Рубикон

Глава 1

Рубикон

«Мёртвых бояться не стоит – стоит бояться живых».

Альберт Георгиевич Лисицкий всегда произносил эту фразу, когда его спрашивали, не страшно ли находиться рядом с трупами. Любой судмедэксперт мог подтвердить эти слова. И когда вечером двадцать восьмого декабря его жена вернулась домой, в голове Альберта, словно заевшая пластинка, завертелось: «Мёртвых бояться не стоит», «Мёртвых бояться не стоит», «Мёртвых бояться не стоит» …

28 декабря

Альберт сделал шаг назад.

Холод сковал его руки и ноги, не давая возможности бежать, крик острым осколком застрял в гортани.

Перед ним, в дверном проёме их небольшого домика на окраине Октябрьска, стояла его жена Катя. Распахнутая настежь шуба с проплешинами грязного, слипшегося меха походила на дохлого пса, подобранного с дороги; белая блузка и чёрная плиссированная юбка превратились в мокрые тряпки неопределённого цвета; рваные колготки и сапоги покрывало жидкое месиво из снега и грязи.

Его мозги, привыкшие постоянно подмечать мелочи, усиленно заработали, выкладывая наблюдения протяжным голосом его преподавателя по патанатомии Вениамина Исааковича: «Прошу обратить внимание, уважаемые слушатели, на бледный, слегка синюшный окрас кожи лица. Здесь мы наблюдаем лёгкий цианоз, один из признаков асфиксии. На шее – ссадины, кровоподтёки овальной формы, что явно указывает на удавление руками».

Катя неуклюже шагнула вперёд, подавшись всем телом вслед за негнущейся ногой. Голос в голове Альберта тут же сообщил: «А это, уважаемые слушатели, так называемый “rigor mortis” – трупное окоченение».

Альберт заглянул в холодную пустоту раскрытых глаз своей жены.

«Отметьте также подсохшие склеры и роговицы, пятна Лярше, кровоизлияния в конъюнктиву», – самодовольно закончил Вениамин Исаакович.

В том, что Катя, с которой он прожил бок о бок пятнадцать лет, безвозвратно мертва, Альберта убедили её кисти. Доли секунды он трусливо пытался себя обмануть, что на Катиных руках – её любимые длинные, по локоть, перчатки, но судмедэксперт взял в нём верх. Это были трупные пятна. Кровь, которую не перекачивало мёртвое сердце, и лимфа постепенно опустились вниз, образовав “livores mortis”. Альберт несколько раз видел самоубийц, найденных в петле через сутки или двое, – у них точно так же под силой гравитации жидкости опускались в руки и ноги из-за вертикального положения тела.

В иссиня-чёрной правой руке Катя держала мёртвую заячью тушку.

Она открыла рот, но оттуда не вырвалось ни звука – мёртвые лёгкие не могли качать воздух. Она разжала руку, и заяц с глухим стуком упал на пол.

Ещё шаг назад, и спина Альберта коснулась стены. Он вздрогнул, словно его обдало холодом. Он понимал, что если его мёртвая жена сделает ещё хоть шаг в его сторону, он закричит. Завизжит, как свинья на бойне. Она, казалось, чувствовала это и стояла, не двигаясь. Затем повернулась влево и заковыляла в направлении спальни. Проходя мимо детской комнаты, где спал их сын, четырёхлетний Генка, Катя остановилась. Повернувшись лицом к двери, она некоторое время стояла, медленно покачиваясь, будто находилась по шею в воде. Потянулась чёрной рукой к ручке, замерла.

Альберт заставил себя сделать несколько шагов в её направлении. В голове до ломоты пульсировала артерия, готовая лопнуть в любой момент. Внутри него страх перед ожившим мертвецом боролся с ужасом от того, что собирался сделать этот мертвец.

Катя опустила руку. Неуклюже повернулась и двинулась дальше к спальне. Надавила на приоткрытую дверь. Альберт почти слышал, как скрипнули, разгибаясь, мышцы её руки. Дверь распахнулась, и тело погрузилось в сумрак комнаты.

Альберт медленно, шаг за шагом, приблизился к темнеющему проёму. Ему казалось, что вот-вот из темноты выскочит мёртвая жена и вцепится ему в горло, как в каком-нибудь пошлом фильме про оживших мертвецов. Его никогда не впечатляли подобные ленты – мертвецов он видел сотнями по долгу службы, – но теперь весь его скепсис растворился. Он каждой клеткой своего организма ощущал присутствие чего-то необъяснимого и противоестественного.

Свет из коридора растёкся беспомощной кляксой по полу спальни – остальное тонуло в сумраке. Прижавшись к стене, Альберт протянул руку, чтобы нащупать выключатель с той стороны, каждую секунду ожидая, что его кисть схватят холодные, жёсткие пальцы. От бешеного стука сердца становилось тяжело дышать, в глазах расплывались тёмные пятна. Наконец он наткнулся на выключатель. Зажёгся свет.

Она лежала одетая в кровати, на своей половине супружеского ложа поверх покрывала. Под сапогами по розовой ткани растекались грязевые разводы. Невидящие глаза уставились в потолок. Набухшие кровью руки лежали – правая поверх левой, – на солнечном сплетении. Грудь, прикрытая грязной блузкой, не вздымалась.

Альберт приблизился к телу. Его сердце усилено качало кровь, и, казалось, в любой момент, тахикардия перейдёт в фибрилляцию желудочков, и он рухнет тут же, рядом со своей женой. События были настолько нереальными, что попытки хоть на секунду задуматься о происходящем тут же утопали под накрывающей его волной неверия. Насколько велик шанс, что учёный вдруг осознает, что законов физики не существует? Насколько велик шанс, что какой-нибудь сектант выяснит, что придуманный им же божок существует? Ноль целых ноль десятых. Так почему же он, человек каждый день видевший, что смерть – это навсегда, насовсем, вдруг сталкивается с обратным?

Стоя возле кровати, он делал плавные, глубокие вдохи, задерживал дыхание и медленно выдыхал. Сердце постепенно успокаивалось. Почувствовав, что не умрёт здесь и сейчас, он, наконец, осознал то, что в этом коротком адском маскараде не успел осознать. Он рухнул на колени возле кровати, схватился за мёртвую кисть и, уткнувшись в простыню, разрыдался. Через несколько секунд он почувствовал лёгкое пожатие и отпрянул, выдернув руку из холодных пальцев, будто из корзины со змеями.

Чёрные пальцы сжимались и разжимались, словно их хозяйка решила немного размять кисти. Альберт отполз на четвереньках к двери. Встал. Открыл рот, чувствуя, как нехотя размыкаются пересохшие губы. Провёл по ним языком. Хотел позвать Катю, но закашлялся. Попробовал ещё раз.

– К…Катя.

Тело не пошевелилось.

– Катя.

Дёрнулись пальцы.

– Родная, что… что с тобой случилось?

Рука сдвинулась в сторону.

Он попытался представить себе, что находится в секционной своего родного БСМЭ[1], нарисовал в голове картину. Вот он – успешный судмедэксперт, мнение которого за годы работы для многих было определяющим. Немного располневший к своим сорока восьми, с густой, но почти седой, шевелюрой – Катя, которая была моложе его на восемь лет, говорила, что это только придаёт внушительности. На носу квадратные очки, которые он надевает только на работе. Халат, перчатки. Всё готово к секции. На столе тело. Не первое и не последнее – очередное.

Стало немного легче. Он медленно приблизился, глубоко дыша.

Тело лежало неподвижно, как и положено трупу.

Альберт склонился над телом и забормотал, словно надиктовывая лаборанту:

– Механическая асфиксия от сдавления органов шеи руками – дугообразные и полосовидные ссадины, овальные кровоподтёки на коже боковых поверхностей шеи… – Он чувствовал, как его собственное горло сжимают холодные руки ужаса. – …четыре слева, пять справа, с очаговыми кровоизлияниями в подкожно-жировую клетчатку и мышцы шеи, кровоизлияния в кожу лица, в соединительно-тканную оболочку глаз, под плевру и эпикард…

Он не мог продолжать. Какой-то ублюдок удушил его жену, а она… она вернулась домой…

Чтобы отвлечься от последней мысли он попытался определить время смерти. Тело находилось на улице, поэтому выяснить точное время в домашних условиях было невозможно. Замер температуры был бессмыслен, определение степени трупного окоченения при том, что труп передвигался, – тоже.

Он нажал пальцем на трупное пятно на предплечье. Место нажатия побледнело. Альберт засёк время на часах, наблюдая, как светлое пятнышко вновь наполняется фибринолизной кровью.

На восстановление цвета ушла около пятидесяти секунд. Это означало, что Катя была мертва уже как минимум часов восемь.

Часы над комодом показывали пол-одиннадцатого вечера. Из дома она ушла около одиннадцати утра – к подруге Оксане попить чаю. Вот только в восемь вечера Оксана сообщила Альберту, что Катю она сегодня не видела и никаких совместных планов они не строили.

Он взглянул на лежащее тело. Медно-рыжие волосы, которые Катя никогда не любила заделывать, грязь и вода окрасили в чёрный. Невидимый скульптор истончил и заострил и без того тонкий, чуть вздёрнутый, носик, и грубо выделил скулы, стесав милую припухлость Катиных щёк. Смерть уколом ботокса спрятала морщинки.

– Куда же ты ходила? – пробормотал Альберт.

Тело тут же дёрнулось, словно через него пропустили слабый ток, и снова замерло.

Альберт отшатнулся. В голове мелькнула мысль, от которой завибрировали внутренности и затряслись руки. Мысль безумная, но…

«Не безумнее пришедшего домой трупа».

– Ка… – Он замолчал. Горло сдавил спазм.

Голова чуть повернулась в его сторону.

– Катя, ты меня понимаешь?

Голова чуть дёрнулась.

Вздрогнув от пробежавшего между лопаток холода, Альберт добавил:

– Если ты понимаешь меня, подними руку.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом левая рука рывком приподнялась с кровати и застыла в этом положении.

Альберт шумно выдохнул. Ноги, будто лишённые суставов, предательски дрожали, готовые в любую секунду уронить держащееся на них тело. Слёзы бесшумно текли из глаз, а в горле клокотал крик.

– Ма-а-ам, – раздался капризный голос из соседней комнаты.

Альберт вскинул голову.

Генка. Наверное, приснилось что-нибудь неприятное, он проснулся и позвал маму. Вполне естественный рефлекс. После того, как он стал спать отдельно, Генка время от времени ночным криком требовал, чтобы мама пришла и приласкала его.

Мама.

Труп двигался, сбивая в ком грязное покрывало и простыню. Вот тяжёлым бревном поднялась вверх рука, вот почти с ощутимым скрипом согнулось колено, вот конвульсивно дёрнулась голова.

Мама реагировала. Казалось, тело было готово подняться и побежать в соседнюю комнату, чтобы успокоить ребёнка.

– Нет, пожалуйста, не ходи, – в отчаянии простонал он. – Я успокою его. Пожалуйста, не ходи.

Движения замедлились, а затем прекратились вовсе.

Альберт выскочил из спальни и открыл дверь в детскую.

– Иду, Ген, всё в порядке.

Он осторожно, на ощупь, прошёл по комнате и приблизился к кровати. Присел на матрас.

– А где мама?

– Мама ещё не пришла, – машинально пробормотал он.

Ложь.

– Почему? – плаксиво проговорил сын.

Чуть привыкнув к темноте, Альберт рассмотрел заплаканные щёки Генки.

– Потому что она всё ещё у тёти Оксаны.

Опять ложь.

– А когда она вернётся?

– Тебе плохой сон приснился? – неуклюже сменил он тему.

– Да… – малыш всхлипнул, вспомнив кошмар. – Мама мёрзнет и никак не может согреться.

Альберт почувствовал, как внутри могильным червём закопошился страх.

– Тебе приснилось, что мама мёрзнет?

– Угу, – буркнул мальчик.

– Не волнуйся, согреется, – проговорил Альберт.

Гена улёгся и, нащупав папину руку, вцепился в неё. Через несколько минут он уже сопел.

Продолжая держать сына за руку, Альберт сел на пол в изголовье кровати, прислонился к стене и закрыл глаза. Некоторое время за веками мелькали картинки мёртвой жены, стоящей в прихожей, грязных следов на полу и мёртвого зайца в руках. Затем благословенная темнота поглотила его.

***

Ему снилось, что он стоит в секционной. Яркий свет, проникающий из окон, заливает кафельный пол, бликует на нержавейке двух секционных столов. В одном углу в гордом одиночестве стоит кварцевая лампа, в другом – ютятся белые шкафы с инструментом. В потолок по стене ползёт вытяжная труба из алюминиевой фольги.

Альберт щёлкает выключателем, запуская вентиляцию. Где-то над головой шумит насос. Он надевает одноразовый фартук, натягивает перчатки. Подходит к одному из столов.

– Не сюда, Альберт Горович.

Альбертом Горовичем – в честь проигравшего американскую президентскую гонку Ала Гора, – его называл только один человек.

Он оборачивается. Возле окна – маленький стол. Из-за компьютера торчит голова лаборанта Авсеева. Альберт удивляется, потому что Сашка Авсеев, его сокурсник, лет семь назад погиб в жуткой аварии вместе с женой и сыном.

– А куда?

Авсеев молча указывает в дальний угол. Там, незамеченный Альбертом, приютился ещё один секционный стол – ветеринарный: с высокими бортиками, отверстием для стока биологических жидкостей в канализацию и кранами с холодной и горячей водой. Рядом – столик с инструментами: разнообразные ножи, пинцеты, ножницы, долото, щипцы, топорик, лучковая пила.

Альберт послушно проходит в угол, и в этот момент в секционную въезжает каталка. Её везут Сашкина жена Галя и её двенадцатилетний сынишка Серёга. Альберт удивлённо оглядывается на Сашку-лаборанта.

– Они теперь работают со мной. Сам понимаешь, Алик, семья всегда должна быть вместе. Несмотря ни на что.

На каталке – скрытый простынёй маленький комочек. Галя сдёргивает ткань, открывая трупик зайца. На тельце ни единого видимого повреждения. Галя берёт зверька за уши и грубо бросает тушку на металл секционного стола.

Альберт берёт брюшной скальпель, проводит им по животу зверька и раздвигает кожу. Надрезает сухожилия на конечностях, чтобы заяц мог принять спинное положение. Фиксирует трупик. Затем вскрывает по Шору: сначала режет брюшную стенку от мечевидного отростка до лонного сочленения, затем – делает продольные надрезы для доступа в брюшную полость. После этого рассекает грудную стенку. Косточки тихо потрескивают.

– Пустоту надо заполнять, Альберт Горович. Сам понимаешь, жизнь не любит пустоты.

Альберт недоумевающе глядит на Авсеева, затем опускает глаза на животное. Раздвигает пальцами рассечённую плоть. Бескровное нутро абсолютно пустое – никаких внутренних органов. Пустая мохнатая коробочка. Словно пока Альберт отводил от зайца глаза, кто-то невидимый в доли секунды провёл полную эвисцерацию.

Он вновь смотрит на Авсеева, но на месте его сокурсника – три стоящие рядом каталки. На них – разбитые и переломанные тела Сашки, Гали и Серёжки.

29 декабря

Альберт открыл глаза. Попытался встать и тут же сморщился от боли в затёкшей шее. С трудом поднявшись с пола, он включил ночник и, приглушив свет реостатом, взглянул на постель сына. Гена, как обычно, разметав в разные стороны одеяло и простыню, тихонько посапывал. Смятая подушка ютилась в ногах. Из приоткрытого рта тянулась нитка слюны, превращаясь на простыне в маленькое влажное пятнышко.

Альберт всегда говорил, что Генка украл свою внешность с детских фотографий мамы. Те же густые рыжие кудри, тот же носик с узкими ноздрями, та же остренькая верхняя губка, та же не по-детски изящная фигура, что и у мамы в детстве. Когда мама Кати после годового перерыва – Катины родители жили на Байкале, – увидела полуторогодовалого Генку, она ударилась в слёзы, сквозь всхлипывания бормоча, что как будто вернулась на тридцать с лишним лет назад и снова взяла на руки свою дочку. Альберт радовался тому, что сын пошёл в маму, и надеялся, что Генке не достанется папины метр шестьдесят восемь и склонность к полноте.

Сын застонал, перевернулся и затих.

Альберту показалось, что он внезапно оказался на границе двух совершенно разных миров. Повернись в одну сторону – и ты увидишь благоухающую долину семейного уюта и тепла, но стоит направить свой взор в противоположную сторону – и перед тобой окажется разрушенная до основания, холодная мёртвая земля былых надежд. И невозможно уйти в живой мир, оставив позади пустошь, потому что эти два мира неразделимы. Два разных мира его семьи. Жена и сын.

Альберт стиснул зубы.

Он сможет собрать эти два мира воедино, чего бы ему это не стоило. Он получил второй шанс, и не должен был упускать его. Не должен! Сон подсказал ему нужное направление.

– Семья всегда должна быть вместе, – повторил он слова своего мёртвого друга Сашки и на цыпочках вышел из детской.

***

Спальня была пуста. На секунду Альберту показалось, что всё это ему приснилось. Иногда так бывало: он просыпался утром, уверенный, что с ним произошло или он сам совершил что-то ужасное, и верил в это до тех пор, пока не приходило осознание того, что всё это лишь дурной сон. Вот и теперь всё могло оказаться наваждением, и… Но грязевые разводы на скомканном покрывале не оставляли ни единого шанса. Катя была мертва и… пошла по каким-то своим мёртвым делам.

Он судорожно принялся обыскивать дом. Кати не оказалось ни в ванной, ни на кухне, ни в гостиной.

Он готов был рвануть за ней на улицу, но одумался. Он не мог оставить Гену дома одного. Первым делом нужно было отправить ребёнка в садик. Затем – искать жену.

Часы показывали полвосьмого. Альберт спустился вниз и запер входную дверь, которая со вчерашнего вечера так и осталась открытой. Затем пошёл будить сына.

***

Утро походило на какой-то сюрреалистический сон. Альберту постоянно казалось, что покрывало бытовой суеты вот-вот сорвётся, и он окажется в одном из кругов Дантова ада.

Он оказался способен накормить и собрать капризного Гену в садик, интуитивно удерживая малыша в пределах границ, за которыми начинались слёзы и, не приведи Бог, истерика. Слёз ребёнка Альберт боялся – он знал, что они обездвижат его, лишат его воли действовать.

Выйдя из дома, он усадил Гену на плечи и торопливо, стараясь обходить подмёрзшие за ночь лужи, пошёл в направлении детского сада. Его сводила с ума мысль, что из-за любого поворота может возникнуть мёртвая мама Гены. Мальчик узнает её, позовёт, она приблизиться, и цветной мир малыша вмиг превратится в серое пепелище.

Катю они не встретили. Альберт благополучно передал Гену воспитателям, постаравшись исчезнуть из поля зрения сына как можно скорее.

Стоя на тропинке, проходящей вдоль его забора, Альберт пытался обнаружить следы своей жены, но вчерашняя снежно-песочная каша превратилась в ледяные рытвины, походившие на замершее в своём неистовстве море. Куда она могла пойти? Направо – в сторону школы и трассы, или налево – к пригородной железнодорожной платформе? Что двигало мёртвым телом? Какие мысли, какие желания? Может, она возвращалась сейчас на место своей смерти? А может, пошла на поиски живой плоти, чтобы утолить свой необузданный голод?

В гаражах по правую руку раздался истошный собачий лай. Альберт тут же рванул на звук. Вбежав в ворота кооператива, двинулся быстрым шагом между двух рядов кирпичных строений. На первом «перекрёстке» между блоками гаражей ничего не обнаружилось. Лай становился всё ближе и ближе. Он уже мог различить захлёбывающееся низкое рычание. Альберт побежал быстрее. В конце второго блока гаражей повернул направо, на звук.

Метрах в двадцати два облезлых пса неистово лаяли на сетчатую коробку с мусорными контейнерами внутри. Пробежав несколько метров, он смог разглядеть, что происходит за ржавой коричневой рабицей.

В углу коробки, зажатый с двух сторон сеткой, с одной – баком, сидел пёс. Поджав хвост и прижав уши к голове, он скалил зубы. Всё его тело, покрытое грязными островками чёрной шерсти, тряслось крупной дрожью. Слюна, бликуя на восходящем солнце, капала из ощеренной пасти.

К собаке в узкое пространство между сеткой и контейнером протискивалась Катя. Она тянула руки вперёд, словно умирающий от жажды к стакану воды.

Альберт побежал.

Он хотел закричать, позвать жену, но незнакомый ему холодный голос внутри проговорил: «Молчи, не привлекай ненужного внимания. Дай ей поесть».

Не обращая внимания на беснующихся товарищей попавшего в ловушку пса, Альберт приблизился к решётке с внешней стороны и ухватился пальцами за металл. Мёртвое лицо Кати находилось всего в нескольких сантиметрах от его лица.

Синюшность на лице окончательна пропала, сменившись цветом пыли. На мёртвой маске полностью отсутствовала мимика. Из открытой челюсти не вырывалось ни звука. Глаза слепо пялились перед собой. От вертикального положения густеющая кровь успела переместиться обратно в руки и ноги, вновь облачив её руки в багровые «перчатки». Трупное окоченение усилилось, превратив Катю в манекен.

Собака вжалась в сетку, и злобное рычание превратилось в жалобный скулёж.

Катя схватила животное, с явным усилием сжав окоченевшие пальцы, и потянула к себе. Пёс, приподняв задницу, упирался задними лапами в землю, но рука держала его за шкуру под нижней челюстью буквально мёртвой хваткой. Раздался яростный короткий взвизг, и пёс обмяк. Катя неуклюже выбралась из узкого прохода и опрокинулась на спину, прижимая тело животного к груди.

Альберт вжался в решётку, не ощущая, как железо врезается в кожу. Он ждал того, что раньше как профессионал со смехом отверг бы.

И дождался.

Тело Кати выгнулось дугой. Руки одним мощным рывком распрямились, и собачья туша со звонким «бум» ударилась в один из баков. Несгибающиеся ноги забили по асфальту. Пересохшие глаза распахнулись и вылезли из орбит, кожа на щеках натянулась, обнажая сжатые зубы.

Секунд через десять всё затихло.

«Умерла», – посетила Альберта истеричная мысль. В гортани бурлил смех, и он с трудом сдержал его. Ещё не хватало рассмеяться рядом с убитой женой.

С изумлением Альберт смотрел, как на кожу возвращается остаточный цианоз, который он наблюдал вчера вечером.

Жена шевельнулась.

Альберт встрепенулся и отнял лицо от рабицы.

Огляделся. Никого.

Катя приподнялась на локтях, затем неуклюже развернулась и встала на колени. Опёршись о сетку, подтянулась и, наконец, оказалась на ногах. Альберт заметил, что двигается она чуть легче, чем минуту назад.

Он растерянно глядел на жену, стараясь рассмотреть в ней свою Катю.

Они познакомились в Анапе. Он заходил в море и зацепился за что-то ногой. Находка оказалась верхом женского купальником. Повернувшись к стоящей поблизости по шею в воде рыжеволосой девушке, он в шутку показал лиф и спросил: «Это, случаем, не ваше?», но увидев густой румянец на щеках и руку под водой, прикрывающую грудь, молча протянул находку. Её смущение вылилось в искристый задорный смех. Остаток отпуска они провели вместе, и он, слыша её смех, всё больше и больше влюблялся в эту рыжую бестию. Позже был переезд, убеждение будущей тёщи, что в муже-«трупорезе» нет ничего предосудительного и он ничем не болеет. Позже были пятнадцать лет их спокойной жизни в Октябрьске, полной любви, заботы о малыше и друг о друге, её улыбчивых серых глаз и искристого смеха. И был последний год, когда всё это постепенно стало казаться менее важным на фоне обид, недомолвок и молчания.

Где-то там, за высохшими склерами, пряталась его рыжая Катя с искристым смехом.

– Пойдём домой, милая, – произнёс он, не веря, что эти слова исходят от него.

Мёртвая женщина в грязной шубе и «перчатках» из скопившейся в тканях крови послушно двинулась в сторону дома.

***

– Папа, я соскучился по маме.

– Я знаю, сынуль. Но ты всё же немного потерпи, хорошо? Мама скоро выздоровеет, и придёт к тебе. А теперь давай-ка ложись спать. Завтра в садик. Ты же не хочешь весь последний день ходить по группе, как сонная муха?

***

Он вновь, как и сутки назад, сидел возле кровати сына и смотрел в темноту широко раскрытыми глазами. За стеной, в спальне, раздавалось шуршание, время от времени, что-то негромко позвякивало. Там его жена укладывалась спать.

Спать. Спала ли она вообще? Или просто лежала, терпеливо ожидая утра? И как она могла проявлять терпение или нетерпение, если была всего лишь бездушным куском гниющего мяса.

– Нет, – прошептал он. – Она не кусок мяса. Это моя Катя. Моя. Катя.

Сын заворочался во сне, и Альберт замолчал.

В последнее время у них с Катей семейная жизнь не ладилась. На должности судмедэксперта он зарабатывал довольно неплохие деньги, но их перестало хватать, когда родился Генка. Катя постоянно жаловалась, что ей приходится ужиматься во всём ради ребёнка, а ей хотелось себя чувствовать женщиной. Альберт стал браться за «халтурку» – работал «на выдаче», подготавливая трупы для захоронения: мыл, одевал, гримировал. Он сутками пропадал в Бюро, приходил домой, еле волоча ноги, и это вызывало новые скандалы – на этот раз, из-за того, что он взвалил все домашние дела на хрупкие плечи жены. Альберт, не позволяя себе вспылить, отмалчивался.

Когда Гена пошёл в садик, стало немного легче, но прохладность в отношениях осталась.

Альберт взял оставшийся отпуск на последние две недели декабря, но Катя встретила эту новость прохладно.

– Сейчас отгуляешь выходные, а в следующем месяце ни черта не получишь.

Альберт не знал, что на это ответить. А вечером Катя снова плакала. Она часто в последние дни плакала.

А теперь лежала в соседней комнате, и плакать уже не могла.

Но ведь он видел, как на её лицо вернулись пятна, которых больше чем через сутки после смерти быть уже не должно. Она высосала жизненные силы из собаки и…

Альберт задрожал, как в ознобе.

… отмотала своё время назад. Вернулась ближе к роковой черте, которую пересекла, когда какая-то сволочь задушила её. Можно ли было перейти Рубикон вспять? Можно ли было добраться до своей смерти с другой стороны, чтобы… ожить… вернуться к своей семье.

Альберт чувствовал, как бешено колотится сердце.

В этом мире единственного шанса ему дали второй. Какая-то неведомая сила: Бог, дьявол, вселенная, – решила, что он достоин. Ему вернули его жену, а сыну – мать. И надо было лишь помочь ей вернуться к точке невозврата и переступить её. Надо было заполнить пустоту, как сказал Авсеев. Надо было лишь… убить?

Шорох за стеной мгновенно прекратился.

Да, всё в мире сводилось к одному – кому-то всегда приходится платить.

В голове Альберта раздался голос его Кати. Не той, что сейчас лежала на их семейном ложе, и даже не той, которая разочаровалась в нём, а Кати, которую он встретил когда-то в Анапе.

«Похорони меня. Отведи в лес, выкопай яму и похорони. В конце концов, я успокоюсь».

Альберт обдумывал недолго. Ему давали второй шанс, и он просто не имел права отказываться, не имел права лишать сына матери. Он отловит и приведёт ей всех дворовых собак в округе, но доведёт Катю до мира живых. Эту цену он готов был заплатить. А потом он уйдёт из судебной медицины и займётся вместе со своим другом Виталиком продажей медицинского оборудования. Начнёт прилично зарабатывать, и это решит все вопросы. А умирающие отношения они смогут вернуть к жизни, если получится оживить мёртвую плоть.

Альберт еле слышно пробормотал слова из сна:

– Семья должна быть вместе.

Приняв решение, он подумал, что, наконец, сможет заснуть, но сон этой ночью так и не пришёл. Альберт сидел и слушал, как посапывает и ворочается во сне его сын, и как за стеной в тишине лежит его остывшая жена.

30 декабря

Отведя Генку в садик, Альберт вернулся в дом. Катя каменным изваянием стояла в дверях Генкиной комнаты и смотрела на уголок с игрушками сына. Комната без женской руки за двое суток превратилась в порядочную свалку.

– Доброе утро, милая, – проговорил Альберт.

Катя обернулась. Кожа на лице вновь посерела, а это значило, что аутолиз снова брал вверх, забирая то время, которое вчера отвоевала Катя. А значит, медлить было нельзя.

– Пойдём, милая, нам нужно прогуляться. Пока на улице не рассвело.

Он взял её за кисть, но тут же одёрнул ладонь. Он не хотел запоминать её кожу такой.

Подняв взгляд, он застыл.

В мёртвых глазах жены стояли слёзы. Одна набухшая капля скатилась по серой щеке вниз. Через мгновение – вторая.

Мозг прагматика твердил, что это всего лишь посмертные химические процессы; что он не раз наблюдал у трупов выделение жидкостей через глаза, поры, мочеиспускательную систему, но Авсеевский голос внутри тем временем спрашивал: «Во что ты теперь веришь, глядя на свою Катю?»

Ответа у него не нашлось.

***

Они вышли во двор.

Альберт отгонял от себя мысль, что если всё получится, и Катя вернётся, то это оживит её не навсегда, а лишь на короткий миг, и смерть снова заберёт её. Что жизнь Кати будет требовать новых жертвоприношений.

Протягивая руку к калитке, он тряхнул головой. Плевать. Он был готов к этому. Если надо, он приговорит всех собак в округе. Или…

Альберт остановился. А не придёт ли всё к тому, что понадобятся и человеческие жертвы?

Он обернулся. Сзади стояла его Катя, ожидавшая, когда муж спасёт её. Надеялась на него. Альберт упрямо сжал губы и вышел на улицу.

***

До рассвета Альберт смог поймать двух собак – доверчивую лохматую шавку и большого грязного пса с перебитой задней лапой. Катя, неуклюже шаркая и разводя в стороны руки, успеха не достигла. Она походила на растерянного ребёнка, которому доверили слишком сложную взрослую работу.

Альберт наблюдал, как Катя высасывает жизнь из «кабысдоха», со смешанным чувством брезгливости и удовлетворения. Она прижимала к себе грязного бродячего пса, и сама была похожа на бездомную. На лицо падали снежинки, но не таяли на мёртвой плоти, и лёгкий ветерок прогонял их.

Цианоз на лице снова стал ярче, и Альберт улыбнулся. Это была всего лишь болезнь. Рак, быть может. А у Альберта имелось средство, и нужно было только провести ударную терапию. Просто вылечить больную.

***

Альберт с Геной шли по мостовой, старательно обходя ледяные кочки, бугрящиеся на асфальте. Мальчик, с небрежно завязанным шарфом и с неаккуратно натянутой шапкой, выглядел не так опрятно, как когда мама занималась этим вопросом.

«Ну ничего, – рассеяно думал Альберт. – Она вернётся и снова возьмёт всё в свои руки».

Он раздумывал о том, как будет относиться к жене, если… когда она выздоровеет. Будет ли он ощущать отвращение, постоянно вспоминая трупные пятна и мёртвые глаза, или он будет воспринимать это, как давно прошедшую, хоть и страшную, болезнь? Он мог отрешиться от воспоминаний, как делал это каждый день, выходя с работы. Снял спецодежду, сходил в душ – всё, начинается другая жизнь – среди живых.

Альберт крепче сжал руку Гены. Тот поднял голову и задумчиво посмотрел на отца. Что-то во взгляде сына изменилось.

Два дня без мамы никогда не были проблемой – Катя, бывало, уезжала к подруге на выходные, оставляя заботу о сыне на плечах Альберта. Нет, складывалось ощущение, что Гена чувствует: с мамой произошло что-то плохое. Как будто между ними была пуповина, по которой циркулировала одна на двоих кровь, и теперь ребёнок ощущал, как приток живительной жидкости внезапно иссяк, а сердце – остановилось.

Альберт вспомнил слова сына: «Мама мёрзнет». На подсознательном уровне Генка знал, что его мама мертва. Это читалось в его потухшем взгляде. Ему не хватало маминой «крови», он и сам казался мёртвым без неё.

«Я это исправлю, – подумал он с тупой уверенностью. – Я всё сделаю».

Краем глаза он заметил какое-то яркое пятнышко.

Повернув голову, он заметил в светящемся в темноте узеньком окошке одноэтажного приземистого домика что-то пёстрое.

– Ёлка, – улыбнулся он.

Гена поднял на него глаза.

– А?

– Я говорю, наряженную ёлку в окне увидел.

Он повернул голову, указывая пальцем в сторону освещённого прямоугольника. В горле образовался ком. Стало трудно дышать.

Альберт бросил взгляд на входную дверь, молча кляня себя. Он же прекрасно знал, что это за здание. Был здесь сотни раз.

То, что он принял за ёлку, оказалось ритуальным венком. Красные и белые всплески внутри тёмно-зелёного овала искусственной хвои.

Фальшивая жизнь для настоящих мертвецов.

На двери красовалась табличка – белые буквы на чёрном фоне: «МУП Ритуал».

***

Гена бессильно плакал. Не по-детски – без надрыва, который помог бы под сильным давлением выплеснуть грусть. В хлюпанье забитого от слёз носа чувствовалось отчаяние. За стеной ему беспокойно вторили пружины родительской кровати.

А между миром мёртвых и миром живых сидел отец семейства, принявший отчаянное решение.

***

Уложив сына, он раздел и завёл в ванну послушную Катю. Идти на поиски «лекарства» было ещё рано, поэтому он решил подготовить жену к переходу через проклятую реку обратно, домой.

Температура воды из-за барахлящего нагревателя скакала, но Катя, казалось, совершенно не обращала внимания на контрастный душ.

С трудом сдерживая слёзы, он смотрел на livores mortis, затянувшие чёрной плесенью Катины руки и ноги; на синеватые пятна, которые обезображивали такие знакомые черты. Он балансировал на грани безумия, не в силах принять эту застрявшую посередине ситуацию. Смерть воспринималась легче. Смерть – это лишь отсутствие жизни. В Кати же не было жизни, но и смертью это назвать было нельзя. И от этого Альберту казалось, что ещё чуть-чуть, и в его голове лопнет невидимая нить, которую тянуло в разные стороны. Лопнет, лишая его возможности чувствовать, сомневаться, скорбеть. И Альберт почти желал этого.

Он взял мочалку и принялся намыливать Катю. Бледное, податливое тело с опущенными руками не шевелилось. Безжизненные волосы мокрой паклей облепили плечи. В открытые глаза затекала вода, наполняя их, словно слёзы, но она не моргала – лишь пялилась в пустоту. А может, и в глубины ада, который не хотел отпускать её душу обратно.

На секунду ему показалось, что он моет размороженный кусок мяса, прежде чем порезать его на стейки. Подкатила тошнота, и невидимая нить натянулась ещё немного.

– Ты просто болеешь, просто болеешь.

Катя, словно бы услышав, повернула к нему голову. Кончики губ попытались подняться, но скованная трупным окоченением плоть оказалась не в состоянии изобразить улыбку. Вместо этого верхняя губа безобразно вывернулась, словно чулок, обнажая белые зубы – единственное, что смерть не тронула.

Альберт отвернулся.

– Болеешь, – прошептал он.

Внезапно раздался звонок в дверь. Альберт вздрогнул, намыленная губка упала на дно ванны.

– Стой здесь. Не вздумай выходить, – проговорил он, и на всякий случай спросил. – Понимаешь?

Подбородок упал к груди – она понимала.

***

На крыльце стоял Виталик. Крепкий мужик с мощной грудной клеткой и бычьей шеей, он совершенно не походил на предпринимателя, занимающегося медицинским оборудованием. Скорее он выглядел как персональный фитнес-тренер, познания в медицине которого заканчивались на уровне «спортпита» и биологических добавок. Но сейчас Виталик больше напоминал скорбящего вдовца. Его плечи опустились вниз, сделав шею беззащитной. Возникшая сутулость и оплывшее лицо тут же накинули к его тридцати восьми ещё десяток лет, сделав их с Альбертом ровесниками.

– Здорово, Алик, извини, что так поздно завалился, – проговорил он, натужено улыбаясь. – Генку не разбудил?

– Привет, Виталь. Нет, всё нормально. Его и пушкой не поднимешь.

– Слушай, я тут второй день не могу до тебя дозвониться. Уже волноваться начал. У тебя всё в порядке?

Альберт кивнул. Он попытался воскресить в памяти, где и когда видел в последний раз свой мобильный телефон, но безуспешно. После возвращения Кати домой, он ни разу про него не вспоминал.

– Да, нормально всё. Просто много дел, а телефон… даже не знаю, где он.

Ответ, казалось, обескуражил Виталика.

– А… Я… я чего хотел-то… На третье у нас всё в силе?

На третье января Виталий предлагал им всем поехать на каток, а потом посидеть у него дома. Катя эту идею поддержала, сказав, что «сто лет не была на катке».

– Мне чтобы понимать, – продолжил Виталий. – Надо «цэ-у» в офисе нарезать будет. А то ведь, сам понимаешь, без меня дело встанет.

«Сам понимаешь». В голове возник образ Авсеева из сна. «Сам понимаешь, жизнь не любит пустоты».

– Кстати, – Голос Виталия стал немного более уверенным. Он даже как будто повеселел немного. – Я тут довольно серьёзно расширяюсь, и мне нужны люди. Ты как ещё, не надумал бросать свой БДСМ?

– Не БДСМ, а БСМЭ, – улыбнулся Альберт. Этот разговор, который Виталик под разным предлогом поднимал время от времени, казался сейчас спасательным тросом, соединяющим Альберта с реальной жизнью. – Пока не надумал.

– Любишь ты своих «жмуров» кромсать, Алик. Так бы держал руки в чистоте, получал нормальные бабки и не вонял бы формалином.

– Не воняю я им, не беспокойся.

Альберт вспомнил свою вчерашнюю мысль завязать с судебной медициной, когда его жена оживёт («Вылечится, чёрт возьми»), и заняться работой поспокойней?

– А ты знаешь, Виталь…

За дверью раздался грохот.

– Чего у тебя там за шум?

– Да, Катька, наверное, что-нибудь уронила, – не задумываясь, проговорил Альберт.

Его сердце выскакивало из груди.

«Я же сказал ей не высовываться», – истерично мелькнуло в голове.

Он принял непринуждённый вид и продолжил:

– Ты знаешь, я, наверное, всерьёз всё обдумаю, спрошу Катю…

Альберт посмотрел на Виталика. Ему показалось, что друг уменьшился чуть ли не вдвое. На бледном, ни единой кровинки, лице застыл ужас.

– Виталь, ты чего?..

Виталий не успел ответить. Распахнулась дверь, и из темноты прихожей на свет вышла Катя.

Альберт, привыкший за эти два дня к новому виду своей жены, теперь увидел её глазами Виталия: восковая кожа, словно чулок, обтянувшая кости; синеющие на подбородке и скулах пятна цианоза; помутневшие стеклянные шарики пустых глаз; бледные следы пальцев на тонкой шее. Халат никак не мог придать домашнего тепла стылому телу.

Распухшие от крови чёрные пальцы потянулись к шее Виталия.

Друг Альберта издал протяжный хрип, как будто руки его уже душили. Вылезшие из орбит глаза сочились первобытным страхом.

Катя шагнула вперёд. Она ощерилась. Мёртвая плоть на лице пошла складками, сложившись в холодную маску ненависти. От равнодушия, с каким она погубила собаку, не осталось и следа.

Альберт не раздумывал. Он схватил Виталия за рукав синего пуховика.

– Подожди… подожди чуть-чуть, – для чего-то пробормотал он.

Он почувствовал, как мощная рука отбросила его. Он упал на задницу, с размаху вписавшись спиной в стену.

Виталий отшатнулся от Кати, но мёртвые руки уже схватили его. Ещё до того, как Катя приступила к своей «трапезе», Виталий послушно встал перед ней на колени. Казалось, хватка мертвеца лишила его сил и воли. Катя прижала покорное тело к груди. Виталий моментально обмяк. Бездыханное тело упало лицом вниз на плитку крыльца.

Катя рухнула рядом, сбитая неведомой силой. Она засучила руками и ногами, извиваясь, как уж. Альберту это напомнило разные «документальные» фильмы про изгнание бесов. Катю тоже с неохотой покидал демон, имя которому – Смерть. Всё это происходило в какой-то жуткой тишине. Халат распахнулся, оголяя грудь, живот, лобок.

Через несколько секунд конвульсии прекратились, и Катя затихла. Альберт, стараясь не смотреть на мёртвого друга, присел возле Кати. Запахнул полы халата. Приподнял и положил себе на колени её голову. Он чувствовал тепло и мягкость её кожи. Ушло окоченение, исчезли трупные пятна. Закрыв глаза, можно было представить, что она жива, но… Но обезобразившие её лицо чёрно-синие пятна – последствие асфиксии, – бледная кожа и отсутствие дыхания говорили о том, что точка невозврата, хоть до неё уже рукой подать, ещё не пересечена.

Катя вздрогнула, как человек, которому приснилось падение с высоты. Веки распахнулись.

Мёртвые глаза смотрели в пустоту. По соединительной оболочке глаз рассыпались густые ветви кровоизлияний.

Альберт улыбнулся. Роговицы и склеры, отражая свет фонаря возле крыльца, влажно поблескивали. Значит, оставалось совсем чуть-чуть. Может, одна или две собаки. Или… или какой-нибудь бродяга. Неподалёку от железнодорожной платформы, в заброшенном здании бывшей воинской части, довольно часто ошивались бомжи: жгли костры, пили, орали и дрались. Не страшно, если один из них отдаст свою никчёмную жизнь за жизнь Кати.

Губы жены дрогнули и разошлись в улыбке, словно в поддержку его решения. Теперь, когда окоченение пропало, улыбка вышла гораздо легче, чем пять минут назад – в ванной.

– Мы справимся, милая, – проговорил Альберт.

Улыбка увяла. Без участия глаз это походило на разминку для мышц лица.

Он взял её за плечи и потянул к себе, но Катя тут же отстранилась от него, выставив вперёд руки. Голова качнулась вправо, влево. «Нельзя». Альберт кивнул, вспоминая, как Катя вчера прижала к груди пса и только что – Виталия. Нельзя.

Синие губы пришли в движение. Катя что-то сказала ему, но мёртвые лёгкие не могли втянуть в себя воздух и вытолкать его через гортань наружу.

– Повтори ещё раз.

Катя поднялась и повернулась к нему. Сейчас её лицо было прямо напротив его. Он не обращал внимания на безобразные синие пятна на её лице.

«Прости», – безмолвно произнесли мёртвые губы.

Альберт тихо рассмеялся, вытирая внезапно выступившие слёзы. Он сбивчиво с придыханием зашептал:

– Милая, ты ни в чём не виновата, ни в чём, понимаешь. Мы вылечим тебя, а потом найдём ту гадину, что убила тебя. Найдём, понимаешь? Ты ведь его видела, да? Ты знаешь, кто это был?

Катя медленно кивнула, а потом повернула голову в сторону. Левая рука поднялась, указательный палец показал на труп его друга.

***

Плотной стеной пошёл снег, решив придать зиме чуть более новогодний вид. Густые туи, за которыми с такой любовью ухаживала Катя, и высокий забор надёжно прятали дом в кокон приватности.

Альберт оттащил тело Виталия в гараж и резко, с ожесточением, бросил на бетон. Вышел к Кате. Она так и стояла в халате на крыльце, подняв лицо вверх. Снежинки падали на её щёки и, касаясь тёплой кожи, таяли.

Он завёл её в дом.

– Нам нужно найти ещё кого-нибудь. Собаку, кошку, кого угодно. И побыстрее. Рубикон близко, очень близко. – Он торопливо и небрежно одевал её. – А завтра… завтра будет всё, как и раньше. Генка проснётся… а тут ты. Ты не представляешь, как он по тебе соскучился. Как будто чувствует. Мы быстро… Даже если Генка проснётся и испугается, ничего страшного. Мы всё сделаем быстро…

Он взял Катю за всё ещё не растерявшую тепло руку и повёл к двери. В этот момент заплакал сын.

Альберт остановился, растерянно глядя то в сторону коридора, то на Катю. Он почти ждал, что жена сейчас примет какое-нибудь решение, как она обычно делала, когда дело касалось ребёнка. Но Катя молчала. Решение нужно было принимать ему.

– Папа! – позвал испуганный голос. – Па-па!

Генка зашёлся в плаче.

Альберт решился.

– Подожди меня тут. Я сейчас успокою его, и мы пойдём. Я мигом.

***

Альберт сидел возле кровати сына, прислушиваясь к его дыханию. В коридоре царила тишина – Катя ждала его.

В голове крутилось воспоминание о том, как он схватил Виталия за руку. Как задержал его ровно настолько, чтобы Катя добралась до своего лекарства.

«Я проклят», – мелькнула мысль.

Она оказалась настолько прозаичной и естественной, что отрицать её смысла не было. Схватив друга, он переступил свой собственный Рубикон, но в отличие от Кати у него пути обратно не было.

Он понял ещё одно о природе проклятия: если ты проклят, то уже не имеет смысла останавливаться. Семья должна быть вместе. Любым путём.

Глаза слипались. Бессонная ночь и убийство Виталия высосали его без остатка. Нужно было собраться с силами и сделать последний рывок.

Альберт закрыл веки, с трудом разлепил их, затем закрыл вновь.

***

В ушах стоял странный звук, похожий на шёпот ночного моря: лёгкий, еле ощущаемый прилив и столь же слабый отлив.

Альберт открыл глаза. Он лежал на полу в комнате сына. Ночник беспомощно пытался разогнать ночной мрак, но воины тьмы лишь отступили в углы и ждали, когда снова появится возможность завладеть территорией. Альберт приподнялся, поморщившись от боли в затёкших членах. Повернулся к Гениной кровати. Несколько мгновений он не мог сообразить, что видит перед собой. А когда понял, закричал, словно попавший в собственный капкан охотник.

Рядом с мальчиком лежала его мама. Она прижимала к груди бездыханное тельце и тихо плакала.

Нить лопнула.

31 декабря

По экрану безмолвно мелькали расфуфыренные, словно танцовщицы «Мулен Руж», звёзды эстрады. Часы над телевизором сообщали, что до Нового года оставались какие-то жалкие десять минут. Всего десять минут до исполнения желаний и шанса начать всё с начала.

Перед телевизором, на столе, застеленном белой скатертью стояла початая бутылка шампанского с двумя бокалами: один пустой, второй не тронутый. По разные стороны стола сидели Альберт и Катя.

Она беспрестанно плакала и говорила. Казалось, невысказанные слова и невыплаканные слёзы копились в ней те три дня, что она провела в мире мёртвых. Она говорила и говорила. О своей связи с Виталием и мнимых встречах с подругами; о том, как неделю назад решила разорвать эту связь; о том, как взбесился Виталий и задушил её. О том, как проснулась и увидела мёртвого зайца у себя на груди. И, наконец, о том, как не смогла сдержаться, не смогла быть вдали от сына, скучающего по маме.

Он молчал. Вполуха слушая всхлипывания жены, он ждал. Допив очередной бокал, налил ещё. На Катю он не смотрел. Его больше интересовали почти остановившиеся часы над телевизором и мёртвый сын, лежащий на двух составленных вместе и застеленных одеялом табуретах.

Президент начал свою новогоднюю речь.

Весь день Альберт ждал, что Генка встанет. Молился. Он не знал, к кому взывал, ему было всё равно. Если неведомые силы позволили случиться этому один раз, то им было несложно повторить подобное ещё раз. Но Генка не вставал.

Ближе к вечеру он стал посматривать на часы, обозначая свою собственную точку невозврата. Наступление нового года – хорошее время, чтобы принимать решение. Естественно, привязка ко времени была условностью, – он не был дураком или сумасшедшим и понимал, что чудеса, происходящие в последнюю минуту, бывают только в кино и сказках. И всё же – рубеж был необходим.

Катя тоже ждала. Она покорно сидела и ожидала его решения.

Альберт прибавил звук.

На столе возле бутылки лежал сувенирный скальпель, подаренный Катей на десятилетие его работы в Бюро. “Ultima Ratio”, – гласила надпись на позолоченной рукоятке. «Последний довод». Это звучало иронично тогда, и ещё более иронично – сейчас.

Речь закончилась, и куранты стали отбивать оставшиеся секунды.

Альберт про себя отсчитывал удары: один… два… три… четыре…

Катя не шевелилась. Как и Генка. Стояла полная тишина, и только куранты считали: пять… шесть… семь… восемь…

Альберт поднял голову. В дверном проёме стоял Авсеев. Он грустно улыбался.

– Сам понимаешь, Алик, – проговорил он. – Семья всегда должна быть вместе. Несмотря ни на что.

Девять… десять… одиннадцать… двенадцать…

Альберт кивнул. В конце концов, у Рубикона было два берега.

Когда раздался колокольный перезвон, Альберт взял в руки скальпель.

*********

Спасибо за то, что прочитали мой роман ✌ Уверен, что он вам понравился.

Буду крайне признателен, если напишите отзыв, а ещё лучше рецензию. И подписывайтесь. И тогда в вашу сторону со скоростью света полетят лучи добра.

Всем ментального здоровья ✌

С уважением, администрация ПНД имени меня.

----------------------------------------------------------

[1] Бюро судебно-медицинской экспертизы.