Ржавая деталь

Глава 1

Дверь магазина со скрипом уходила в сторону. Этот звук резонировал на кончиках нервных окончаний по всему телу и пробирался все глубже в подсознание, сворачивая его в трубочку. Нестерпимый крик приводил клетки организма в отчаяние, пока к нему не присоединилось легкое бренчание колокольчиков и не перекрыло его.

Стена дождя мешала разглядеть, кто пожаловал в магазин – редкий клиент или обычный зевака. Все что я видел – это маленькая фигурка, медленно толкающая дверь. Вместе с воздухом в магазин ворвалась влага и звуки разбивающихся о тротуар капель.

– Дождь еще не закончился, – разочарованно сказал я.

Несмотря на проведенный впустую день за прилавком, мое настроение не соответствовало погоде.

– Нет, мистер! – подтвердил тонкий голос. – Мама говорит, он похож на конец света и вряд ли когда-нибудь закончится. А вам что, его здесь совсем не слышно? Громко бьет.

– Возраст, – улыбнулся я ребенку. Мое внимание привлекла вещица, что тот держал в руке. – Что у тебя?

Мальчишка виновато показал игрушку, что так бережно укрывал под курткой, но без успеха. Ее тело еще покрывал лак, но вода все же умудрилась попасть внутрь, из-за чего дерево набухло, а сам лак потрескался. В остальном, туловище осталось таким же прекрасным, как и в день, когда оказалось на прилавке. Но была деталь, резавшая без ножа – мальчик держал голову в другой руке.

Прилавок скрывал это – высокий стул, который помогал делать вид, что я разговариваю с покупателями, стоя в полный рост. Сейчас он удерживал меня от того, чтобы упасть перед мальцом на колени. По моему лбу пауком прошелся холодок.

– Как это случилось?

“Что ты с ним сделал?”

Холод отразился и в моем голосе. Мальчишка не понял его смысла, но взрослый наверняка постарался бы укрыть ребенка за спиной.

– Это всё Макс, – оправдывался мальчик. – Мы играли в десантников, и он сказал, что Рядовой попал в место, где его сильно трясло, а потом его самолет упал в море.

Еще один импульс прошел по моему телу, заставив костяшки побелеть, а пальцы вцепиться в ногу. Зубы скрипели от напряжения. Я хотел вдохнуть весь воздух в комнате, но напрасно. Мальчик все еще стоял передо мной, хлопая недоумевающими глазами и едва не срываясь на плач. Под его носом уже что-то блестело.

– Как можно давать подобное в руки ребенка, – шептал я. – На что я рассчитывал, когда снова открывал магазин.

Если мальчишка что-то услышал, то ничего не понял.

Дверь начала обратное движение, и вернулся скрип. Парнишка не повел и глазом, в то время как я испытывал худшую боль в своей жизни.

«Было бы лучше снести эту чертову дверь!»

Малец перебирал ногами, никак не решаясь заговорить.

– Ты хочешь, чтобы я его починил? – прервал молчание я.

– Да, – радостно вскрикнул он, и мы оба глупо улыбнулись.

Просто ребенок, немного пугливый и пристыженный, но невинный, каким он и должен быть. Он проделал невероятный путь для того, чтобы воскресить погибшего друга. Я видел в нем что-то от себя самого – промокший, заплаканный и слишком влюбленный в маленький кусочек дерева.

– Думаю это не займет много времени. Да и тебе надо высохнуть.

– Здоровье превыше всего, – перебил меня мальчик, но почувствовав, что сделал это слишком резко, чуть сбавил голос. – Мама так говорит.

– Моя тоже, – запнулся я. Этот мальчишка показался мне таким знакомым. – Подожди здесь, я найду чем тебе согреться.

***

– Я ведь сказал подождать.

Меня, ожидаемо, не послушали. По всему полу от мальца растекалась вода. В руках он удерживал теперь свою куртку, сжимая ее так крепко, что практически выжал ее досуха. Он походил на листок, терзаемый ветром – такой же хилый и дрожащий.

– Вас долго не было. Я переживал.

Глаза мальчика превратились в два глубоких озера, способных утопить в своих водах неумелого пловца. Их взгляд гипнотизировал решимостью, скрытой внутри. Их не волновал человек, стоящий напротив, и то на сколько лет он старше, они уже видели конечную цель своего визита и отступать не планировали. И все это скрывалось за маской наивности ребенка.

– Хватит, – отмахнулся я. Малец конечно же снова ничего не понял, но спросить не решался. Из недр наваленной кучи хлама я отыскал ему протертый плед. – Лучше ничего нет. Главное, что теплый.

– Спасибо.

В отличии от меня он не стал кривиться от вида пледа, и быстро начинал приходить в себя.

– Как звать?

– Киря.

– А полностью?

Паренёк почесал рукой под носом, но кроме соплей соскрести с него ничего не смог.

– Тогда и я буду тебя так звать. А ты зови меня Коваль.

Киря несколько раз кивнул в знак согласия и поплотнее укутался в плед. Все же холод не хотел отступать так быстро. За окном ничего не говорило о скором появлении солнца. Мальчика следовало отправить домой как можно скорее.

– Под лестницей есть раковина, возьми рядом с ней полотенце, протри голову, а я пока займусь нашей, – «твоей!» – жертвой.

По спине ходили мурашки. Мальчик оценивал каждый сантиметр в комнате и наверняка в глубине души смеялся надо мной.

– А вам тут не тесно? – спросил он, протискиваясь между кроватью и столом. От его вопроса мне стало не по себе, словно ребенок отвесил мне пощечину. – Как вы принимаете гостей?

– Гости у меня бывают не часто. Да и ты не должен был сюда заходить.

Мальчик решил не тесниться и залез на кровать. Грязные сапоги он тоже решил не снимать.

– А что это за место? Вы здесь живете?

– Сейчас это просто моя мастерская. – Назвать ее таковой можно было лишь с натяжкой – небольшая комнатка без возможности развернуться. Достаточно для одного человека, но мало для двух, даже если один из них ребенок. – Но раньше мы жили здесь всей семьей и никогда друг другу не мешали.

– И как вам это удавалось?

– Пока отец работал внизу, в магазине, я с мамой большую часть времени проводил на втором этаже.

Киря быстро нашел, за чем я его послал. Полотенца выглядели не лучше пледа, но его это совсем не волновало. Не глядя, он взял одно из них и резво начал вытирать голову, чем поднял большую часть своих волос. Он сразу стал выглядеть сухим и согревшимся.

– А зачем, вам вторая раковина?

Еще одна пощечина.

“Не твое дело, мелкий!”

– Она для… особых гостей.

Его вопросы раздражали все больше. Никто не должен мне их задавать.

– Но она такая маленькая, и из нее совсем не течет вода.

– Ты прав.

– Тогда для чего она?

– Я ведь сказал, что для гостей.

Мальчик недоуменно мотал головой, но в итоге смирился и с новыми силами вернулся к осмотру комнаты.

Я мог лишь наблюдать. Непонятный страх сковал мое тело и разум. Лишь когда Киря стал подходить к лестнице, ко мне вернулось самообладание.

– Туда тебе точно нельзя.

Я быстро преградил ему путь.

От его растерянности хотелось танцевать, я считал ее своей первой победой, но радость эта длилась не долго.

Щёки мальца быстро наполнились жизнью, а в глазах забегали огоньки. Если до этого он еще чувствовал легкое недомогание, теперь от него не осталось и следа. Он мог найти чем себя развлечь и не поднимаясь на второй этаж.

***

Шейное крепление погнулось и соскочило. Металл потрескался и чудом не лопнул, края изогнуты, и использовать их дальше просто невозможно без необратимых последствий. Деформацию можно заменить, но поломка спровоцирует разрушение игрушки целиком.

Голова осталась невредима, хоть и отдельно от тела. Кое-где сошла краска, а значит повредилась и защитная оболочка. Один подвижный глаз из-за размокшего клея сполз на подбородок. Второму повезло больше.

“Неужели нельзя было прикрыть всю голову целиком?”

В остальном, состояние игрушки было удовлетворительным, только дереву требовался сухой климат, чтобы вернуть былую форму. Я бы занялся головой, пока оно…

– Невероятно! – послышался писк. – Что за чертовщина?

Ряд острых шипов показался из нагрудного кармана. Следом за ирокезом на свет выползла и вся голова целиком. Глазки-бусинки уставились на меня, а деревянные иголки больно вперились в область сердца.

– Говорит по вине друга.

– И ты ему веришь?

– Доказательств обратного у меня нет.

– Ты ему не веришь, – констатировала игрушка.

Каждая ее реплика делала мне больней. Ее голос походил на треск дерева, а слова резонировали с моими собственными мыслями.

– Как он прекрасен.

– Мама подарила мне его на шестой день рождения, – вклинился довольным голосом Киря.

Волосы мальчишки все еще стояли дыбом. Его голова находилась в опасной близости от моих рук, намереваясь ткнуться носом в мое рабочее место. В этом они с игрушкой были чем-то похожи.

– Убралась со стола, мелочь, – бесновалась она. – Этот дьявол точно не хочет, чтобы солдат встал на ноги. Предатель!

Я старался отодвигать Кирю от стола как можно мягче. Он выглядел таким хрупким и беззащитным, что только плед защищал его от опасностей мира.

Мальчик поддался, но не бросил наблюдать за моей работой. Любопытство не оставляло ему другого выбора, кроме как ворочаться вдалеке, выискивая откуда обзор будет лучше.

– Можешь прекратить? – не выдержал я, когда за спиной в очередной раз что-то упало. – Ты мешаешь мне работать.

– А еще долго? – радостно спросил Киря. Его совсем не смутил повышенный голос.

– Если будешь мешать, работа затянется.

– Он этого и добивается, – подала голос игрушка. – Ему не надо, чтобы ты лечил раненого, он издевается над нами. Эй, что ты делаешь?

Увидев игрушку Киря воодушевился пуще прежнего – лучшая награда за нелегкое решение.

– Держи, – сказал я протягивая мальчику ее. – Можешь немного поиграть, только не мешай мне. И… – К сожалению я не смог сдержать дрожь волнения. – Будь с ним аккуратнее.

Мальчик готовился взорваться от нахлынувшего на него счастья. Игрушка мгновенно загипнотизировала его, и остальной мир прекратил свое существования. Все это медленно поднималось к его горлу.

– Ух ты! – воскликнул он и потянулся за куклой. – Я назову его Рекс.

– Я что, похож на собаку? – возмутилась кукла. – У меня уже есть имя, скажи ему.

Ладонь сама собой захлопнулась и прижалась к сердцу. Недоумение окатило мальчика, словно море волной. Меня тоже. Ледяным взглядом я вперился в свою же закрытую руку, не способный разжать ее собственными силами. Тело отказывалось повиноваться.

Подобное состояние продлилось недолго, но возможность снова шевелить конечностями все равно ощущалась как награда. Я будто пробудился от короткого сна.

Протерев глаза, я взглянул на мир по-новому, четче, и вспомнил на чем остановился.

– Рекс подойдет, – сказал я и наконец разжал кулак.

– Он об этом еще пожалеет! – напоследок прокричала игрушка.

Киря ухватился за нее будто собака в косточку и, размахивая ей во все стороны, понесся к единственному углу, который успел изучить – под лестницу.

***

И вот я вернулся к игре в Бога. Подобная идея возникала в моей голове еще с детства, но неуверенность и скромность не давали тогда ей задержаться.

“Как я могу считать себя достойным?” - спрашивал я себя.

Ответ приходил следом, холодный и дождливый, подобно вечеру:

“Никак!”

Крепление нужно сделать новое. Все необходимое и так было уже под рукой, оставался только инструмент, который мне не следовало бросать на втором этаже.

Киря продолжал играть под лестницей. Плеск воды говорил о том, что он нашел себе игру по нраву.

Представляя Рекса в роли водолаза, по моему морщинистому лицу расплывалась улыбка.

Мальчишка с головой погрузился в собственную игру, и я спокойно мог оставить его одного.

Половицы скрипели едва ли не хуже входной двери, переживая не лучшие свои времена. Каждый новый шаг грозил обрушением всей лестницы и, поднимаясь выше, эта угроза только усиливалась.

Я совсем забросил дом.

Когда-то он приютил семью, чьи дети много поколений заботились о нем, невзирая на неудобства. Они благодарили его за крышу и тепло, которое получали, а порой и создавали. Сейчас же, он был вынужден сам просить о помощи.

Киря не обращал внимания на странные звуки издаваемые лестницей, его полностью поглотила игра воды и дерева.

От одной мысли о ней у меня сжималось сердце. Много лет вода не могла причинить моим творениям никакого вреда – я убедил себя в их неуязвимости, пока в магазин не зашел Киря. Он показал какими хрупкими они могут быть при встрече с извращенностью человеческого воображения. Теперь каждая капля, разбивающаяся о крышу магазина, напоминала о распухшем тельце, ставшем более податливым касаниям моих пальцев и лишенном частички своей былой красоты.

Дождь открывался мне с совершенно новой - опасной стороны.

***

– Иди к маме, время открывать магазин, а вам заниматься.

В тот день объятия отца ощущались особенно тепло, казалось ничто не испортит мне сегодня настроение. Дверь мастерской закрылась и он исчез, словно жаркий ветер, оставивший после себя засуху.

Вдалеке послышалось бренчание колокольчиков – пришел первый покупатель.

Второй этаж не был просторнее первого. Из-за отсутствия мебели он хоть и казался длиннее, на деле свободы совсем не прибавлял. В центре пустой комнаты стояла парта, у которой меня уже дожидалась мама. В отличии от меня, ее настроение успело испортиться.

– Чего такой радостный? – Она читала одну из наваленных на столе книг, и казалось, даже не смотрела в мою сторону. – Садись, будем это исправлять.

Целая кипа книг с занудными текстами, не интересными ни острому юношескому уму, ни закостенелому разуму пожилой женщины, лежала передо мной в ожидании. Я потихоньку продумывал варианты, как побыстрее с ними покончить.

– Сверху вниз, по главе, – говорила она скучающе, продолжая перечитывать первую строчку своей книги. – Хотя знаешь… давай по две.

Я не мог отказать, только не ей. Стоя над душой, она никогда не обращала на меня внимания, но и не давала развлечься. В кармане я прятал Плакальщика и мне очень хотелось его достать. Грустный клоун был моим лучшим другом, и я очень рисковал, каждый раз принося его на уроки, где мог играть с ним разве что в своих фантазиях.

Минуты соревновались с часами, а мама все никак не хотела уходить, или хотя бы сменить книгу. За это время она перевернула всего три страницы, но кто точно ничего не прочитал, так это я. Она молча следила за тем, как быстро бегают мои глаза по буквам и с какой скоростью я меняю книги. В тот день я совершенно точно перестарался.

– Я отойду, – сказала она все тем же скучным голосом. – Продолжай читать.

Я проследил за тем, чтобы она зашла в ванную, и не пропустил щелчок замка. Тогда я смог выдохнуть с облегчением – пытка прекратилась, и не важно, что на время. У меня не отложилось ничего из того, что я якобы прочитал, лишь отдельные слова, которые никак не хотели складываться в предложение. Я мог думать только об одном.

Мой друг снова был со мной. День переставал быть серым, а учеба интереснее. У меня появился собеседник.

– Что у нас сегодня? – запрыгал перед книгами Плакальщик. – О нет, только не математика! Там же ничего не понятно, особенно с буквами! Ой ой, она возвращается.

Игрушка прыгнула мне на колени и замолкла. Из ванны вышла посвежевшая мама. Она стала немногим бодрее и веселее, ровно до тех пор пока не подошла ближе.

– Та же страница? – Она посмотрела на меня свысока и сморщила нос. – И куда делась твоя скорость?

Игрушка предательски соскользнула с колен.

– Опять ты со своими игрушками, – совершенно не удивилась мама и даже не разозлилась.

Нет. Она оставалась совершенно спокойной, когда поднимала с пола Плакальщика.

– Ты должен учиться, а не играть с куклами, – странно обратилась ко мне мама - словно говорила не со мной.

Ее выдавало то подобие эмоции, которое она вложила в эти слова, но я не знал, что они значат, до тех пор пока она не ударила меня сжатой в кулаке игрушкой.

Боль пульсировала в щеке, выталкивая по капле густую кровь. Не помню, чтобы я кричал. Мне попросту не хотелось.

“Или я не мог?”

Я забыл как дышать, оставалось только плакать.

– Кто тебя ударил? – спрашивала мама. – Я или кукла?

Я отвечал, что это сделала она, и получал новый удар.

– Кто тебя ударил? – повторяла после удара она. – Я или кукла?

Но я упорно стоял на своем, сколько бы ударов она мне ни нанесла.

В конце концов я просто потерял сознание, а когда решился встать, мама уже была за своим рабочим местом. Я старался двигаться как можно тише, но меня все же заметили:

– Ты его больше не получишь. – Ее голос снова стал скучающим и сухим.

Последующие дни, мало чем отличались, пока однажды я все-таки с ней не согласился, иначе это могло никогда не закончиться. Удары прекратились, но еще долго не исчезали искры перед моими глазами, и реки кровавых слез Плакальщика. Мое лицо болело, а кровоподтеки не давали покоя, мне хотелось плакать, от чего оно жгло все сильнее.

С каждым подобным уроком, она становилась все живее и моложе, но в остальном была стара и дряхла, ворчлива и неприятно пахла. От нее несло смертью, хоть она и подарила мне жизнь.

Только со временем я понял, почему они с отцом практически не пересекались. Они были так непохожи, словно пришли из разных миров, а мне попросту не повезло застрять между ними.

Даже после, ее запах висел на этаже в ожидании моего возвращения, и каждый раз поднимаясь наверх, я словно вновь оказывался на одном из ее уроков, где меня ждут лишь еще одни побои.

Порой легче считать, что у меня никогда не было матери, лишь надзиратель в тюрьме, построенной моими предками.

***

Оглядываясь на воспоминания, я так и не сумел разгадать, что свело родителей вместе.

Я всегда считал, что именно работа их сблизила, и если верить словам отца, первые несколько лет их брака были волшебными. Словно два ростка, они оплетали друг друга все крепче и крепче с каждым днем, пока не расцвел еще один, который и внес изменения в их отношения. Медленно, они стали отдаляться друг от друга, пока расстояние не сыграло с ними свой финальный аккорд.

Мне не стоило оставлять инструмент здесь. Ненужная причина для возвращения. Оно не сулило ничего хорошего, только боль и терзающие воспоминания.

Мастерская матери не пестрела изящностью и полнотой, в сравнении с моей собственной, доставшейся от отца. В отличии от мужа, она не завещала ее сыну, а пожелала оставить неизменной в своих предсмертных словах. Из жадности или беспечности она вообще ничего после себя не оставила, будто и не собиралась никогда умирать.

Инструмент лежал рядом с незаконченной куклой. Уродливой, но в то же время по-своему прекрасной, способной удержать мое внимание. Еще один шедевр.

– Не смотри на меня! – донесся до моих ушей голос страдания и отвращения. – Ты сделал меня такой!

Слышать подобное больно, но терпимо. Она оставалась шедевром, несмотря на то что сама этого не видела.

– Ты не права. Ты прекрасна.

Я бережно подхватил куклу на руки. Рисунок ее лица не был закончен, один сырой набросок, который легко смазывался пальцем. Она словно плавилась от одних прикосновений, но оставалась холодной снаружи и от чего-то мокрой.

– Что с тобой? – забеспокоился я. – Что случилось?

– Тебя давно здесь не было, – сказала она наслаждаясь долгожданным теплом прикосновений, какими бы отвратительными они ни были на самом деле. – Здесь все желает твоего внимания, как и я.

Пахло сыростью, а где-то даже плесенью. Я не был здесь с момента когда начался дождь. Под столом образовалась лужа, но с крыши не капало. Дерево прогнило, но до первого этажа влага не добралась.

Давно следовало этим заняться, нельзя закрывать глаза на собственный дом.

– Я обязательно этим займусь. Но сейчас один из твоих братьев нуждается в помощи. Мне нужно к нему.

– Возьми меня с собой. Мне так не хватает тепла.

“Как и мне! Но каждый раз я получаю от тебя лишь холод! Будет ли сейчас по-другому?”

– Конечно возьму.

Я надеялся, она не почувствует запаха другой игрушки и не расстроится еще сильнее, других карманов у меня не было, но та лишь плотнее прижалась к моему сердцу.

***

Я не сразу понял, что именно не так с мастерской. На первый взгляд ничего не изменилось, но спускаясь ниже, тревога стремительно нарастала. Половицы перестали скрипеть, я двигался плавно, с осторожностью, не слыша каких-либо других звуков.

Глянув под ступеньки, я никого там не обнаружил. С моей стороны было глупо надеяться, что мальчишку удержит простая вода.

“Неужели он ушел?”

– Киря? – насторожился я.

Рядом со станком мальчика тоже не было; детали солдатика лежали на том самом месте, где я их оставил. Поднимись он за мной на второй этаж, я бы заметил, как и наверняка услышал бы потуги входной двери магазина. Этот звук повергал меня в ужас, где бы я ни находился.

Стены дома натужно заскрипели. За окном поднялся ветер, завывающий в скрепах стекольных рам. Дождь усилился, как и мои переживания.

Из шкафа послышался шелест. В двери сохранился просвет, откуда я ощутил на себе тяжелое давление чужих глаз, и несмотря на это, испытал хоть и неполное, но облегчение. Мальчику было бы лучше уйти.

– Ты должен вернуть Рекса.

Из проема послышалось недовольное ворчание.

– Но мне скучно, – затрепетал тонких голосок. – А с ним весело.

– Я дам тебе другую игрушку.

Я поднял куклу над головой и продемонстрировал ее Кире. Меня едва не хватил удар.

– Мне больно, – пропищала кукла и мои пальцы задрожали.

Еще чуть-чуть и я мог ее уронить.

– Прости, – только и смог сказать я.

Мальчишка не сразу решился выйти из шкафа. Его подозрительные глазки бегали по предлагаемой кукле, сравнивая ее с игрушкой, которая находилась у него в руках. Его сомнения вселяли в меня надежду, что с ним еще не все потеряно.

– Хорошо. Рекс и так уже весь мокрый.

Меня снова передернуло. Пальцы сильнее сдавили куклу.

– Больно, – только и успела выдавить она.

В этот раз я себя уже не контролировал. Жизнь решила обернуть пройденный путь вспять, заставив сердце не просто остановиться, а забрать каждый удар, произведенный за полвека существования. Я снова оказался не у руля.

“Как я мог это допустить?”

Кукла упала с тихим стуком, и даже не одним. Какое-то время она продолжала отскакивать от податливого ламината и падать вновь, ударяясь всё новыми уголками своего тельца. Металлический скелет хоть и уменьшал количество отскоков, каждый из них бил молотком в закрывающуюся крышку моего гроба. Следуя за куклой, упал и я сам.

***

– Мистер Коваль!

Киря вскоре оказался рядом, чтобы меня подхватить. Рекс в его руке продолжал с упреком смотреть в невидимое пространство перед собой.

Сознание снова ускользало от меня, и только голос мальчишки не давал мне забыться.

– Мистер Коваль! Мистер Коваль! – причитал он, с каждым разом все громче и отчетливее. – Я его протер. Он больше не мокрый.

Мальчишка тыкал мне игрушкой в лицо, указывая на невидимые точки. Тогда я не до конца понимал, что он вообще от меня хочет. Мысли роились словно мухи над бездыханным телом. Я видел перед собой маму, маленькую и покорную настолько, что она даже показалась мне красивой. И все-равно она отталкивала, одним только своим естеством.

“Нет. Это не она!”

Поднявшись на локтях, я поспешил отыскать на полу куклу. Она не пострадала. Высота в мой рост не могла представлять для нее угрозы, да и на первый взгляд дефектов у нее не прибавилось. Она осталась совершенной.

Киря проследил за моим взглядом и поспешил принести куклу, протерев перед этим от пыли и грязи, нанесенной с улицы.

Мне пришлось отвернуться. Смотреть на нее было невыносимо больно.

– Прошу, забери ее на время. Поиграй. А я возьму Рекса. – Я потихоньку начинал приходить в себя. – Надо поскорее закончить работу над солдатиком, твоя мама скорее всего места себе не находит.

Киря немного погрустнел.

– Хорошо, – выдавил он.

Своими перепадами его настроение напоминало парк аттракционов, где каждый поворот вёл либо к резкому подъему, либо стремительному падению. Услышав о матери он остался не в восторге.

– Маленький дьявол, – заверещал Рекс едва оказавшись у меня. – Настоящий изверг. Знаешь, что он делал, когда ты ушел? Убедившись, что меня так просто не утопить, он переключился на более насильственные игры. До сих пор не понимаю, как моя голова выдержала, зато представляю, что случилось с бедным солдатом. Не завидую я моей сменщице.

– Ничего с ней не случится, – успокаивал я себя. – И вообще, виноват кто-то другой. Этому мальцу пришлось промокнуть до нитки, чтобы принести игрушку ко мне. Он им по-настоящему дорожит.

– То-то он не задумывался, когда ты предложил ему меня взамен.

Я больше не хотел его слушать. Меня ждала работа.

***

Вторую куклу Киря назвал Би-Би. Ребенок. Никакой фантазии. Никакого стыда. Делает, что хочет и когда хочет.

Он снова скрылся за лестницей, подальше от моих глаз. Я не был удивлен, что ему понравилось то место, две раковины и правда необычное зрелище для дома, где с трудом уживалось больше одного человека.

Я и сам любил проводить там время. Этот уголок я изменил самым первым, а раковина стала моим первым самостоятельным творением.

Теперь каркас куклы, можно было подправить. Аккуратно, нежно, с заботой.

Именно такая работа испортила мне зрение. Глаза человека попросту не способны долго выдерживать подобное напряжение. С опытом сохранять сосредоточенность легче не становилось, но я старался, отставляя жалость в сторону.

С Би-Би мальчишка затих. Подобная тишина раздражала не меньше.

– Что-то пацан притих, – огласил мои мысли Рекс. – Это опасно.

– Сам знаю.

В мастерской оставалось множество мест, где ребенок может навредить себе, или что еще страшнее – навредить моим шедеврам.

– Киря? – не выдержал я.

Мальчик прискакал ко мне на одной ноге, одетый в комбинезон, украденный из шкафа. С ног до головы его покрывала краска, а из сдавливаемого им кулачка виделся край кисточки.

– П-п-почему ты… прискакал на одной ноге? – неожиданно начал заикаться я.

– Серьезно? Это интересует тебя больше? – возмутился Рекс.

Мальчик взглянул на ногу, словно забыл, что с ней что-то не так.

– Я наступил в краску, – радостно доложил он, не чувствуя будто сделал что-то неправильно.

Извиняться он тоже не собирался.

– Но где ты ее взял? – забеспокоился я.

- Под лестницей.

“Где же ей еще быть?”

Как глупо было забыть, что краска находится рядом с раковинами. Моя ошибка, и только моя. Я не мог винить ребенка за то, что он относится к окружающему миру немного иначе.

– А что он сделал с куклой? – нашептывал Рекс.

Но в этот раз я был готов к удару и стойко готовился его принять.

– Что ты с ней сделал? – повторил я слова игрушки.

И хоть я говорил спокойно, напряжение гуляло по всему моему телу.

– Она была такая страшная. Я решил ее исправить.

Невзирая на боль в груди, я бросился к раковинам. Пол устилала беспросветная пелена из газет, и кое-где виднелись островки, испачканные краской. Мальчик оказался не глуп.

Би-Би лежала на единственном белом клочке бумаги. Она была прекрасна, как и раньше, для меня ничего не изменилось, только теперь ее красота перестала быть внутренней, ее мог оценить каждый.

– Я прекрасна, – удовлетворенно вздохнула кукла.

– Так было всегда.

– Я так красива, – не прекращала нахваливать себя она.

Ее взгляд упирался в потолок, где она никак не могла найти свое отражение.

Я знал, что не смею к ней прикасаться. Краска не могла застыть так быстро. Малец проделал прекрасную работу, этого нельзя было отрицать. Он сделал шедевр еще прекраснее, но вместе с тем и осквернил его – своими идеями, своим незрелым видением. Несостоявшийся художник никогда не улучшит работу мастера.

Вода смоет то, чего там быть не должно, очистит от недостатков, хоть и не все они захотят сходить добровольно. Как бы сильно я ни давил на куклу, Би-Би продолжала кричать о своей красоте, не замолкая даже под струями воды, позволяя той свободно затекать внутрь.

Я также позволил этому случиться. Меня не волновала дальнейшая ее судьба. Ее речь быстро превратилась в простое бульканье, и оно заставило меня смеяться.

Где-то вдали плакал ребенок. Эмоции победили его, но в отличии от меня он не наслаждался поражением. Кисточку он бросил на стол. Как и я, он любил то, что создал, сумел оценить красоту там, где она не очевидна. Но несмотря на это, его работа не была лучше подделки, а его умения не шагнули на уровень выше дилетанта.

– Больше никогда так не делай, – пригрозил я мальчику куклой.

Самому мне стало намного лучше. Вернулась забытая легкость, которая приходила, когда я брал в руки инструмент. Подобного я не испытывал все с той же смерти родителей. Цвет искусства, ушедший со смертью отца, и ярость жизни, забытая со смертью матери, вновь вернулись, стоило мне довести ребенка до слез. Они смыли с меня клеймо неудачника, ведь кому-то стало хуже.

Мне хотелось вернуться к работе. От деталей остался лишь пазл, который следовало собрать.

***

Киря не прекращал плакать. Он наверняка чего-то этим добивался. Он был не по годам упертым, и я понимал, что слезы могли вообще никогда не прекратиться.

– Ты больше ее не получишь.

Я хотел убедиться, что мальчик меня правильно понял. Это казалось важным.

– А можно хотя бы Рекса? – сквозь слезы говорил он.

– Я ни за что к нему не вернусь, – отрезала игрушка.

– Нет, – ответил я.

Мальчик с новой силой возобновил плач.

Я больше не мог этого слушать. Злость долго копилась внутри меня и теперь она била через край. Я медленно тянулся за молотком на верхней полке, но наткнулся на нечто совершенно иное.

Еще одна игрушка, поменьше, не больше указательного пальца, что не соответствовало моим воспоминаниям о ней, но тогда весь мир казался мне намного больше.

“Что ты там делал? Почему я не нашел тебя раньше?”

Пыльная. Маленькая. Беззащитная. Ее пугала одна возможность ощутить на себе чей-то взгляд.

– Верни меня обратно! – вопила она.

– Стоит прислушаться, – согласился с игрушкой Рекс.

Но с другой стороны на меня смотрел заплаканный малец. Он уже успел заметить новый предмет в моих руках, а потому тихо стоял в ожидании моих дальнейших действий.

– Какая наглость, – подметил Рекс. – Он и с ним что-то сделает. Это существо не знает, как вести себя с произведениями искусства. Кто-то должен его научить.

Мне эти мысли были не по нраву. Без рыданий работать куда легче, пусть даже он снова откроет кран, не имело значения. Главное – закончить работу.

“Когда его начнут искать? Когда заметят пропажу?”

Мне хотелось рискнуть еще раз. Краем одежды я протер старую игрушку от пыли. Она была так же прекрасна, как и десятилетия назад. Одна из лучших папиных работ.

“Как я мог забыть о ней?”

Я никогда не задумывался над тем, что отец мог тогда ее спрятать. Быть может я и вовсе его не знал.

“Что же на самом деле он ко мне испытывал? Было ли ему до меня вообще какое-либо дело?”

Снова боль в пальцах. Я их не контролировал, они хотели боли. Рука покраснела. Она не хотела разжиматься. Их воля оказалась сильнее.

– Мистер Коваль? – окликнул меня Киря.

Он снова помог мне вернуться к реальности.

– Все хорошо, – выдохнул я. – Держи. Но будь с ним аккуратен, он уже не такой крепкий, как раньше.

– Да я крепче любого человека, – снова подала голос игрушка. – Уж точно крепче этого мальца.

– Не сомневаюсь, – краем рта улыбнулся я ей.

Мальчику не терпелось начать новую игру. В его голове уже зрела идея, куда подойдет клоунский наряд игрушки и приклеенные к ее рукам кегли.

Я назвал ее Плакальщиком из-за лица застывшего в агонии, вместе с реками слез. Смотреть на них само по себе было трудно, а улыбнуться игрушке в ответ, так вообще невозможно. Это был самый грустный клоун на свете, но именно он скрасил мне детство.

Киря же пребывал в восторге. Он смеялся и прыгал от счастья, лишь раз взглянув на него. Неподдельная радость переполняла его каждый раз, когда он держал в руках игрушку.

Я словно видел собственное отражение, но не того, кем был в его возрасте, а того, кем стал сейчас.

“А каким ребенком был я? И почему я не помню себя таким счастливым?”

Я не справлялся с грустными мыслями и, как следствие, с работой. Всего один шаг отделял меня от того, чтобы отпустить мальчишку домой, но я не торопился этого делать. Краем глаза я наблюдал за тем, что он там делает, как играет с моим старым другом, и сам невольно задумывался:

“А как бы я с ним играл?”

“Запускал бы в него пузырями, чтобы они лопались о кегли? Или представлял как он легко ими жонглирует? Было бы мне так же весело, как мальчишке? И так ли ему на самом деле весело? Почему он пришел ко мне один? Где его мама?”

Солдатик также никак не выходил у меня из головы. Я часто вспоминал женщину, купившую его. Резкие черты лица не делали ее строгой, скорее утонченной, а ее натуру – заботливой. Другая бы не зашла в подобный магазин, чтобы купить сыну игрушку. Большинство матерей идут туда, где игрушки лишены индивидуальности и заслуженной любви, ведь их делают машины, но она пришла именно ко мне.

Тогда я позволил себе представить начало наших отношений, затем женитьбу и немногим дальше – совместную жизнь. Совсем как у родителей. Но моим мечтам не суждено было воплотиться – у нее уже был мужчина, ради которого она и зашла в мой магазин.

“Хотел бы я, чтобы этот мальчик стал моим сыном? Решился бы?”

Я не скрывал, что смотрю на мальчика с интересом, никто не мог меня за это осудить, мы были совершенно одни. Как и я, он давно перестал следить за временем. Дождь легко вводил в заблуждение, и часы потеряли свои световые ориентиры. Солнце еще не скрылось за горизонтом, а ночь уже заполняла небо.

Мальчишку до сих пор не ищут.

“Как такое возможно? Неужели всем на него плевать? Почему я должен о нем заботиться, если он не нужен собственной матери?”

Киря тоже не переживал. Его куртка еще не высохла, но уже была на нем. Ему было в ней комфортнее, да и дрожь давно ушла, вместе со стуком зубов. Он выглядел куда здоровее.

Малец заметил, что я смотрю на него с непонятным юному разуму вожделением. Улыбнувшись в ответ он постарался отвлечься от нарастающего напряжения, но все же время от времени продолжал посматривать на подозрительного взрослого. Опасность стала настолько очевидной, что ее чувствовал даже незрелый ребенок, который все равно не понял, что она означает.

– Давно пора, давно пора, – запрыгал вокруг инструмента Рекс.

Как удобно тот лежал в руке, и как просто им было управляться. С его помощью требовались минуты, чтобы починить куклу, которую мальчик сломал или еще сломает.

Даже сжимая рукоять что есть мочи, ничего не упиралось в мягкие ткани и не причиняло боли. Инструмент становился продолжением руки.

– Вы закончили? – с надеждой спросил мальчик.

Киря уже оказался на ногах и заглядывал мне за руку. Он хотел поскорее увидеть, что стало с его другом, но я закрывал обзор. Ему не на что там смотреть. Он не был достоин это увидеть.

– Я задумался, – встряхнулся я, отгоняя злые мысли. Мне хотелось вернуться к работе. – Можешь посмотреть, осталось совсем немного.

– Какой ты все-таки слабак! – залаял Рекс.

– Ты и правда как собака, – с насмешкой сказал я.

Мне наконец удалось дать отпор надоедливой игрушке. Та безвольно опустилась на стол, как ей и подобает, и больше не подавала признаков жизни.

После этого, в помещении стало заметно тише – дождь постепенно иссякал.

– Ничего я не похож на собаку, – возмутился Киря. Он думал, я обращался к нему.

Я не подумал, что произнес это вслух. Сердце бешено застучало от волнения, заменив собой звуки дождя. Гул продолжился.

– Я н-не тебе, – снова заикался я.

Хотелось вырвать себе сердце, лишь бы стук прекратился.

– Это ваши воображаемые друзья, да? – снова радостно заговорил мальчонка. – У меня они тоже есть. Целая куча.

– Откуда они у такого… энергичного ребенка? Разве ты не ходишь в школу?

– Нет, родители говорят, она мне только навредит. Пустая трата денег, они говорят.

Я смотрел на мальчика с сожалением. Мы действительно похожи.

– Мои родители считали точно так же. В особенности мать. Вот эти маленькие копии людей и есть мои друзья.

Рекс лежал ближе всех. Острый, грубый, не лучшая моя работа, но совершенно точно один из лучших друзей, которые у меня когда-либо были. Его глаза отвечали мне взаимностью, и это успокаивало. Мне хотелось держаться за него вечно.

Я не сомневался, что Киря понимает испытываемые мной чувства, но сказать ничего не мог. Как и я, он смотрел на поломанного солдатика, и к глазам его потихоньку подступали слезы. Видеть друга, изувеченного до неузнаваемости, болезненно – особенно для ребенка.

– Давай наконец починим этого солдата, – тихо сказал я, обращаясь только к мальчику.

Голова легко встала на место, металлические скобы соединились друг с другом и больше не собирались отсоединяться. Бесформенная игрушка быстро приобрела черты живого и красивого. Я был уверен, что не один вижу это воскрешение.

***

Едва солдатик открыл глаза, они наполнились страхом, и смотрели на мальчика, который готовился заплакать.

– Нет! Не подпускай его ко мне! – срывала голос игрушка. – Это все он! Он со мной это сделал!

– Рядовой! – радостно воскликнул Киря.

Он потянулся за игрушкой, но крепкая рука его остановила.

– Что он сделал?

Я говорил холодно, беспристрастно. Мне было все равно, что мальчик меня слышит, он уже знал о причуде, сохранившейся с детства. Меня заботила только судьба моего творения.

Солдатик повернулся ко мне с трепетом и облегчением. Я был для него спасителем.

– Он бросал меня об асфальт, хотя под окнами находилась мягкая клумба. Специально целился в лужи, пытался закинуть меня в одну из них, и в итоге преуспел. Мало того, что вышло у него не с первого раза, так он еще и не остановился на достигнутом. К десятому броску я почувствовал, как хрустит моя шея. Дальше мир потух, будто кто-то перемкнул выключатель и разом погасли все лампочки.

Несмотря на сдержанный внешний вид, меня раздирали эмоции. Злость смогла очистить голову лучше тишины. Я видел, что должен сделать и как поступить. И все же передо мной был человек, а людям положено давать шанс оправдать себя.

– Тебе есть, чем ему возразить?

Я больше не говорил с ребенком. Я видел варвара, надругавшегося над тем, что мне и ему дорого, а это переходило любые воздвигнутые мной рамки. Только глупец решит пойти против самого себя лишь потому, что такова его бездумная натура.

– Простите, я не знаю, о чем он вам сказал.

– Всё ты знаешь! – не выдержал я, говоривший до этого напряженным, но тихим голосом.

Нервы мальчика тоже сдавали, и не было рядом с ним родителей, чтобы утешить.

– Я не знаю! Простите! – бил меня по фартуку Киря. – Он все врет! Я бы никогда ничего плохого ему не сделал!

– А кто тогда? Хочешь сказать, что он врет? Солдат, лишенный головы? Стал бы он врать?

– Это не я! Это все Макс!

Мальчик ухватился за истину, которую знал, и всеми силами пытался донести до взрослого, угроза от которого стала не просто ощутимой, но и прямо-таки явной, даже ему.

– Ты сказал, у тебя нет друзей!

Я смаковал эти слова так долго, как только мог, растягивая каждый слог словно жвачку. Долгое время они формировались, прежде чем выбраться наружу. Как часто я говорил их перед зеркалом, репетируя этот момент, и вот у меня появилась возможность ими воспользоваться.

– Ты ведь понимаешь, что друзей у тебя попросту нет? Все, что они якобы делали, сделал ты сам. Ты совершенно один! И один ты тут останешься!

Я и не заметил, как солдатик вновь оказался на столе, а его место заменил инструмент. Как я и думал, его вес совсем не ощущался в руке. Одно мимолетное движение, и снова заиграли колокольчики.