гам и добрые вести. Выходило, что в общем мнении Мило больше не аутсайдер, а напротив, молодец и герой, и его с нетерпением ждут. Маркус передал записку от Джо, объяснив, что долго не соглашался её брать, но Джо очень просил, и отказать было нельзя. Джо извинялся за то, что не сможет прийти, и писал, что хотел бы, когда Мило выпишется из больницы, снова быть его другом.

Как-то утром на прикроватной тумбочке Мило обнаружил свёрток в блестящей фольге. Он знал, что внутри, раньше, чем содрал упаковку, и все же надписи и картинки на коробке под фольгой заставили его сердце дрогнуть. Подумалось: как странно! Раньше он прыгал бы до потолка, а сейчас испытал только лёгкое волнение.

Уником был чёрный, матовый, с хромированными вставками. Под раздвижной крышечкой прятался цветной экран, рядом мерцал глазок голографического проектора. Браслет дважды обернулся вокруг тонкого детского запястья Мило. Мальчик защёлкнул застёжку и поднял руку, любуясь обновкой.

Дверь палаты отворилась, вошли мама и папа. Мама сказала:

— Знаю, для дня рождения рановато, и подарок за нами. Просто мы с папой хотели немного тебя порадовать. Нравится?

Мило засмеялся.

Отец с притворной строгостью погрозил пальцем:

— Надеюсь, этот аппарат соответствует вашему статусу, молодой человек? И вы не станете прятать его в портфель или в карман, а будете носить не снимая, как это и полагается взрослому ответственному мужчине? Если когда-нибудь, не приведи господь, ты, Мило, снова попадёшь в беду, я предпочту положиться на полицейскую систему быстрого реагирования, а не на… сверхъестественные силы. Впрочем, — добавил он, криво улыбаясь, — иметь про запас пару волшебных трюков тоже совсем неплохо.

Поздно вечером Мило лежал в темноте, высунув из-под одеяла руку с уникомом так, чтобы свет фонарей за окном, проникая в палату, рассыпался бликами по изгибам и выпуклостям браслета.

На дворе шёл снег, первый нынешней зимой. Рыхлые влажноватые хлопья залепили оконное стекло, спрятав от мальчика деревья больничного парка. Но и не видя он знал — они получили знак, которого ждали. Течение соков в них замедлялось, и голоса, обращённые к Мило, отдалялись, делались вялыми. Однако даже в разгар холодов они не утихнут совсем.

Жизнь конечна, но она никогда не прекращается. Однажды Мило ещё предстоит разобраться в этом парадоксе. А пока он натянул повыше тёплое одеяло, зарылся головой в подушку. Ему тоже пора спать. Завтра будет новый день.

Конец.