Разрушая 4-ую стену

Глава 1

Он неожиданно просыпается, будто почувствовав что-то нехорошее, и встает с кроватки. Неуклюже, потому что очень сонный, он на автомате плетет ножки к комнате родителей. Спал он хорошо, кошмары не донимали его в эту ночь, но сейчас он, почему-то несмотря ни на что хочет полежать вместе с мамой и папой. Отец справа, обнимает его правой рукой, мама слева, обнимает левой, с обеих сторон он чувствует щеками их теплые дыхания, от мамы пахнет чем-то сладким, вроде корицы, от папы пеной для бритья. С счастьем в лице он лежит между ними и больше ничего ему и не нужно. Лишь вспомнив эти ощущения, он невольно улыбается своим маленьким пухлым ртом.

Он останавливается. Стоит несколько секунд не двигаясь, смотрит на свет из конца коридора, улыбка исчезает. В комнате горит свет, но ничего странного он не видит, кроме маминого гребня, почему-то лежащего на полу. Родительская кровать не попадает под его поле зрения, мамы и папы не слышно. И все же даже его детский мозг понимает, что что-то не так. «Почему мама не подняла гребешок?» - думает он и заходит в комнату.

То, что видит маленький Дэвид, будет часто сниться ему во снах, после которых обычно просыпаешься в холодном поту. Эта картина буквально впечатывается ему в память. Мужчина, возраста его папы, стоит между стеной и немного отодвинутой от нее родительской кроватью. Его голова выбрита, как у призывника, он тянет руку к обоям, с нее капают бордовые капли. Мужчина не замечает его, увлеченный своим занятием, он выводит на стене очередной алый символ. Хотя мальчику всего пять лет, он уже умеет читать, папа как-то с гордостью сказал ему, что в его роду все рано овладевают этим. Поэтому он понимает, что пишет дядя.

- Б-о-г...д-е…р-ь-м-о - шепчет он в слух по буквам.

Мужчина оборачивается на эти слова, несколько секунд просто смотрит на Дэвида. На нем прямоугольные очки с толстой оправой. Правая линза потрескана, один из углов замотан изолентой. Вокруг рта собрана недельная щетина. Однако больше всего внимание Дэвида привлекают его глаза. До этого он никогда не видел косоглазых, поэтому этот косящий на переносицу правый глаз дяди первый в его жизни. Левый же глядит сквозь него, вид у бритоголового такой, будто он сейчас спросит: «Что я здесь делаю?». С поднятой руки падает очередная капля. Кап. Может быть, из-за этого мужчина приходит в себя и уже осмысленно смотрит на Дэвида. Видимо поняв, что к чему, он отрывает руку от стены, после чего резким движением зачем-то поправляет ей же одеяло на кровати, оставляя кровавый след.

- Уже встал? – обращается он будничным вопросом к Дэвиду, обернувшись на рамку, стоящую на одной из полок, будто желая сравнить его нынешнего и того, что за стеклом.

Там их семейная фотография, сделанная полгода назад на дне рождения Дэвида. Папа тогда попросил прохожего парня сфоткать их, не заметив прилипший к щеке комочек сладкой ваты. Мама прыснула, увидев это, засмеялся и маленький Дэвид, папа тоже, не удержавшись, присоединился к ним и вот они уже все заливаются смехом. Парень запечатлел их прямо так, сделав сам того не подозревая, лучшую фотографию в своей жизни.

Мужчина, немного прихрамывая на правую ногу, обошел кровать, подойдя к нему. Сел на корточки, положил свои руки на плечи мальчика. Дэвиду в нос ударяет едкий запах мочи.

- Ты…такой же, как и мы – он смотрит своими мутными серыми глазами в глаза Дэвиду – ты должен начать действовать.

Мужчина глядит на Дэвида с таким видом, будто ждет от пятилетнего ребенка какого-то вразумительного ответа на эти слова.

Дэвиду почему-то совсем не страшно, может он просто не до конца проснулся и воспринимает это все как сон, но на лице его написано лишь любопытство. «Почему от дяди так странно пахнет?»- думает он.

Дядя же, не дождавшись ответа, продолжает:

- Запомни этот день, сегодня поймёшь, что ему уже давно плевать на нас.

Из его рта тоже воняет. «Будто кошка померла» - прозвучал мамин голос в голове мальчика.

Дэвид стоит, размышляя над сказанным ему.

- А где мама с папой? – лишь спрашивает он.

- Твои родители… - дядя улыбается, обнажая неполный ряд желтых зубов – это он позволил им уйти, запомни хорошенько, это он во всем виноват.

Дэвиду наконец становится не по себе, дядя его больше не интересует, лишь пугает. Он сидит на корточках и все еще держит мальчика за плечи, правый глаз, подёргиваясь, смотрит не в лицо, а на его пижаму с динозаврами, будто они его сильно заинтересовали. С лица не сходит глупая улыбка.

- Я хочу к маме – просит наконец Дэвид. По голосу понятно, что он вот-вот заплачет.

В глазах мужчины появляется какая-то искра, улыбка сходит с его лица, но кажется настроение его, наоборот, стало из-за чего-то лучше. Он встает и, подойдя к кровати, откидывает с нее одеяло.

- Мамы больше нет - говорит он Дэвиду и, обойдя его со спины, берет его за лопатки – А знаешь почему?- Дэвида охватывает паника, он открывает рот, чтобы закричать, но его опережают - ПОТОМУ ЧТО БОГ - ДЕРЬМО! – орет он, брызжа слюной Дэвиду в затылок, одновременно поднимая его над кроватью.

На кровати лежат мама с папой, простыня и подушки у их голов сплошь залиты алым. Они оба смотрят в потолок, бессмысленными, стеклянными глазами. У обоих перерезаны глотки.

***

Прошло уже 24 года, но Дэвид до сих пор не может вспомнить, что в ту ночь происходило дальше. Скорее всего, его детский мозг просто предпочел насильно все забыть.

Полиция нашла его, сидящим на кровати между родителями. Ревущий и весь измазанный в крови, он поочередно обнимал маму с папой, произнося, сквозь рыдания, что-то нечленораздельное. За то продолжительное время, пока он в истерике кричал, его голос сел и к прибытию сотрудников полиции из горла вырывались лишь жалкие хрипы. Бритоголовый просто сидел в углу, курил и с лицом, не выражающим никаких эмоций, смотрел на это. Двум, из блюстителей закона, видевших эту картину, позже пришлось проходить реабилитацию у психолога, один подал в отставку. Полицию, как ни странно, вызвал сам бритоголовый. Он позвонил в участок, сказал, что убил двух людей по такому-то адресу, бросил трубку и стал ждать звука сирен. При задержании он не сопротивлялся, лишь неустанно нес какой-то бред об отвернувшемся от всех боге.

Все это Дэвид узнал из газет, как и то, что всего этого могло и не быть, или по крайней мере не с ним. Его семья была совершенно обычна, ничем не выделялась из общей массы, таких же ячеек общества. Папа заурядный журналист, мама швея. Дорогу они никому не переступали, врагов не имели. Просто в тот день мимо их дома проходил Томас Хеммет, тридцатидевятилетний безработный, который неделю назад пропал из своего родного города, находившегося в 3 тысячах километров от сюда. Он вел затворнический образ жизни, не имел знакомых, друзей, родных. Никто и не заметил, что его квартира уже месяца два, как пустует.

Полиция выяснила, что Хеммет в ту ночь ходил от дома к дому, пытаясь вломиться к кому-нибудь. Дверь семьи Дэвида была третьей по счету в его списке. Именно в этот день, перед сном, пытаясь запереть дверь, мама обнаружила, что замок сломан. В его механизм что-то попало и это что-то мешало провернуть его до конца. На дворе уже ночь, мастера вызывать поздно, поэтому родители просто легли спать, оставив это дело на завтра. Но завтра для них так и не наступило.

Становясь старше, Дэвид все чаще вспоминал этот глупый замок, а вместе с ним и слова Хеммета, сказанные им в ту ночь. Размышляя над ними, он все больше убеждался, что в них есть смысл, и все меньше верил, что произошедшее с ним было всего лишь стечением обстоятельств. Дэвиду нужно было облачить и направить свою злость, обиду, ненависть, во что-то определенное. В 12 лет он окончательно решил для себя, что бог есть и именно он виновен во всех его несчастиях.

Бог.

Дэвид пообещал себе поквитаться с ним, чего бы ему это ни стоило.

***

Так как других родственников, кроме родителей у Дэвида не было, после их смерти он попал в детский дом. Тут было не плохо, кормили хорошо, воспитатели любили детей, да еще и начали появляться первые друзья. Но именно здесь у него впервые появилось это странное чувство.

Началось все, когда Дэвиду было всего шесть лет. В один из дней, он как обычно захотел поиграть со своим любимым игрушечным паровозиком. Дэвид предвкушает, как под неустанное «Чух-чух» будет звучать стук десятка колес его товарного состава. Он начинает круг и оставляет позади первый угол комнаты, второй тоже не заставляет себя долго ждать, но вот на третьем Дэвид останавливается. Он, почему-то обращает внимание на воспитательницу, сидящую в углу, и поднимает на нее взгляд. Обычно она всегда сидит тут, читает какую-нибудь книжку и иногда пробегает взглядом по комнате, следя за порядком. Дэвид давно привык к ней, поэтому обычно проезжал мимо, даже не замечая ее. Но в этот раз что-то привлекло его внимание. Книжка. Дэвид почему-то уверен, что все дело в ней, хотя с виду она ничем не отличается от сотни других, уже прочитанных. Он вглядывается в книжку, но не найдя на черной обложке, кроме золотистых букв, ничего интересного, решает прочесть название. «Раз-ру-ша-я… чет-вер-тую сте-ну» - прочитывает он про себя. И в ту же секунду его затылок будто обжигает огнем, тело резко покрывается гусиной кожей. Дэвид чувствует, что прямо сейчас взоры всех людей в этой комнате почему-то устремились прямо на него, его тело рефлекторно напрягается. Не понимая, чем всех так заинтересовал, он оборачивается и озирается по сторонам. Все дети все так же заняты своими делами, на него не смотрит никто, кроме выглядывающих из-за книги глаз воспитательницы.

- Что-то случилось, Дэвид? – спрашивает она.

***

Прошел год с того дня, но это странное чувство так и не отпустило его. Все это время за ним будто кто-то неустанно следил. Нет, воспитатели и другие дети действительно были с ним большую часть времени, но это чувство не пропадало даже когда он ходил в туалет. Кабинка закрыта на задвижку, перед тем как сделать свои дела, он проверяет еще две соседние, но они пусты. Взгляд пробегает по каждому углу, Дэвид даже смотрит за дверью, но никого нет, в туалете только он один. И все же ему стыдно даже расстегнуть ширинку, потому что он буквально затылком ощущает, что кто-то наблюдает за ним и, как будто даже этот кто-то не один, а их несколько.

Все ровно так же и ночью. Он перекатывается с бока на бок, вглядывается в темноту, ища чей-то взгляд, неустанно сверлящий его, не отпускающий ни на миг. Так он и лежит без сна, пока глаза не закрываются сами собой, а мозг просто отключается. Дэвид пробовал спрашивать друзей не чувствуют ли они, что-то подобное. Они поначалу воспринимали его вопросы, как странную шутку, но, замечая мешки под его красными от недосыпа глазами и в целом его нездоровый вид, понимали, что он серьезен. Это стало первой причиной того, почему его начали считать странным. Вторая заключалась в его подавленном состоянии, как физическом – от недосыпа, так и эмоциональном – от этого бесконечно давящего чувства. Дэвид стал меньше есть, меньше контактировать с другими, больше сидеть где-нибудь в стороне от всех, время от времени озираясь по сторонам. Взрослые, заметив это, отправили Дэвида к детскому психологу, приставленному к детскому дому.

После нескольких продолжительных сеансов с ним, психолог наконец вызвал на беседу воспитательницу группы Дэвида. Он сказал ему постоять за дверью, но и там было все слышно.

«Спешу вас успокоить, Дэвид совершенно нормальный мальчик, никаких психических отклонений я у него не обнаружил.» - голос гнусавый, мальчику всегда казалось, что это от заложенного носа.

«А тогда что с ним? Не ест ничего почти, не играет ни с кем. Кожа у него почти просвечивает насквозь. И взгляд у него стал какой-то… Не детский чтоле.» - голос искренне беспокойный. Дэвиду приятно.

«Все нормально, поверьте. Дети в возрасте Дэвида переживали трагедии подобные его и более критично. Он еще держится стойко. Логично, что все, что он испытал в тот день вызывает теперь эмоционально-психологические проблемы. Было бы даже ненормально, не будь у него их. В его конкретном случае... Ммм-мм... Они выливаются в чувство постоянной слежки. Это, конечно, необычно, но, как бы это странно ни звучало, вполне в порядке вещей.» - мальчик буквально увидел, как после этих слов, тот по привычке поправил идеально сидящие очки.

«А что сделать с этим можно?» - голос уже чуть менее дрожащий.

«Я дал ему ряд…»

Дальше Дэвид уже не слушал. Он решил, что дяденька психолог очень глуп и лишь пытается казаться умным. В том, что за ним неустанно следят, никак не виновата, случившаяся трагедия. Почему-то в этом Дэвид был твердо уверен.

***

То, что его начали считать странным, было только началом. Позднее, когда он понял, что не может избавиться от своей странной болезни даже с помощью взрослого, он окончательно замкнулся в себе. Спал лишь по 5 часов в сутки, что для детского, растущего организма было критически мало, есть ему совсем не хотелось, но он все же понимал, что его телу это необходимо, поэтому заставлял себя. К несчастью, заснуть, когда во тьме, среди сопящих и мерно дышащих людей, на тебя устремлены чьи-то глаза, было сложнее, чем насильно запихать в себя пару ложек. Ему представлялось, как кто-то, как и все лежит на своей кровати, но не спит, а всю ночь неотрывно, не моргая, стеклянным, как у его родителей в ту ночь взглядом, смотрит на него из темноты. От этого ему становилось невероятно жутко, настолько, что иногда он не выдерживал и, встав с кровати, тихонько ходил между рядами спящих, проверяя не притворяется ли кто. Все, что не удивительно, спали, (или умело делали вид, что спят) но чертово ощущение все так же давило на него.

***

Сейчас ему уже 24, но выглядит он почти на 40. Под его глазами огромные темные мешки, такие, что кто-то однажды сказал ему: «Будь ты толще, походил бы на панду». На голове хаотично разбросаны пряди волос, некоторые из них уже седые, лицо невероятно бледное, потому что выходит из дома только в магазин и библиотеку. Тонкая кожа, как будто готовя лопнуть в любой момент, обтягивает кости черепа так, что отчётливо видна его форма, все углы и впадины. Но самое главное глаза. Взглянув на них, любой опытный психиатр скажет, что их владелец человек душевно больной. Скорее всего шизофренией. Такой, которая неустанно преследует тебя голосами, видениями, образами. Которая с твоим неожиданным ночным пробуждением просыпается и сама, наполняя твою пустую до этого комнату десятками незнакомых звуков, голосов. Она медленно, но верно и неустанно, как вода точит камень, точит твое «Я», не позволяя остаться наедине с ним, наедине с самим собой. Постепенно голоса становятся громче, они начинают оттеснять твои мысли из твоей головы, тебе уже сложно определить, что в ней от тебя, а что лишь болезненный бред, пока они не заполняют твою голову окончательно. Такие больные обычно не выдерживают всего этого и еще до того, как потеряют не только связь с реальностью, но и самих себя заканчивают все петлей на шее.

Жизнь его почти не поменялась. Он все так же мало ест и не заводит близких отношений с людьми. Разве что спать стал еще меньше, всего лишь четыре часа в сутки. Чем старше он становился, тем сложнее ему было заснуть. Однако в четырнадцать лет он открыл для себя огромный мир книг, в который он мог уйти с головой от реальности, оставив в ней все проблемы. Читая, даже его болезнь отступала на второй план, будто притупляясь. И все же книги по началу давались ему нелегко. Сложно сконцентрироваться на чтении, когда на тебя кто-то пристально смотрит, тем более, когда ты не знаешь кто этот кто-то. Но постепенно он привык, и тогда начал читать взахлеб, беря практически любую литературу из библиотеки детского дома, и прочитывая ее от корки до корки. По этим причинам книги были очень полезны ночью, они спасали его от напряженных бессонных часов и, натянув одеяло до головы, включив фонарик, он снова и снова занимался эскапизмом, коротая время до того момента, пока буквально не отрубался. В итоге это увлечение вылилось в то, что сейчас он работает библиотекарем местной городской «читальни», как он сам называл ее про себя. Для Дэвида это по-настоящему работа мечты. Он так же, как и в детском доме только и делает, что занимается своим любимым делом (если не брать в расчёт ряд обязанностей), да еще и получает за это деньги. Какое-то время Дэвид даже считал себя счастливым.

***

Он сидит за своей стойкой и наслаждается «Черным обелиском» Ремарка. Дэвид перечитывает его уже в третий раз, но книга с каждым разом нравится ему все больше. Он как раз доходит до очень забавного момента, где знакомый главного героя, подражая оружейному выстрелу, громко облегчается от газов прямо в сторону националистов. Дэвид собирается прыснуть, как входит посетитель и какой-то медленной, шаркающей, как будто неуверенной походкой подходит к его стойке. Кто бы это не был, да пусть даже сам Мартин Лютер, он не простит прервавшего его человека от столь замечательного момента. С раздражением он бросает взгляд на номер страницы, запоминает его и закрывает книгу (закладок он почему-то не жалует). Дэвид поднимает взгляд, надеясь, что посетитель возьмет хотя бы достойную книгу, которая хоть как-то смягчила бы обиду. И сразу же забывает о ней.

Перед ним стоит женщина лет шестидесяти. Сплошь седые волосы взлохмачены и клоками свисают в разные стороны, зеленая помада неровно лежит на губах, глаза, неуверенные, с толикой страха, бегают по библиотеке, а руки до того сильно сжимают какой-то сверток, что костяшки побелели. Во всем ее образе читается какое-то безумие и, чувствуя это, он несколько секунд невольно просто разглядывает ее. Она тоже молчит, но глаза ее вдруг останавливаются на Дэвиде, и он начинает первым.

- Чем я могу вам помочь?

- Я бы хотела отдать книгу – отвечает она тихим, но жестким голосом.

Он опять удивлен. Хочет отдать книгу? Дэвид ожидал, от нее что-то вроде: «Страшный суд близко. Мы все должны покаяться во грехе».

- Ого, давно у нас не было таких пополнений. Что-ж это замечательно. – улыбаясь, отвечает он ей, от чего на миг в нём угадывается его реальный возраст - Давайте я посмотрю книгу, и мы определим ее физическое состояние.

Ее глаза вспыхивают. Он не может понять страхом или злостью, может и тем и другим одновременно.

- Нет…нет, при мне эту книгу не раскрывайте, поверьте мне на слово, состояние у нее замечательное. – всё-таки страх, думает он - Я всего лишь раз открывала ее, прочла совсем немного. Больше не трогала. Поставила на место библии, хранила как зеницу ока.

«Поставила на место библии? Вот такие слова уже больше подходят ей» - думает Дэвид.

- Не понравилась?

Она смотрит на него, как на полоумного.

- Я бросила ее вовсе не из-за этого, просто… - она невольно сжимает свёрток еще сильнее, во всей её фигуре опять угадывается страх – просто примите эту вещь, я не могу больше держать ее рядом с собой.

Она наклоняется к нему и смотрит прямо в его глаза, чего бы любой другой человек инстинктивно избегал, и Дэвид понимает, что взгляд у нее такой же, как и у него.

- Она что-то большее, чем просто книга. Вы обязаны сохранить ее – заканчивает она уже почти шепотом.

Женщина протягивает к стойке чуть дрожащие руки. Секунду, другую все еще крепко сжимает сверток, как бы думая, стоит ли делать это, но все же отпускает книгу и, не оборачиваясь, быстрым шагом, почти бегом, уходит.

Дэвид лишь удивленно смотрит ей в след Ему кажется, что это какой-то розыгрыш, и, в лежащем перед ним свертке он найдет лишь что-то, на чем будет написано: «Улыбнись, ведь тебя разыграли!».

Отгоняя эту мысль, он тянет к свертку руки. Но, почти коснувшись, он резко откидывает его от себя с такой силой, что тот отлетает к противоположной стене. Дэвид застыл, он не в силах пошевелиться, лишь его руки дрожат. На покрывшемся, испариной лице написаны страх, недоумение. Все потому, что, лишь приблизив руки к свертку, его болезнь в миг развилась до своей конечной стадии, своего апогея. Чувство, что за тобой наблюдают умножилось в десять, сто раз. Будто он мастурбирует, пока его снимают скрытые камеры, вещающие на весь мир, и каждый человек, сидящий перед телевизором, смотрит на это, видит его позор и, ехидно склабясь, тычет пальцем в экран. Ему срочно необходимо очистить свою голову и как-то успокоиться, поэтому он медленно считает до десяти. Сначала сбивается на четверке, но во второй раз досчитывает и с облегчением выдыхает. Панической атаки не допустил, а это уже прогресс. Но стыд все так же обжигает его, ему непреодолимо хочется обернуться по сторонам, хотя это бессмысленно, как всегда, он никого не увидит.

Это недоприкосновение к свертку доставило Дэвиду изрядную долю настолько неприятных эмоций, что они несомненно оставят в нем свой след. Быть может, он будет избегать на рефлекторном уровне любой предмет, обернутый в бумагу. А может и этот эпизод отпечатается в его мозгу, заставляя испытывать эти чувства снова, когда воспоминания о нем будут неожиданно всплывать в его голове. И все же… И все же Дэвиду нужен сверток. А именно то, что в нем лежит. Сейчас он знает это, как знает то, что Земля вертится вокруг Солнца, а не наоборот. Немного успокоившись, он понял, что жег его не только стыд, но и желание раскрыть сверток.

Он стоит, размышляет и задумчиво смотря на него, покусывает губу. Надо. Узнать, что внутри обязательно надо. Перебори себя. Сердце, только взявшее нормальный ритм, начинает опять набирать обороты, адреналин высвобождается, ладони становятся мокрыми. Он встает. Еще два. Они маленькие, нетвердые, но почти половина пути до цели пройдена. Не думая, что делает, он совершает молниеносный к свертку выпад, хватает его и, разворачиваясь, бросает за стойку. Сердце бьется так сильно, что даже больно. Прошла какая-то секунда как он держал сверток, но это неописуемо неприятное ощущение от этого не стало лучше. Все тело покрыл холодный пот, руки опять дрожат. Но приходить в себя он будет потом, осталось еще немного потерпеть. Бросив горящий взгляд на сверток, Дэвид обходит стойку и заглядывает под нее. Там лежит груда компактно расфасованного по коробкам хлама, который находится тут, кажется, с основания библиотеки. Он разгребает одну из них, ему попадается колода карт Таро, дырокол, детский ксилофон, чашка, доверху набитая медиаторами и, наконец, перочинный нож. Ножницы лежат в одном из шкафчиков стойки, но они затуплены так, что не справляются даже с картоном, не то, что с бечевкой.

Теперь самое трудное. Он смотрит на сверток и дыхание с сердцебиением сами начинают учащаться. Дэвид на подсознательном уровне делает глубокие вдохи и медленные выдохи. Сейчас. Сейчас или никогда, вытерпи это. Он хватает сверток в руки и невольно перестает дышать, глаза вылезают из орбит, однако рука крепко стискивает предмет, другая просовывает ножик под бечевку и с нечеловеческой от адреналина силой режет. Бечевка падает на пол, Дэвид встает и одновременно разворачивает бумагу дрожащими руками. Его красное лицо походит на лицо человека, превозмогающего что-то непосильное. Но это что-то закончилось. Помятая бумага валяется на полу, а перед ним лежит то, ради чего он все преодолевал. Это действительно книга. На обложке золотистыми буквами выведено: «Разрушая четвертую стену».

***

Какое-то время он не дышит, будто забыл, как это делать, просто смотрит с приоткрытым ртом на книгу. Кажется, что она, подобно Горгоне, обратила его в камень. Но вот его тело делает вдох, очень длинный и громкий, затем выдох и этот процесс уже не останавливается. Туман боли в его голове постепенно рассеивается, он снова способен хоть как-то мыслить. Но мысль у него лишь одна. Книга.

Механическими движениями он касается пальцами гладких, золотистых впадин букв и тогда его глаза стекленеют, все чувства обостряются, мозг начинает трепетать. Дэвид на секунду замирает… А после разворачивает книгу.

И прозревает.

Вся жизнь за секунду пролетает перед его глазами, только сейчас, наблюдая за ней как бы со стороны, он понимает, что к чему, старые раны открываются вновь, обещание, когда-то данное себе, звучит отовсюду громогласным хором, оглушая его. Пазл наконец собран. Все еще с отсутствующим взглядом, медленно, как во сне, он поднимает с пола молоток, недавно лежащий под стойкой. Секунду другую смотрит на раскрытую книгу, внутри которой ничего нет. Там полная тьма. И касается ее. Пальцы свободно входят внутрь, книга принимает его в себя сначала медленно, словно готовая выплюнуть, если он окажется ей не по вкусу, но постепенно ускоряется, голова, плечи, туловище и наконец ноги. Книга с хлопком закрывается, на миг разогнав тишину уже пустой библиотеки.

***

Он стоит в какой-то незнакомой комнате. Она небольшая и практически совершенно пустая, из мебели тут лишь письменный стол, стоящий в противоположном ее конце. За ним кто-то сидит, но лица не видно, оно опущено к пишущей машинке. По комнате раздаются быстрые, непрерывные постукивания по клавишам. Дэвид догадывается кто это, но пока уверен не на все сто, поэтому продолжает стоять, рука до боли сжимает молоток, сердце вырывается из груди. Внезапно, сидящий, будто почувствовав нерешительность Дэвида, на миг поднимает голову из-за машинки, и, опуская ее обратно, продолжает печатать еще быстрее. Эта секунда все решила. Он успел увидеть на лице сидящего ироничную улыбку, сложившуюся в слова: «Я тебя ждал».

Дыхание начало выходить из него со свистом, на скулах выступили желваки, от переизбытка эмоций сначала тело его не послушалось, мышцы никак не среагировали, но попытавшись еще раз, ноги наконец побежали. Сидящий даже не отрывает от клавиш голову, он увлеченно продолжает стучать по ним, хотя Дэвиду это и не важно. Замахиваясь молотком и брызжа слюной, он кричит: «БОГ…

***

…ДЕРЬМО!!!» - закончил я, опуская молоток.

Я.

Я – Дэвид, сейчас печатаю эти строчки на той самой машинке, за которой пару минут назад сидел Он, теперь лежащий на полу в луже собственной крови. Сейчас мне кажется, что такая смерть для Него — это слишком милосердно, он заслуживал чего-то похуже. Хотя я в любом случае сделал это и уже неважно каким способом.

Осмелюсь написать, что теперь я счастлив.

Моя болезнь ушла вместе с Ним, и я чувствую неописуемое облегчение. Не только из-за исцеления, нет. В большей степени, потому что сдержал свое обещание. Мы с Ним квиты.

И главное.

Теперь, лишь я вершу свою судьбу.