Рождественская история

Глава 1

Ветер за окном срывался на свист и, то и дело, просачивался сквозь старую оконную раму, пробирая меня декабрьским морозом. В моей комнате, располагающейся на втором этаже дома, доставшегося мне от родителей, было особенно холодно. Я всячески пытался нагреть ее, но тепло от камина никак не доходило до письменного стола у окна и полностью угасало всего в метре от него. Из-за этого мне часто приходилось подходить ближе к огню, чтобы согреть заледеневшие от холода пальцы. Практически так же часто мне приходилось бегать только в туалет. Вероятно, сквозняком я застудил себе почки…

А может проблема была вовсе не в этом, но известно это станет, только обратившись к врачу. Доктор Лунд определенно нашел бы, как мне помочь, но в преддверии Рождества он всегда находился в отъездах, предпочитая не работать в дни, которые принято проводить с семьей. Семьи, к слову, у него не было.

Сегодня ночью выпал снег. На лопату он ложился не плохо, но по весу был достаточно мокрым. Убирать его выдалось занятием не из приятных, и по времени заняло в два раза больше обычного. Откидав приличный сугроб от порога до ворот, я поставил лопату в предбаннике и вошел в дом. Скинув с себя пальто и ботинки, я понял, что изрядно отморозил ноги и нуждаюсь в теплых шерстяных носках. Помнится, в отцовском шкафу было несколько пар таких.

Я пересек широкий коридор и вошел в еще недавно родительскую спальню. Теперь эта комната приходилась мне шкафом, или даже сараем, куда обычно люди сносят все ненужные им больше вещи. На самом деле, так делают далеко не многие. Хозяева этой комнаты так бы никогда не поступили, будь они живы. Это просто я пытаюсь избавиться от пустующего пространства, каждый раз напоминающего мне о том дне. Хочу вытеснить всю боль и тоску, что возникает при виде пыльного подоконника и идеально ровно застеленной кровати, на которой уже больше никто не спит.

Где-то в шкафу напротив кровати обычно находился ящик с носками. Я хорошенько покопался в сложенных на их месте рубашках и вскоре убедился, что носков в шкафу нет. Осмотревшись вокруг, я пробежал глазами по отцовскому креслу, изогнутому быльцу кровати, и старому деревянному комоду. Выдвинув верхний ящик, меня встретили довольно толстый на вид фотоальбом, колода потрепанных игральных карт и сложенный в кожаный чехол немецкий охотничий нож, принесенный отцом со второй мировой войны. Острие утратило первоначальный блеск, но на вид все такое же острое. На стали возле рукояти еще читался печатный оттиск «Gazele Solingen».

Задвинув ящик обратно, я заглянул в следующий. На этот раз мне повезло – из него на меня смотрела целая дюжина разных носков, в том числе и теплых, которые я искал. Одев их, ноги наконец-то погрузились в тепло, и я со спокойной душой мог покинуть эту комнату, как вдруг мне на глаза попалась она. Она стояла на комоде, в самом углу возле стены, из-за чего я не сразу обратил на нее внимание. Она словно позвала меня, тем самым обратив мое внимание в тот угол. Пыль уже успела осесть со всех ее сторон, забиться во все щели, а каретку и подавно заплела паутина, свидетельствующая о длительном бездействии устройства. Но, не смотря на это, она была по-прежнему прекрасна. Отцовская пишущая машинка.

Я всегда мечтал поработать на ней, написать с помощью нее какое-то коротенькое произведение, или стих, чтобы поздравить им кого-то с Днем Рождения. Отец всегда печатал на ней свои романы, из-за чего мне попросту было не подойти к ней. Даже когда он не работал над своими творениями, вокруг нее всегда лежали какие-то наброски и еще не завершенные листы родившихся у того идей, и я стеснялся нарушать сложившийся на столе порядок. Хотя правильнее было бы сказать «образовавшийся творческий беспорядок».

Я сдул пыль с машинки и протер ее подолом рукава свитера, чтобы избавиться от паутины. Металл буквально засиял свежими синими красками, и я почувствовал – в нее снова вдохнули жизнь.

Забрав машинку из родительской спальни, я поднялся по лестнице на второй этаж и перенес её в свою комнату. Освободив немного места на письменном столе, я взгромоздил её прямо по центру него и был крайне доволен тому, как гармонично она смотрится на новом месте.

Достав несколько листов бумаги из ящика стола, я вставил их в пишущую машинку и закрепил, я много раз видел, как это делает папа. За окном вновь угнетающе завыл ветер, и я ощутил на себе его ледяное прикосновение. На секунду мне показалось, будто холод слегка приобнял мою спину, пройдясь сбоку по ребрам, а затем пробежав вверх по шее.

Я не знал, что писать. Чувство холода не покидало меня до тех пор, пока я, наконец, не понял – это был не холод. Это был страх. Я не знал с чего начать и боялся. Боялся прикоснуться к клавишам и оставить на листе ненужный символ, оставить на листе что угодно… Я смотрел на пустой лист и тот давил на меня своей белизной, от чего мне хотелось лишь выдернуть его из машинки, скомкать что есть мочи и выбросить как можно дальше. Да так, чтоб не знать, куда он залетит и никогда больше не видеть его насмешливой надо мной пустоты. Я чувствовал, как лист смеется с моей беспомощности и невозможности выдавить из себя ни единой мысли. Хотя бы одно предложение, хотя бы слово…

Я встал из-за стола и подошел к камину. Угли еще горели, весело потрескивая о чем-то между собой, но подкинуть новых дров лучше сейчас, иначе можно пропустить момент и придется разжигать все заново.

Спустившись на первый этаж, я вышел в предбанник, где в холодную или сырую пору года обычно хранились дрова. В дальнем углу, друг на друге, стояли несколько ящиков с нарубленными этой осенью дровами. Я взял пару крупных поленьев и быстро вернулся наверх к камину. Уложив их поверх плавно мерцающих от жара красных угольков, я постоял возле камина еще пару минут, чтобы хоть ненадолго согреть замерзшие руки.

Надо все же узнать, работает ли вообще эта машинка, или меня зря трясет безыдейная паника. Я сел за стол и осторожно нажал букву «О», клавиша приятно цокнула, а в начале строки появился небольшой черный кружок.

Теперь лист был официально испорчен, и это не помогло мне резко начать писать, подбирая нужные слова на ходу и складывая их в мелодичные предложения. Я не знал, как выдавить из себя хотя бы какую-то глупость, над которой потом можно будет посмеяться. Сейчас мне было совсем не до смеха. Я выдернул лист и разорвал его на несколько мелких частей, бросил их на край стола и, обхватив руками голову, тяжело и громко вздохнул.

Так прошел день, второй и вот уже третий день подряд я боролся с собственной неспособностью придумать самую простую историю, представить себе самого простого персонажа в самой простой вселенной, которую может придумать только-только родившийся автор. И если бы отец не занимался писательством на протяжении всей моей сознательной жизни, я бы даже не знал о существовании такого понятия как «Страх белого листа».

Проснувшись на следующий день, первым делом я выглянул в окно, от которого тонкой струйкой шел леденящий воздух. Сегодня ночью снег практически не шел и дорожка, которую я очистил вчера, осталась не заметенной. Спустившись на кухню, я достал из гудящего холодильника пару яиц, чтобы приготовить себе омлет. Пока те шипели на сковородке, я успел сварить кофе и спокойно ждал, когда осядет неприятная кофейная гуща на дне турки.

На улице скрипнули ворота, и я понял, что кто-то идет. Дом стоял практически на выезде из Чиппинг Кэмпден, вдали от большинства зданий, и был с трех сторон окружен зелеными лугами, которые зимой превращались в белоснежную гладь. Здесь всегда было тихо, машины ездили не часто – со стороны дороги редко доносились какие-то звуки. Поэтому я был уверен, что скрип прозвучал на моем участке, и вот-вот раздастся звонок в дверь.

Высокий звук колокольчика эхом пронесся по дому. Я не ошибся. Выключив сковороду, я открыл входную дверь. На пороге стояла девушка, шляпа с длинным козырьком закрывала верхнюю часть лица, а нижняя была скрыта за толстым клетчатым шарфом, обмотанным в несколько слоев вокруг шеи. Серое пальто на ней было слегка припорошено снегом, в то время как на сапогах она занесла в дом приличное количество, уже в скором времени, талой воды.

- Привет Алекс. Не ждал? – Сказала она, разматывая шарф.

- Ждал, не ждал, – какая разница… Заходи в любом случае.

Это была Мэйси, Мэйси Аддингтон, раз уж на то пошло. Мы разошлись с ней около месяца назад, и я понятия не имею, почему она до сих пор приходит в этот дом. От былых чувств к ней у меня осталась лишь дружеская тоска, какую обычно испытываешь к старому приятелю, с которым не общался уже много лет после давней обиды. Ни боли, ни сопереживания. Лишь тоска, по утраченному трепету, нежности и совместным воспоминаниям.

Оставив в прихожей верхнюю одежду, девушка прошла в кухню и, опершись на подоконник, стала возле окна, из которого падал яркий дневной свет.

- Я думала, ты удосужишься позвонить мне хотя бы раз за эту неделю. Ты был чем-то занят, или кем-то?

В этот момент я пожалел, что вообще впустил ее в дом, но выгнать девушку на мороз сейчас было не в моих моральных устоях. Я вернулся к плите и, переложив свой омлет на тарелку, сел за большой кухонный стол. Есть за таким столом самому было как-то некомфортно, и я по-прежнему не мог привыкнуть к его пустоте.

- Я думал, ты научилась не заносить в дом сне…

- А я и научилась. – Оборвала меня на половине слова Мэйси.

- Соскучилась по нашим животрепещущим беседам?

Я приступил к еде, абсолютно не нуждаясь в ответе на свой вопрос. Он был скорее намеком на мое нежелание вести такой диалог. Да и ответ на него был для меня вполне очевиден. Судя по выражению лица, девушка тоже это понимала. Она облизала губы и, слегка прищурив глаза, оценила сперва меня, затем мою еду, а после свежезаваренный в турке кофе.

Без лишних слов я поднялся из-за стола и достал из ящика еще одну тарелку и вилку, небрежно отломив своими приборами половину омлета, я переложил его на пустую тарелку и протянул Мэйси. Она коротко улыбнулась и разделила со мной завтрак.

- Я не был занят.… Ни чем и ни кем, если тебе интересно. – Начал умиротворенно я, когда мы приступили к кофе. – Просто всю неделю занимался домашними делами и настроение паршивое.

- Это с чего вдруг?

- Ты про что, про дела? – Переспросил я.

- Нет, с чего вдруг настроение паршивое?

Я сделал большой глоток и, глядя в окно, задумался над ответом. Думать на самом деле было нечего – я все еще грущу по утрате родных мне людей, включая саму зеленоглазую девушку напротив. Но как это сказать, что бы не начинать по новой наш последний разговор.

- Я никак не найду себе места в этом доме, не могу поверить что их больше нет.

- Это случилось еще в сентябре, – почти три месяца прошло…

- Спасибо, я помню дату.

- Так может, ты перестанешь страдать и займешься делом? Ты за работу, когда последний раз брался, когда последний раз часы видел?

- Часы не ломаются каждый день, а у нас в городе и подавно. Здесь работу не найти. Надо в Лондон ехать. – Сказал я.

- Так чего ты сидишь? Ты уже купил билет? – Спросила девушка и тут же дернулась от неожиданности, когда я нервно подскочил со стула.

- Сколько я должен это выслушивать? Ты мне уже не девушка, Мэйси. Не тебе заниматься моей профориентацией . Не тебе решать, когда мне страдать. Не тебе приходить сюда, чтобы отчитать меня, какой я неудачник!

- А ты не устал ныть?

- Не устал ли я ныть? Хотел бы я спросить тебя тоже самое, да вот только твоих родителей не застрелили посреди белого дня из окна проезжающей машины. Тебе не известно, что такое страдание. Не известно, и что такое сострадание, ведь за эти 3 месяца ты не проявила его ни разу. Да ты так и не поняла, почему мы с тобой разошлись…

Она набрала полную грудь воздуха, возвысившись над столом, а глаза ее округлились, – она, словно, собиралась закричать.

- Мы разошлись, потому что мне не подходит молодой человек, который с сентября месяца не принес в дом ни копейки.

- Нет, мы разошлись, потому что ты алчная, черствая и самоуверенная курица, которая с сентября месяца искала кого-то на замену мне, пока мы еще жили вместе.

- Ах ты, жалкий урод! Ослиная задница! – Завопила Мэйси, подрываясь из-за стола и разливая остатки недопитого кофе. – Так вот какого ты обо мне мнения?

- Укололась потому что уколол в больное место, да? А я любил тебя, не смотря на свои проблемы и закрывая глаза на твое высокое самомнение, ждал от тебя хоть каких-то слов поддержки, и вот где мы оказались по моей вине…

- Хоть вину научился признавать благодаря мне. – Она вышла в прихожую и, одевшись на скорую руку, вышла на улицу, громко хлопнув дверью.

Я залпом опустошил свою чашку и резвым шагом направился на второй этаж, прямиком за письменный стол к отцовской пишущей машинке. Похоже, её время наконец-то пришло. Я вставил лист бумаги и, не теряя ни минуты, начал ритмично отбивать пальцами по клавишам, высекая слово за словом. Меня словно прорвало и все, что я бережно хранил в себе на протяжении долгого времени, вылилось наружу, заполняя белые листы бумаги черными злобными символами.

«Его звали Грэг. Грэг был несчастный человек. Он каждый день мечтал, когда же прекратится темный век. Он знал алхимию когда-то, но позабыл как страшный сон. Стал при дворе свою судьбу вершить, – работать кузнецом. К войне готовилась держава, что объявилась королём. К войне с лесными чужаками, что предав родину и дом, воздвигли лагерь на поляне, сокрытою густой листвой. Среди бандитов и вандалов, пьянчуг и ведьм-ворожей, был один доблестный вояка, готовый биться как герой. Имел он меч размером с Клеймор, когда-то в гвардии служил, но смена власти пронеслась и короля он невзлюбил. Налоги тот поднял в два раза, чумой какой-то всех пугал, а люд все верил и молился, чтоб тот в тюрьму их не сажал. Вояка храбрый был и смелый, он короля хотел сменить, но изгнан был он государством, решив народ объединить. Ограбив пару лавок рынка и продовольствия собрав, народ покинул стены замка и в лес отправился стремглав. Всего неделя подготовок возле палаток и костров и воин тот возглавил войско, чтобы избавить знать голов».

Я вновь ощутил пробирающий до костей холод и обернулся, чтобы посмотреть в окно. Снег постепенно усилился, с неба летели крупные белые хлопья, превращая пейзаж за окном в непроглядный белый занавес. Теперь приближение Рождества чувствовалось сильнее, чем когда-либо. Я встал из-за стола и направился к камину, чтобы отогреть замерзшие от ледяной пишущей машинки пальцы рук.

Холодный ветерок пробежал по ногам, и я почувствовал, как сильно я хочу заменить эти старые оконные рамы. Щели в них могут свести меня в могилу, если я не сделаю это к следующей зиме. Менять их сейчас было бы нестерпимо холодно и не надежно, но забывать о них на длительное время не следует. Хотя забыть об этих жутких сквозняках надо еще постараться… Я прохрустел костяшками пальцев, вернулся за письменный стол и продолжил свою работу.

«Грэг знал, что где-то копят силы враги за толстою стеной. Но он не верил в то, что силой свершится суд над всей страной. Ковал мечи он, делал латы, работал ночи напролет, а днем молился, взывал к богу: «Надеюсь, враг тот не придет!» Вооружил он пару тысяч, всего за десять летних дней. Король скомандовал «Крепитесь! Наш враг уже возле дверей». Грэг тоже взялся за двуручный, готовый драться за свой дом, и вот затишье перед бурей, а за мгновенье грянул гром. Схлестнулись в битве кони, люди, раздался скрип металла в такт, пробились сквозь ворота черти, – таким казался Грэгу враг. Они рубили топорами, мечами, копьями, числом, но главное что заряжались они агрессией и злом. Войска гвардейцев гибли быстро, кровь разливалась по дворам, текла ручьями та волнисто, противник резал пополам. Король все видел, знал, что скоро и до него черед дойдет, но дать предателю что просит, был абсолютно глупый ход.

Он бился храбро, был он ранен, но прорывая гарнизон, предатель пал в бою убитым и побежденный королем. Но рана та была ужасна, меч легкое его пронзил и не оставил ему шанса, – король свалился бездыханно, и в миг забыл о том что жил. Корона покатилась его вниз по мостовой, где кузня Грэга находилась, сразу под горой. Подскакивая по брусчатке, та скатилась вниз, и под дверями кузницы возьми да окажись.

Войска предателей, разбойников и прочих дикарей, бежали с поля боя как можно поскорей. И кончилось, все кончилось, война сошла на нет, лишь лидеров этих сторон для всех уж больше нет. Народ доволен, что исход печальный, но таков, ведь больше не боится тот безжалостных оков. Темницы, тюрьмы, все это не страшно никому, и больше не боится люд смертельную чуму. Кармической окажется их радость через год, ну а пока доволен был и радостен народ.

Вернулся Грэг к своей кузнечной жизни в мирный час, как вдруг нашел корону, куском грязи что взялась. Отмыв ее, очистив, и до блеска он довел, прекрасную корону, что случайно лишь нашел. Надел и сразу ощутил, какая сила в ней, какая жажда власти и контроля всех властей. Лишь дайте шанс, и в смуту дней он мигом вернет жизнь, вопрос один, какой ценой на троне окажись».

Я отодвинулся от заполненного моим первым текстом листа и даже не заметил, как за окном стемнело. Комнату озарял свет пламени в камине. Я выглянул в окно и удивился, как много снега насыпало за эти несколько часов. Перед домом лежали огромные сугробы, засыпавшие даже мои дворовые ворота, которых теперь попросту не было видно. Ель, что росла прямо перед моим окном, была частично покрыта снегом, и я вспомнил, как обычно мы с отцом украшали ее длинной электрической гирляндой, с разноцветно мигающими лампочками. Каким бы не был этот год, украсить ее мне ничего не помешает. Встав со стула, мой желудок громко заурчал. Похоже, что весь день я совершенно не ощущал голода и теперь он постепенно начинал пробуждаться.

В доме было как всегда тихо, но внутри меня не покидало странное чувство волнения. Возможно всему виной, что уже через 6 часов наступит Рождество, которое я впервые в жизни встречу один. А возможно причина заключалась в чем-то другом, что мне пока не удалось осознать.

Я спустился вниз по мрачной лестнице и зажег свет в большом зале первого этажа. Свет из зала попадал и на лестницу и в коридор, соединяющийся с кухней. За пару часов я запек курицу и плотно поужинал парой свежих окороков, которые буквально провалились на дно моего пустого желудка.

Войдя в родительскую спальню, я погрузился в перебирание кучи коробков с вещами и отсеивание бесполезного хлама, в поисках новогодней гирлянды. Коробок с елочными игрушками и новогодними украшениями оказался практически на самом дне всей этой кучи, и я довольный собой вытащил его в коридор. Размотав пыльную гирлянду, я воткнул ее вилку в розетку, и коридор озарило ярким светом красных, желтых, голубых и светло-зелёных лампочек.

Надев дубленку, я взял в предбаннике сложенную стремянку, вышел на улицу и выставил ее прямо под елью. С какой-то свисающей рядом ветки мне за шиворот ссыпался мокрый снег, который тут же превратился в воду и неприятно стек по спине. Я зашел в дом за гирляндой. Выключив ее из розетки в коридоре, я воткнул ее в розетку в прихожей, которая располагалась сразу над плинтусом возле входной двери. Протянув кабель в небольшой зазор под дверью, я вынес гирлянду на улицу, взобрался на стремянку и принялся аккуратно развешивать на ветках ели. Периодически мне приходилось переставлять стремянку и поправлять уже украшенные ветки, то и дело, ловя лицом срывающийся с них снег. В результате, спустя полчаса усердной работы, вся ель перед домом горела рождественскими огоньками, озаряя всю его переднюю стену светом.

Вся моя комната была освещена уютным светом разноцветных лампочек за окном, от чего в ней было светло почти как днем. Я посмотрел на свой рассказ и понял, что спать мне пока совсем не хочется. До Рождества оставалось меньше двух часов, и будет здорово, если я встречу его за работой над своим чудесным рассказом. Кто бы и что мне о нем не сказал, я считаю, что он действительно получается чудесным, и если я добавлю в него еще немного деталей до наступления полуночи, то хуже от этого никому не станет.

Прежде чем сесть за работу, я достал из бара в большом зале запечатанную бутылочку красного вина, вытащил не без усилия туго закупоренную пробку и наполнил стоящий рядом в баре бокал. Затем я принес оба предмета в свою комнату и, сделав пару коротких глотков, приступил к продолжению текста. Вино приятно согревало изнутри, растекаясь по стенкам горла. Сделав еще пару глотков, я перестал ощущать исходящий от окна за спиной постоянный холод. Лишь редкий шум ветра мог оторвать меня от мыслей о моем персонаже. Грэг был мужественный, наверное, в десяток раз мужественнее меня, и именно поэтому его должны будут полюбить жители города. Именно за это они же и сделают его своим новым королем.

Я добавил описаний его внешности, придумал костюм и даже выдумал ему незатейливую фразу, которую он часто использовал, сделав это его отличительной особенностью. Теперь, практически в любой дискуссии он мог сказать: «То, что я мужчина, – моя лучшая сторона!», и все тут же забывали, о чем спорили еще пять секунд назад, начиная заливаться смехом. Конечно, некоторые дамы воспринимали эту его фразу на свой счет, но другая половина женщин ценила Грэга как раз за это.

Читателю могло показаться, что удача сама подвернулась к герою, после находки королевской короны, но с другой стороны, какая дама устоит перед высоким и статным кузнецом, который вдобавок ко всему был мужественным и харизматичным красавцем. Корона была ни при чём, Грэг всего добился сам.

Я осушил бокал и наполнил его вновь, продолжая перечитывать свою историю снова и снова. Я дополнял ее, исправлял уже написанное, затирая слова, а порой и целые предложения, бритвенным лезвием и перепечатывая их заново.

Весь этот процесс занимал у меня немало времени, и я даже не заметил, как стрелка часов перевалила за полночь, я опустошил очередной бокал вина и меня изо всех сил начало клонить в сон.

Сопротивляться было бесполезно, – вино сделало свою работу, и только я встал на ноги, как меня тут же понесло в сторону кровати, от чего я чуть не ударился головой об стену. Загасив и без меня погасший камин, я маленькими неуверенными шажками уперся в кровать и, напрочь забыв про осторожность, доверился случаю, позволив себе громко и бездумно шлепнуться в постель.

Ночь была ужасной, я часто просыпался от завывающего за окном ветра и гуляющего по комнате сквозняка, каждый раз переворачиваясь с боку на бок и изнемогая от жажды, но утро было еще ужасней.

Открыв глаза, я тут же почувствовал доносящуюся изнутри головную боль и ощутил, что во рту у меня настолько пересохло, что язык прилип к нёбу, и я не сразу смог его отодрать, продолжая жадно глотать воздух. Я растер руками лицо, пытаясь прийти в себя и вспомнил, что сегодня ночью я жутко напился, отмечая не то Рождество, не то свой первый в жизни рассказ. На столе стояла пустая бутылка, в бокале на дне еще что-то находилось, но пить из него я бы не стал, – сейчас мне дико хотелось самой обычной воды.

Встав с кровати, я по привычке глянул в окно – на улице по-прежнему лежал снег, а гирлянда на ели, очевидно, горела всю ночь. Напившись, я совсем забыл её выключить и теперь благодарил себя за то, что хотя бы не забыл загасить камин. Я спустился на первый этаж и, не отрывая глаз от пола из-за яркого света, прошел в ванную комнату и прильнул к раковине. Открыв кран с холодной водой, я хорошенько умылся и наконец-то избавился от невыносимого чувства жажды.

Окончательно в себя я пришел лишь за чашкой утреннего кофе. Обычно после этого в мои планы входила уборка снега, которым еще вчера замело ворота, но сегодня я решил сначала на трезвую голову прочесть рассказ, который вероятно был подпорчен моими ночными пьяными бреднями, а уже после заниматься такими бесполезными вещами как снег. Поднявшись по лестнице на второй этаж, я вошел в свою комнату и замер. От неожиданности я чуть не вывалился спиной назад и не скатился обратно вниз по лестнице.

За моим столом сидел статный мужчина средних лет. Одет он был в кожаный фартук, завязанный сзади на поясе, что вмещал в себя компактный набор инструментов и скрывал широкие брюки не похожие ни на одни в Англии. Льняная белая рубаха просвечивала его рельефный торс и вызывала во мне резкое непонимание, как он вообще в ней не замерз. Волосы, глаза, крупные загорелые руки – все это было мне очень знакомо. Я не верил своим глазам и ненадолго забыл, как дышать, ведь передо мной находился человек, которого я еще вчера создал в своей голове. Образ, который я только-только описал на бумаге, был совершенно реален. Но откуда он мог взяться у меня в комнате в реальной жизни?

- О, прошу прощения, сударь, что потревожил Вас. – Он встал из-за стола и поправив оттягивающийся инструментами фартук, надел лежащую все это время на столе корону. С виду она была похожа на настоящую золотую реликвию, от чего мне стало еще больше не по себе.

- Вы… - Начал я вспоминать буквы, но незнакомец сообразил быстрее.

- Я Грэг. А Вы мой создатель, Алекс, ведь так?

- Я… Да. Как… как Вы тут оказались?

- В комнате? Или в этом мире?

- В… Вообще. – Ответил уже немного увереннее я.

- Сложная для понимания история, создатель, но можно сказать, что всему виной магия Рождества и подвластные вам силы. Наши миры соприкоснулись в том месте, где клавиши отпечатывали новые символы на волокнах бумаги и Ваши мысли материализовались в моем мире.

- Как это возможно?

- Я не знаю. Но благодаря этому рассказу Вы создали меня… и не только.

Я сел на край кровати, пытаясь поверить в происходящее. По телу пробежал морозный холод, я вздрогнул и придвинулся к камину, чтобы разжечь его.

- А что значит не только тебя, Грэг?

- Вы создали мир, мой мир, в котором я жил до этого дня. И в этом мире творится какой-то неисправимый хаос. В нем с момента создания развязалась война, в нём был убит прекрасный владыка, которому я верно служил. А главное, что после моей коронации, за что Вам конечно большое спасибо, на город надвигается жуткая эпидемия чумы. Болезни, что убьет сотни, десятки сотен невинных жизней. Скажите, создатель, за что нам это? За что Вы так с нашим миром? – Он горько вздохнул и отвел взгляд в сторону.

- Я… - Я серьезно задумался над посылом своего чудесного произведения, ведь еще вчера оно казалось мне безупречным. – Даже не знаю. Мне не приходило в голову, что от моего выдуманного рассказа может кто-то пострадать. А это всё правда? Это действительно происходит там… за листом бумаги?

- Правда, мне очень не хочется винить в этом Вас, наверное, Вы просто хотели создать свой уникальный мир с его собственными проблемами, с далеко не идеальными условиями.… Но это… что создали Вы – это уже перебор. Вы обрекли целый мир на страдания, а жизни обычных людей, вроде меня, на пытку!

Я почувствовал боль в его ломающейся интонации и понял, что он не шутит. Ему действительно было тяжело в том бездумно созданном мире и мне определенно стоит переписать всю историю начисто. Создать все с нуля, без единого упоминания смерти или войны…

В эту секунду я глянул в окно, на которое вот уже минуту смотрел Грэг. Снег на дереве был подозрительно струшен. Я плавно подошел к окну и обратил внимание на ведущие к дому по сугробам следы. Вчера вечером снег еще шел, а значит следы практически свежие. Но ведь утром я на улицу еще не выходил…

От окна повеяла тонкая струйка ветра, – я окинул взглядом ненавистную раму и внезапно заметил одну очень важную деталь. Зазор между оконной рамой в углу и по центру прилично отличался. Я просунул палец в зазор и почувствовал холод, леденящий уличный холод, что, оказывается, беспрерывно исходил из этого зазора. Окно было открыто, и я тут же осознал, какую грубую ошибку я совершил.

- Грэг, так все же, как говорите, Вы оказались в этом доме? – Медленно отходя от окна, произнес я.

- Проснулся под твоей кроватью. – Он перевел взгляд с окна на меня. Его широкая безумная улыбка занимала половину лица, что еще недавно казалось мне знакомым. Теперь я понял, что лишь дорисовывал в своей голове его неудачный образ, отдаленно похожий на то, что мне хотелось бы увидеть на самом деле. И я не знаю, кто все это время стоял передо мной.

Бросившись со всех ног назад из комнаты, я выбежал в коридор второго этажа и свернул в родительскую спальню. Незнакомец бежал за мной, и я слышал его безумный приближающийся смех, вперемешку с частым и громким дыханием. Я перескочил через завалы ненужных вещей и подбежал к комоду, выдвинул самый верхний ящик, не глядя схватил в нем что-то продолговатое и вытащил из чехла. Резко обернувшись, я выставил предмет перед собой.

Незнакомец налетел на острие даже не почувствовав, как оно пронзает его солнечное сплетение. Лишь протянув руки к моей шее, он обратил внимание на торчащий в его теле отцовский нож. Лицо его тут же переменилось, но руки продолжили тянуться к моей шее. Я понял, что лучше повторить удар, выдернул окровавленный нож и со всей мощи вонзил его в горло незнакомца, так что он прошел насквозь. Кровь брызнула мне в лицо и залила мои руки.

Противник упал бездыханным, а корона, что вблизи выглядела как детская игрушка, свалилась с его головы и закатилась под кровать.

Такого Рождества у меня еще никогда не было. Как позже выяснила полиция, человек, что вломился ко мне в дом через не запертое окно, оказался убийцей моих родителей, что были застрелены из его пистолета в сентябре 1959-го. После их убийства он узнал о моем существовании, и хотел довести начатое до конца, но какое-то время наводил справки. Выяснив моё место жительства, он лишь ждал подходящего случая.

К сожалению, полиция не узнала мотивов его деятельности, списав все на психическое расстройство. Не узнала и как всего за сутки он смог подготовить довольно реалистичный костюм. Но самая радостная мысль, посетившая меня после того как всё закончилось – «Он прочитал мой рассказ… и его это вдохновило?». Получается, я реализовал свою мечту. Это Рождество подарило мне то, чего у меня долгое время не было. Оно подарило мне веру в себя.