Рокс-3

Глава 1

То, что мы забываем, не перестаёт существовать. Оно теряет свою специфическую энергию и опускается ниже порога сознания, становясь сублиминальным.

— Карл Густав Юнг, «Человек и его символы»

13 марта 2013 г.

Тёмная, больничная палата. Размытый писк аппарата, измеряющего сердцебиение. Тяжёлая сорочка, словно слой клея между кожей и постельным бельём, крепко удерживала тело на высокой, неудобной койке.

Глаза смотрели в коридор.

Под ярким, белым светом люминесцентной лампы стоял кулер. Молодой мужчина в медицинском халате неторопливо наливал кипяток.

— Извините, — сказала я, отодрав дыхательную маску от лица.

Рука врача дрогнула, расслабив пальцы. Одноразовый стакан упал на пол. Зелёный чай плавно расплывался лужей по скользкому, блестящему линолеуму.

Запах спелого лимона — это всего лишь уютный отголосок потерянного прошлого, медленно улетающего через забитые ватой щели окон.

И не более того.

Кома длилась три недели. Но узнала я не сразу, а только на следующий день, когда пришла на неприятный разговор в кабинет главного врача. Валерия Олеговна сидела на кожаном кресле. Левая рука что-то активно писала на блокноте, лежавшем на стеклянной поверхности стола.

— Тебе удалось что-нибудь вспомнить?

— Нет.

— Тогда я расскажу сама.

Оказалось, что мои родители погибли. Вот только как, не уточнили.

Я же потеряла память.

Обычно амнезия возникает из-за травмы головы. Однако на рентгеновских снимках никаких нарушений не нашли. Врач-психотерапевт предположил, что причина может быть психологической. Мой мозг увидел что-то невероятно жуткое, потому стёр абсолютно все воспоминания.

— И как мне вернуть память?

— Это долгий процесс, занимающий месяцы, а в некоторых случаях — годы.

Погружение в знакомую и безопасную обстановку было единственным доступным способом. Наследства не осталось, так что оплатить лечение у психолога я не могла.

— Воспоминания могут не вернуться.

— Почему?

— Память — это сложная система.

Гобелен — вот с чем Валерия Олеговна сравнила сознание. Множество тонких нитей — воспоминаний, опыта и связей — переплетаются между собой в течение жизни, собираясь в изящный узор. Так же у этой чувствительной структуры есть множество инструментов, помогающих обезопасить человека.

Зажигалка — буквально выжигает опасные для психики куски. Впрочем, в моём случае огнемёт подходит лучше.

— Можно я пойду?

— Понимаю, это утомительно, — сказала Валерия Олеговна, но продолжила: — Зовут тебя, кстати, Екатерина.

— Неплохое имя, красивое.

— Да, — ответила она. — Так вот, Екатерина, полиция нашла твоего ближайшего родственника. Он согласился помочь и готов забрать тебя уже сегодня.

— Понятно.

— Разве ты не рада?

— Я пока не понимаю.

По сути, меня попросили уехать непонятно куда с каким-то чужаком.

Как часто мы виделись? Насколько сильно были близки? И можно ли доверять человеку просто потому, что это родственник? Нехорошо о таком думать, но я запуталась, ведь никого не помнила и ничего не знала.

Даже собственное имя мне сообщил врач.

— Насколько сложно будет вернуть себя одной?

— Это практически невозможно, — ответила Валерия Олеговна. — В любом случае, восемнадцать тебе есть, так что выбор за тобой.

Родственник приехал вечером.

Громкий стук разорвал спокойное молчание палаты. Сразу после тихо приоткрылась дверь. Мутный, морщинистый кусок кожи с голубым глазом и седой бровью, появившийся в зазоре, спросил:

— Можно?

Я молча кивнула, отложив книгу на стоявшую рядом тумбочку.

Сперва вошёл толстый пакет, а следом — коренастый, крупный старик.

— Привет, — сказал он.

— Здравствуйте.

— Набокова читаешь?

— Ага.

Так я познакомилась с Григорием, моим дедом по материнской линии.

— Собирайся, — сказал он, поставив пакет на пол. — Я буду на улице.

Заглянув в него, я увидела старую одежду, слипшуюся в мятый ком. Вещи мне не нравились, однако во что-то одеться было нужно.

— Обещаю, — говорил он, уходя из палаты, — мы всё исправим.

Быстро нацепив широкие, протёртые джинсы, ботинки и куртку с высоким, меховым воротником, я вышла из больницы.

У бежевой «Копейки» стояла Валерия Олеговна, что-то обсуждающая с сидящим за рулём Григорием. Однако, стоило только подойти, как они тут же замолчали.

Я села в машину.

— Всего хорошего, — сказала я Валерии Олеговне, перед тем как мы покинули двор больницы, уехав в деревню, находившуюся за сотни километров от города.

Ехали в молчании, долго, по ощущениям часа два.

— О чём вы общались?

— Да так, о пустяках всяких, ничего особенного.

— Мне почему-то так не кажется.

— Ну ладно, — сказал он. — Мы обсуждали твою амнезию.

Что-то о профилактике рецидива, общие рекомендации и советы. В общем-то, если сократить, Валерия Олеговна хотела, чтобы Григорий не рассказывал всё сразу, так как спешка могла бы навредить. Большой поток информации — это огромная нагрузка для психики. Так что всё нужно было делать аккуратно и постепенно.

— Я хотел отвести тебя к маме, — сказал он. — Ну, знаешь, попрощаться.

— Но, послушав врача, решил этого не делать?

— Да, именно.

Я всё равно бы отказалась. Знаю, это ужасно.

Обычно от грусти тело сжимается в ком, словно лист бумаги. Вот только я ощущала другую, какую-то странную, специфичную эмоцию. Вообразите, прямо сейчас, как кто-то берёт бутылку и высасывает весь воздух без остатка. Представили? Думаю, да. А вот теперь забудьте, ведь этого не было.

— Мы можем сделать это потом, ну, если ты хочешь.

— Нет.

— Возможно, это к лучшему.

— В смысле?

— Ну знаешь, иногда, чтобы построить что-то новое, нужно отказаться от старого.

Это звучало крайне резко. Однако эти слова не имели смысла до того самого момента. Только тогда стало понятно, что имел в виду Григорий. Доверяла ли я ему? Конечно, нет. И, как оказывается, не зря. Вот только было слишком поздно, ведь я уже оказалась в одном доме с человеком, хранящим тайну.

В гостиной, на серванте, нашлось фото мамы, обрамлённое обожжённой, деревянной оправой.

— Тут она в четвёртом классе, — сказал Григорий.

Мама с дедом стояли на фоне большой, красной звезды. Григорий говорил, что это памятник, где каждый год проводится линейка. Дети читают стихи и поют песни времён Великой Отечественной, а после укладывают цветы возле белокаменной стены с именами погибших.

— Она похожа на тебя.

Мама была красивой: высокой и стройной. Русые волосы спускались с головы и, не доходя до плеч, завивались вверх, походя на острые концы огня. Почти как у меня.

— У нас есть ещё.

Григорий открыл шкафчик серванта и достал с верхней полки коробку с другими фотографиями. Естественно, я не узнавала людей на снимках: сплошные смазанные лица с застывшими, тоскливыми взглядами.

— А где я?

— Тебя тут нет.

— Почему?

— Мы редко виделись, — ответил он. — Твоя мама не хотела, чтобы мы общались.

Семейные ссоры — это неприятная вещь. Люди отдаляются от близких по разным причинам, но одна из самых необычных была у меня. Дед же своей не поделился, сказав размытое и банальное:

— У нас были сложные отношения.

— Бывает.

На самом низу коробки, под всем остальным, пряталось ещё одно фото.

— А это твоя прабабушка.

Григорий рассказал историю её знакомства с прадедушкой.

Шёл третий год войны.

Он приполз ночью, раненый. Шесть месяцев прабабушка лечила уже давно мёртвого человека. Рана на бедре сильно нарывала. Приходилось затыкать рот одеялом, чтобы ненадолго приглушить колючие, подобно иглам, вопли.

Удивительно, но они влюбились. Впрочем, вскоре прадедушка снова мог ходить, и когда наконец выздоровел, ему пришлось уйти.

После этого прабабушка узнала о беременности. Она ждала, но он не вернулся.

— Сочувствую, трудно вам пришлось.

— Она умерла после родов.

У Григория почти получилось. После таких историй у каждого в глазах заколет. Мне хотелось ему верить, и сейчас тоже. Но как можно было так поступить? Чего он добивался? Разве этот поступок можно оправдать?

Я не хочу в это верить. Я не буду в это верить.

— Теперь у вас есть я.

Как я могла такое сказать? Неужели повелась? Нет, нет, нет.

— Мне пора в магазин, а ты пока располагайся поудобнее.

Григорий ушёл, оставив меня одну.

Я исследовала дом, но ничего интересного, кроме старого хлама, не нашла: монеты и фарфор, музыкальные инструменты и мебель. От всего разило какой-то неутолимой, нежной грустью.

После этого я захотела в туалет и вышла в коридор.

На тесной веранде, под лестницей, ведущей на чердак, стоял пластиковый, дряхлый унитаз. Как только крышка поднялась, запах нежной грусти умер, а нос задрался в потолок, попытавшись вдохнуть свежий воздух. Ну, или же глаза не хотели видеть содержимое.

В любом случае, я отыскала люк. С замком, хлипким и ржавым. Тёмная скважина кричала, словно пытаясь о чём-то предупредить. Или мне просто так казалось? Может, я искала то, чего не было, ведь это — не более чем преграда, к тому же, довольно хрупкая и беззащитная.

И ведь рядом со рваным, усеянным пятнами диваном, как раз валялся лом. Я могла зайти туда, легко, но вместо этого, села на ступеньку и задумалась. Стоит ли вообще возвращать память?

Только спустя несколько лет стало ясно, что память весьма ненадёжна. Куча новых воспоминаний. Люди вокруг видели те же самые события совсем иначе. Но тогда казалось, что если всё вспомнить, то обязательно станет легче.

Глупая.

Вскоре вернулся дед с подарком. Мы сидели на кухне. Григорий неторопливо размешивал сахар в свежезаваренном зелёном чае.

— Вот, твоя мама любила сладкое. — Он дал мне петушка на палочке. — Она называла его жар-птицей.

— Это же петух.

— Да, но она называла его так, наверное, потому что ей нравился мультфильм.

— Вообще не похож.

Я попробовала его, из вежливости.

— Ну как?

— Неплохо, он, — ответила я, — вкусный.

— Ну и хорошо.

— Я нашла чердак.

Григорий явно не обрадовался этому.

— Ты туда заходила?

— Нет. Он же заперт.

— Да всё равно там ничего интересного.

— А конкретно?

У меня были сомнения, впрочем, проверить всё же стоило.

— Можешь открыть?

Он не отвечал.

— Мне хочется туда зайти.

— Нет.

— Почему?

Григорий резко бросил ложку в раковину.

— Нечего тебе там делать.

— Ты вроде как обещал помогать.

— Валерия Олеговна велела быть осторожными.

Чему я могла верить? Предположениям? Дед явно что-то скрывал. Логике? Если не пускал, значит, там было что-то важное. Чувствам?

— Либо ты говоришь, что там, либо я уезжаю.

— И куда же? — спросил он. — Милая, у тебя никого и ничего нет, кроме меня.

— Да пошёл ты.

— Выражения выбирай.

Мне это не нравилось. Прадедушка с прабабушкой умерли из-за него, ради него. А он… Как у таких замечательных людей мог появиться такой выродок?

— Я хочу уйти.

— То, что там лежит, тебе не понравится.

— То есть, там всё-таки что-то есть?

— Да.

И снова началось. Понимаете? Я — нет. Григорий говорил, что люди поступают нелогично, чтобы защитить близких. Порой приходится хранить тайны, потому что правда может навредить. Жалкие оправдания.

Григорий пытался разжалобить, а не помочь, ведь если бы я узнала всё в тот день, то никогда бы не осталась.

— Ладно, может, послушаешь меня?

Я кивнула.

Григорий был прав. Это действительно сложно — уйти куда-то без денег и документов. Однако добивалась я другого.

— Ты сможешь зайти туда после того, как я умру. Хорошо?

— Ну, договорились.

Я грызла петуха, смотря деду в глаза. Как же сильно хотелось встать и уйти. А ещё — плюнуть ему прямо в лицо. Но даже этого недостаточно. Такие, как Григорий, должны гореть. Он должен жить вечно и гореть вечно. И извиняться, нет, буквально молить. Вот только я бы не простила, а кидала бы дрова.

Всё больше. Палено за палёном.

Раз.

Два.

Три.

Шея петуха треснула.

Я поморщилась и, разжевав, проглотила противную, приторную карамель.

3 марта 2023 г.

Я, без сомнения, мерзкий человек. По крайней мере, эта мысль приходила по ночам, в перерывах между короткими кошмарами и бессонницей.

Во снах я ходила на чердаке. Не буду рассказывать всё. Там много деталей, включая те, что забывались после того, как я просыпалась в ужасе. Хотя в итоге конец всегда один: всё горело, а в глазах отражалось непонятно что.

Когда же сны обрывались, появлялись три неизменные вещи: спазмы в висках, мигрень и мокрая голова, словно кто-то всю ночь целовал затылок холодными губами.

Я выставила дом на продажу, но никто на отвратном сайте не хотел покупать его. Скорее всего, потому что город далеко.

Попросить помощи у кого-нибудь? Да, я это сделала. Правда, пришлось постараться, потому что Валерия Олеговна ушла из той больницы.

Однако я справилась.

— Ты хочешь туда зайти, бессознательно.

— В смысле?

— Ну, память ведь не вернулась?

— Нет.

Валерия Олеговна сказала, что сознание разговаривает со мной с помощью снов. Оно знает, что там что-то есть. Или чувствует? Может, это всего лишь догадки?

— Ты должна проверить.

— Не могу.

— Почему?

— Эти сны меня пугают. Помогите.

— Просто зайди туда.

На этот раз выбора не было. Но всё же мощь бы не помешала.

— Вы сходите со мной?

— Нет.

— Ну, пожалуйста. Не бросайте меня. Хотите, на колени встану?

— Не надо, — ответила она. — Ладно, давай съездим.

И вот, вновь проклятый дом, терраска с лестницей, замок.

— Он оставил ключи?

— Все, что составил, не подходят.

— Тогда придётся ломать.

Я схватила лом и поднялась к люку.

Доски гнулись, ржавчина крошилась. Чердак открываться не хотел, и тогда я ударила прямо по замку. А потом ещё и ещё раз, и так, пока тот, в конце концов сломавшись, не упал на туалет. Крышка треснула. Замочная скважина наконец-то замолчала.

Валерия Олеговна достала телефон и включила фонарь. Мы зашли наверх. Белый луч осветил кирпичную трубу, опилки и кучу бесполезной утвари: сковороды, чаши и подсвечник с прялкой, стоящие на сундуке.

На самом центре.

— Мы всё проверили, кроме этого, — сказала Валерия Олеговна.

Убрав прялку и подсвечник в сторону, я открыла сундук.

Под куском брезента лежала винтовка со странным, толстым наконечником на дуле. Рядом с курком был прикреплён шланг, тянущийся к двум стальным баллонам, какого-то непонятного, болотного цвета.

— Что это?

Валерия Олеговна положила руку на моё плечо и сказала:

— Похоже на огнемёт.

Ноги резко ослабели, подобно веткам бессмертного дерева, гниющего под вечным дождём из бензина, страха и боли. И даже если хочется уйти — нельзя, потому что собственные корни предательски удерживают ствол у земли.

— Катя, о боже.

Тело рухнуло. В ушах эхом, словно пел церковный хор, прозвучала фраза: «Чтобы построить что-то новое, нужно избавиться от старого». Я вспомнила, абсолютно всё.

Лица двух ни в чём невиновных людей, сгорающих в беспощадном пламени. Запах тлеющих, словно шёлковые нити, волос. И тихий, практически беззвучный, предсмертный крик, вылетающий из широких, бездонных ртов.

— Катя, какой тут адрес-то? Твою ж мать.

Я была здесь в детстве. Григорий не врал.

— Потерпи, скорая уже едет.

Мне не понравилось.

23 марта 2026 г.

Эксперимент затянулся: сотни листов, ручек и часов. Переписывая эту историю, я каждый раз всё больше и больше замечаю, как плавно меняются детали, смешиваются дни и некоторые события.

Прописанный курс седативных антидепрессантов спасает от ещё более кошмарных, чем прежде, снов.

Надеюсь, Валерия Олеговна скоро завершит сбор данных для своего исследования «Непостоянство памяти». Звучит красиво, идея классная. Даже государство оценило и профинансировало нас.

Я не жалуюсь, ведь, по сути, получила работу мечты.

Подробности, естественно, рассказать не могу, но думаю, что задумкой поделиться можно. Мы хотим понять, как мозг переиначивает прошлое, насколько быстро и возможно ли этим управлять.

Хотя мне кажется, что это бессмысленно. Невозможно перехитрить то, что рождено обманывать.

Сознание умнее. Один залп — и всё сгорело.

Так что не доверяйте никому, даже себе.

Рокс-3.