Пророчество: обратный отсчёт

Глава 1. Происшествие в костеле

Предисловие

Апрель 1798 года, Франция, провинция Нормандия.

Дождь стучал в узкие окна старого особняка, как будто пытался пробудить спящих. В доме царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов в прихожей и храпом старого бульдога у камина.

– Кого там черти принесли на ночь глядя? – Пьер Бумон, седой мажордом месье Антони-Жана Пуатье, спускался по крутой винтовой лестнице, держа в дрожащей руке подсвечник из позолоченной бронзы. Свеча едва освещала ступени, покрытые пыльным ковром с выцветшим гербом семьи Пуатье. Старик щурился – глаза, воспалённые от бессонницы, слезились, а ноги, скрученные подагрой, едва слушались.

Дверь снова сотряслась от удара, и где-то в глубине дома залаяла собака.

– Господи, за что мне это наказание! – пробормотал Бумон, спускаясь на последнюю ступеньку. – Днём покоя нет, а теперь и ночью спать не дают! Он приоткрыл маленькое окошко, заделанное кованой решёткой, и в лицо ему ударил холодный ветер, пропитанный запахом мокрой земли и сирени.

– Кто там?

– Срочный пакет для месье Пуатье! – голос курьера дрожал от спешки. – Ему завтра нужно быть в Париже! Через решётку просунулась рука в кожаной перчатке, сжимающая конверт с печатью Institut de France. Курьер не стал ждать ответа – поправил сумку на седле взмыленной лошади и исчез в темноте, оставив после себя лишь стук копыт и запах сырой шерсти.

Антони-Жан Пуатье, почётный член Французской академии архитектуры, проснулся от шума и, не зажигая свечи, понял: его вызывают в столицу. Впервые за тридцать лет службы его требовали так срочно. На столе лежал незаконченный чертёж – эскиз портика в египетском стиле, который он готовил для конкурса Академии. Пуатье не знал, что через месяц Наполеон Бонапарт начнёт подготовку к expedition d’Égypte, а его, архитектора, ждёт роль в этой авантюре. Но предчувствие тревожило его, как и тот странный голубоватый отблеск, что мелькнул в окне, когда он брал конверт...

Утром, первым дилижансом, он отбыл в Париж.

В марте тысяча семьсот девяносто восьмого года, Наполеон начал подготовку к expédition d’Égypte. Помня о том, что Александра Великого в его восточных походах сопровождали ученые, Бонапарт решил тоже взять с собой археологов, географов, ботаников, химиков и представителей других наук…

Глава 1. Происшествие в костеле

Наше время. Франция, город Ремменвилль.

Мачту закончили устанавливать только с закатом. Она взметнулась над площадью Независимости, как стрела, устремлённая в небо. Монтажники натягивали стальные тросы, проверяя каждый узел по три раза – у канатоходцев Дюванталь не было права на ошибку. В дальнем углу площади, у облупившегося золотом старого фонтана, смонтировали сцену, укрытую тентом цвета морской волны. Рядом притулились фургоны с оборудованием и два жилых трейлера труппы, украшенные вывесками: «Les Funambules Duvantal»*.

Рабочие в жёлтых куртках двигались слаженно, почти без слов, будто чувствовали: их работа – не просто техника, а подготовка к некому ритуалу. Они закрепили мощные прожекторы, направив их на канат, натянутый между мачтой и башней старого костёла – самой высокой точкой города. Канат казался тонким, но прочным, как нить судьбы, натянутая между землёй и небом. Он едва покачивался на ветру, будто дышал. Свет прожекторов, устремлённый на него, отбрасывал на мостовую дрожащие тени, а ветер нёс запах жареных каштанов от лотков у костёла.

К завтрашнему выступлению было почти всё готово. Площадь напоминала театральную декорацию, где каждый предмет ждал своего часа. В воздухе витала смесь ароматов: металла, свежей древесины, озона от электроприборов и лёгкого весеннего дуновения – травы, которую ещё не успели вытоптать.

На башне костёла, в тени каменных горгулий, застыли голуби. Они тревожно наблюдали за суетой внизу, будто предчувствовали что-то.

В кемпере, припаркованном у сцены, мадам Дюванталь сидела у окна, следя за монтажом. Её лицо было спокойным, но в глазах таилось напряжение. Она чувствовала: этот вечер – начало чего-то, чего не могла объяснить словами.

Марк вошёл в трейлер, стряхивая пыль с куртки. – Завтра наше представление пройдёт, как всегда, гладко и красиво.

– Я знаю, – ответила она. – Но иногда красота требует… жертв.

Марк нахмурился. Ему не понравились слова, сказанные матерью. Они прозвучали слишком зловеще. Тем временем Габриэль сидел на ступеньке автодома, глядя на закат. Сюзен, занятая проверкой оборудования, время от времени бросала на него короткие взгляды.

– Ты заметил, как костёл смотрит на нас? – вдруг сказал Габриэль.

Марк усмехнулся: – Костёл не может смотреть. Он просто себе стоит.

– Мне кажется, он… как будто живой. Словно затаился в ожидании, – произнёс Габриэль, не отводя взгляда от каменных стен.

Сюзен замерла. Его слова прозвучали странно – как предостережение. «Или это только моё воображение?» – подумала она, но сердце уже билось чаще. Воздух вокруг сгустился, будто сам костёл прислушивался. «Глупости, – попыталась убедить себя Сюзен. – Просто старая архитектура». Но тревога уже просочилась внутрь.

Габриэль хотел сказать что-то ещё, но Марк перебил его: – Успокойся! – Он хлопнул брата по плечу. – Костёл просто ждёт нашего выступления.

Около семи вечера на площади появился мэр Ремменвилля – Лоран Бержье. Он шёл так, словно воздух расступался перед ним: высокий, плотный, с аккуратной бородкой и в безупречном шерстяном пиджаке цвета мокрого асфальта. В его походке чувствовалась привычка контролировать всё вокруг – даже если этот контроль распространялся лишь на тихий провинциальный городок.

– Добрый вечер, мадам Дюванталь, – сказал он, останавливаясь у приоткрытой двери кемпера. – Всё идёт по графику?

– Да, господин мэр. Монтаж завершён, техника проверена. Завтра – выступление.

– Прекрасно. – Мэр кивнул, и его лицо озарила отрепетированная улыбка. – Весь город ждёт этого дня. Вы – наша гордость. И, если позволите… – он подался вперёд и понизил голос до заговорщицкого шёпота: – Наша надежда. Людям всегда нужно чудо. Особенно сейчас.

Она кивнула, но в её взгляде, на мгновение устремлённом вдаль, промелькнула тень. Слова мэра задели что-то личное, словно он коснулся раны, которую она тщательно скрывала.

Когда он ушёл, оставив за собой тонкий шлейф дорогого одеколона, мадам Дюванталь опустилась на край кровати, словно её силы покинули. Она опустила голову и закрыла глаза.

Париж, 1979 год. Ей было двадцать, и мир казался её холстом. Первый выход на канат, натянутый между двумя серыми, безликими зданиями. Внизу – пульсирующая толпа, похожая на живой организм, наверху – только небо. Она шла, и ветер трепал её волосы, а сердцебиение сливалось с гулом города. Тогда она впервые поняла: канат – это не просто трюк. Это путь. Тонкая грань между страхом, который пытается сковать, и верой, что дарит крылья.

После выступления, когда ладони ещё помнили шершавость каната, к ней подошёл старик. Незнакомец с морщинами, как у пересохшей реки, и глазами цвета старой меди. «Вы не просто ходите по канату, – сказал он. – Вы соединяете времена. Не забывайте этого».

Она не забыла. Ни одного слова.

Мадам Дюванталь открыла глаза. За окном, в сгущающихся сумерках, башня костёла возвышалась над площадью, освещённая прожекторами. Канат блестел, как струна гигантской лиры, натянутая между её прошлым – полным воспоминаний – и будущим, полным неизвестности.

Она встала, поправила волосы, выбившиеся из-под платка, и вышла. Решительным шагом направилась к сцене, где в это время Марк и Габриэль спорили о технических деталях, а Сюзен – уже по привычке – проверяла оборудование. Все в труппе знали: они никогда не выступали со страховкой.

– Всё готово? – спросила мадам. Её голос был твёрд, как натянутый трос.

– Почти, – ответил Марк, бросив взгляд на канат. – Осталось только поверить, что всё пройдёт гладко. Она посмотрела на него. В её взгляде было то, чего нельзя выразить словами – то, что пришло с годами и что знали только те, кто хоть раз ступал на канат над бездной.

– Главное – не гладко, – поправила она сына. – Главное – честно.

Вечер опускался на город. Свет прожекторов включился, озарив канат, сцену, башню. Всё было готово. Но в воздухе витало нечто, чего не было в списках, чертежах и планах.

Нечто древнее… Нечто живое… Нечто мистическое…

Ночь перед выступлением

Ночь опустилась на Ремменвилль, и когда часы на башне пробили полночь, четыре тени бесшумно отделились от темноты. Они двигались по мощёной площади, и единственным звуком был слабый шорох подошв по камням. Их целью был старый костёл Святого Людовика, его силуэт на фоне звёздного неба казался ещё более внушительным и загадочным. Впереди шла мадам Дюванталь – стройная женщина с тёмными волосами, собранными в тугой узел. За ней следовали её сыновья – Марк, высокий и широкоплечий, со шрамом над бровью (след от падения во время тренировки три года назад), и Габриэль, худощавый и застенчивый, всегда погружённый в мысли. Замыкала процессию Сюзен, помощница семьи, чьи рыжие волосы переливались в лучах фонарей. Она несла корзину со свечами из пчелиного воска – их мадам Дюванталь зажигала только перед статуей Девы Марии.

– Почему мы всегда должны её сопровождать? – Марк пнул камешек, и тот звякнул о чугунную ограду. – Я устал от этих ритуалов. Мы профессионалы, а не какие-то там монахи!

– Потому что перед каждым спектаклем твоя мама молится за нас, – тихо ответила Сюзен, поправляя платок. – Она говорит, что Дева Мария оберегает нас на высоте.

Габриэль молчал. Он знал, что мать верит в знамения – например, в тот голубой свет, что мелькнул вокруг статуи прошлым летом, перед их выступлением в Марселе. Тогда всё прошло очень хорошо.

– Она должна видеть Божью Матерь перед собой, когда произносит молитву! – девушка мягко притронулась к руке Марка: он ей очень нравился.

– Ерунда это! До сих пор всё проходило гладко, без происшествий! – парень одёрнул руку и покосился в сторону матери.

Дверь старого костёла с протяжным стоном впустила их в свою прохладную, пахнущую воском и вечностью тишину. Витражи на окнах, словно осколки закатного неба, разбрасывали по стенам и полу цветные блики. Казалось, воздух внутри застыл, напитавшись чужими надеждами и отчаянием, и теперь тихо дышит в ожидании.

Мадам Дюванталь опустилась на колени так, будто это было её естественным движением, её тёмное платье скользнуло по каменным плитам. Перед ней – статуя Девы Марии. Она сцепила пальцы, и в этом простом жесте была вся её жизнь: сила и… уязвимость. Её глаза, цвета морской волны в пасмурный день, были устремлены на лик Девы. Это была не просто молитва, а тихий разговор, попытка услышать в этой священной тишине ответ на невысказанный вопрос. Марк, Габриэль и Сюзен замерли за её спиной.

…Sancta Maria, Mater Dei**,

Ora pro nobis peccatoribus,

Nunc et hora mortis nostrae…

– Я, например, верю только в то, что видят мои глаза! А они видят перед собой кусок обработанного камня с элементами из дерева! – не унимался Марк, но Сюзанна и Габриэль не отвечали ему: стояли тихо, наклонив головы. – Нет никаких святых на небе! Верю только матери, которая сейчас согнулась в низком поклоне перед этим куском белого гранита! «Верю только тебе, – Марк с любовью смотрел на женщину, давшую ему жизнь, – брату и... верю в себя!»

Лик Святой Девы Марии на миг озарило лёгкое голубое сияние и тут же пропало. По всей видимости, это была просто игра света, проникающего в помещение церкви через витражное окно, расположенное рядом со скульптурой.

…Amen.

_ _ _

Вечером следующего дня площадь заполнили горожане. Мэр Ремменвилля, месье – Лоран Бержье, в трикотажном жилете и с орденом Почётного легиона на лацкане, открыл праздник речью о традициях и смелости. Оркестр заиграл «Le Temps des Cerises»*, а дети пускали мыльные пузыри.

Семейное шоу канатоходцев Дюванталь просто изумляли публику своими опасными трюками, тем более что труппа работала без страховки. Все их движения были отточены и много раз отработаны на тренировках. Когда зажглись прожектора, канат, натянутый между мачтой и башней костёла, засиял, как серебряная нить. Первыми вышли Марк и Габриэль с балансировочными шестами. Их выступление – танец на высоте 30 метров без страховки – встретили овацией. Затем на площадку подняли мотоцикл, модифицированный для канатоходства: колёса были заменены на резиновые диски с углублениями, а по бокам крепились полукольца из нержавеющей стали – опоры для трюков. В свете софитов они блестели, как ледяные крылья.

Мадам Дюванталь обняла сыновей: – Горжусь вами. Но помните – сегодня ветер сильнее, чем вчера.

Отец подошёл к мотоциклу. Он провёл рукой по рулю, как по плечу старого друга. В его глазах – спокойствие, но внутри – воспоминание.

…Много лет назад, в Лионе, он впервые сел на мотоцикл, приспособленный для каната. Тогда это казалось безумием. Он помнил, как стоял перед публикой, слышал их дыхание, чувствовал, как мотор вибрирует под ним. И как в какой-то момент страх исчез – осталась только дорога. Узкая, высокая, настоящая.

Жан-Поль Дюванталь, сел на мотоцикл, а мать и Сюзен заняли места на полукольцах. Мотор взревел – и машина покатилась по канату. Зрители затаили дыхание.

Неожиданно на самой середине каната что-то пошло не так: «железный монстр» вздрогнул и пошатнулся, словно наткнулся на невидимую стену. В самый последний момент мама успела схватиться одной рукой за полукольцо, но тяжёлая машина, потеряв равновесие, стала падать вниз, увлекая за собой оседлавших её людей...

Толпа замерла. Казалось, даже ветер, дразнивший флаги на крышах, остановился в ужасе. Кто-то вскрикнул, кто-то закрыл глаза, не в силах смотреть на происходящее. Дети прижались к родителям, а старики, забыв о своих болячках, вскочили с мест. В этот миг время словно растянулось – падение длилось вечность.

Марк, стоявший у края платформы, не раздумывая, бросился к страховочному механизму, который, по правилам труппы, должен был оставаться неактивным. Он нарушил правило. Он выбрал надежду.

– Габриель, помогай! – крикнул он брату, и тот, не задавая вопросов, уже тянул за рычаг аварийной блокировки.

С треском, с лязгом, с глухим гулом, словно сама сцена протестовала против вмешательства, натянулся вспомогательный трос. Но было поздно. Он не успел – не дотянулся, не поймал, не спас…

Мотоцикл, словно сорвавшийся зверь, рухнул вниз, увлекая за собой мать, отца и девушку. Их фигуры исчезли в темноте под канатом, оставив после себя лишь крик, эхом отразившийся от стен домов.

Звук удара был глухим..

Мэр, побледневший, всё ещё стоял на трибуне, не в силах произнести ни слова.

Тишина после падения была оглушающей. Прожекторы продолжали светить, освещая пустой канат, как будто всё ещё ждали продолжения. Но представление закончилось... смертью.

Толпа застыла. Кто-то закрыл лицо руками, кто-то стоял с открытым ртом, не в силах поверить. Ребёнок заплакал. Женщина рядом с ним прижала его к себе, не отрывая взгляда от сцены.

– Они… упали? – прошептал кто-то.

– Господи… – выдохнул другой.

Мэр Бержье, побледнев, отступил на шаг, затем резко повернулся к помощнику: – Вызовите скорую. И полицию. Немедленно.

_ _ _

Тела были накрыты белыми простынями. Cure*** из находящегося рядом костёла, стоя на коленях, читал молитвы за спасение душ погибших. Полицейские чины проводили опрос свидетелей несчастного случая. Мадам Морель, подруга погибшей мадам Дюванталь, искала её сыновей. Габриэля она обнаружила возле кемпера: он сидел на земле, и, уткнув лицо в колени, тихо плакал. Она опустилась возле него и притянула к своей груди. Стала гладить по волосам: «Плачь, Габи, плачь... Слезы принесут облегчение... Сейчас мама, папа и Сюзен на небесах, рядом со Святой Девой Марией! В этом можешь даже не сомневаться!» Проведя в очередной раз рукой по волосам юноши, мадам Морель поинтересовалась у него: «Габриэль, ты случайно не знаешь, где Марк?»

Мальчик покачал головой: «Нет».

В это время Марк, с железной трубой в руке, заходил в костёл. Он сразу направился в сторону Святой Девы Марии. Приблизившись к скульптуре, он прошептал с ненавистью: «Это ты во всём виновата!» – и, размахнувшись, нанёс удар. Обруч, который был прикреплён к голове статуи, отлетел и со звоном покатился по мраморному полу. Дальше Марк не останавливался: он наносил удар за ударом, не обращая внимания на нарастающий гул в помещении церкви…

*(фр) – «Канатоходцы Дюванталь»

**(лат) – Святая Мария, Матерь Божья,

Молись о нас, грешных,

Ныне и в час смерти нашей…

***(фр) – Фраза «Le Temps des Cerises» переводится как «Время черешни» или «Пора черемухи» (в зависимости от контекста).

В данном случае, речь идёт о знаменитой французской песне Le Temps des Cerises (1866 год, слова Жана-Батиста Клеманта, музыка Антона Рено), её название традиционно переводят как «Время черешни». Песня стала символом весны, любви, ностальгии и краткости счастья.

****(фр) – Священник

Глава 2. Бегство от одиночества

Глава 2. Бегство от одиночества

Прошло двадцать лет

Судьбы братьев разошлись, как два каната, натянутые в разные стороны: Габриэль продолжил семейное дело, став легендарным канатоходцем, а Марк ушёл в искусство – его скульптуры и картины теперь выставлялись в галереях Парижа и Лиона. Но ни слава, ни деньги не могли заполнить пустоту, которая поселилась в нём после той трагедии…

_ _ _

Палата была светлой, но воздух в ней казался тяжёлым, пропитанным запахом антисептика и увядших лилий в стеклянной вазе на тумбочке. Энн лежала на койке, её бледное лицо обрамляли тёмные волосы, растрёпанные от бессонницы. В руке она сжимала угол одеяла, как будто пыталась удержаться за реальность.

– Ты узнаёшь меня? – Марк сел на край койки. Его голос дрожал, хотя он старался говорить твёрдо.

– Да… – Энн медленно повернула голову. Её глаза, когда-то яркие, теперь казались мутными, как вода в луже после дождя. – Мне кажется, что тебя зовут Марк…

– Знаешь, кто я?

– Не помню… – она моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд.

– Я, твой муж.

– Муж? – Энн нахмурилась, будто слово было ей незнакомо. – Кто это?

– Это мужчина, который любит женщину… – Марк сжал её руку. Кожа Энн была холодной, почти прозрачной.

– Ты любишь меня?

– Очень, Энн.

– Зачем? – молодая женщина посмотрела на него с детским недоумением, и Марк почувствовал, как что-то сжалось у него внутри.

Он не ответил. Вместо этого он достал из кармана платок и аккуратно вытер ей слёзы, которые катились по щекам.

Два дня спустя

Студия занимала весь третий этаж старого особняка на Монмартре. Стеклянный потолок пропускал дневной свет, освещая хаос творчества: мольберты с незаконченными портретами, глиняные скульптуры, покрытые влажной тряпкой, инструменты, разбросанные по столу. В углу стояла небольшая статуя Девы Марии – копия той, что Марк разрушил двадцать лет назад. Он работал над ней уже месяц, но так и не мог закончить. Что-то мешало – будто статуя сопротивлялась его резцу.

Марк был одет в чёрный фрак, который подчёркивал его высокий рост и седые виски. Он отложил инструмент и отступил на шаг, рассматривая работу. Лицо статуи оставалось безжизненным, а в глазах проглядывало что-то… нечеловеческое.

Раздался звук мотора. Марк подошёл к окну и увидел чёрный «Mercedes», который остановился у входа. Из машины вышла Хелен – высокая блондинка в кремовом платье от Dior и шляпе с широкими полями, отбрасывающей тень на её правильные черты. Она не спеша поднялась по ступенькам, помахивая сумочкой от Hermès, и вошла в дом.

– Марк, ты готов? – её голос звучал мягко, с лёгким акцентом, который она привезла из Швейцарии.

Марк не ответил. Он стоял у окна, глядя на улицу, где дети гоняли мяч, а старушка с корзинкой переходила дорогу. Хелен подошла к столику, на котором стояла открытая бутылка бордо и ваза с персиками. Налив себе вина, она повторила: – Марк, где ты? Нам пора. Мы опоздаем на свадьбу.

– Сейчас иду, Хелен, – наконец ответил он, и еще раз посмотрел на неоконченную статую Девы Марии.

_ _ _

Церковь Святого Людовика была украшена белыми розами и гирляндами, а воздух наполнял аромат сирени и воска от горящих свечей. Гости шептались, ожидая начала церемонии.

– Кто это та блондинка, которую ты притащил с собой? – спросила Мелани, нарядная в чёрном платье, которое подчёркивало её смуглую кожу и стриженные «под мальчика» волосы. Она работала в труппе Габриэля и давно не скрывала своей симпатии к Марку.

– Её никто не тащил, – спокойно ответил Марк. – Во-первых. Во-вторых, «ту блондинку» зовут Хелен.

– Ммм! – Мелани лукаво прищурилась. – Чем, интересно, она занимается в этой жизни?

– Пишет книги.

Девушка фыркнула: – Ты шутишь?

– Нет.

– Кто бы мог подумать, глядя на эту курицу. Мелани окинула Хелен оценивающим взглядом. – У «писательницы» довольно спортивное тело!

– Да, ты права, – Марк улыбнулся. – Она ещё занимается парашютным спортом.

– Ого! Мелани подняла бровь. – Тебе всегда нравились спортивные девушки! А тогда в чём состоит мой дефект? Не пишу книги?

Марк вздохнул: – Хватит, Мелани. Перестань, прошу тебя… Сегодня не время для таких разговоров. Ты должна помнить, что твой компаньон, мой брат Габриэль, сейчас связывает себя узами брака с твоей лучшей подругой.

Мелани отвернулась, но в её глазах мелькнуло раздражение.

Обряд венчания прошёл быстро. Габриэль и Ивет стояли перед алтарём, держась за руки. Кюре, седой священник с добрыми глазами, произнёс: – Вы вступаете на эту дорогу вместе, и точно так же вместе пройдёте через всю жизнь. Габриэль Дюванталь, согласны ли вы взять в жёны Ивет Бланк, чтобы быть с ней в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

– Да, – твёрдо ответил Габриель, глядя на Ивет с нежностью.

– Ивет Бланк, согласны ли вы взять в мужья Габриеля Дюванталя, чтобы быть с ним в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

Ивет опустила глаза. Её пальцы сжали букет из белых орхидей.

– Да, – прошептала она.

После церемонии гости направились в банкетный зал. Марк наливал шампанское Хелен, когда за его спиной раздался голос Мелани: – Марк, не представишь ли ты меня своей спутнице?

– Хелен, будь внимательна, это Мелани, – сказал он, не оборачиваясь. – Мелани, это Хелен.

Девушки обменялись холодными кивками.

– Здесь достаточно весело, правда? – Мелани взяла с подноса бокал шампанского.

– Как на любой свадьбе, – равнодушно ответила Хелен.

– Хелен, Хелен… – Мелани приблизилась. – Знаешь ли ты, сколько у него до тебя было женщин?

Марк резко обернулся: – Мелани! Прекрати сейчас же!

Но Хелен уже развернулась и вышла из зала. Марк бросился за ней.

– Ну, ты и язва! – крикнул он через плечо.

Мелани только улыбнулась и отпила вина.

В зале играл оркестр, исполнявший «Fly Me to the Moon» в исполнении Франка Синатры. Марк увидел Хелен у окна – она курила, задумчиво глядя на сад.

– Прости её, – сказал он. – Она пьяна.

– Мне всё равно, – Хелен стряхнула пепел. – Я не обязана терпеть оскорбления.

– Она просто… ревнует.

– К кому? К тебе? – Хелен улыбнулась чуть грустно. – Марк, мы ведь не пара. Ты сам это знаешь.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент в зал вошла Мелани, качаясь на каблуках и опираясь на плечо молодого человека.

– Надеюсь, он тебе не предложит заняться любовью во время прыжка с парашютом! – бросила она Хелен.

Хелен замерла. Затем вышла, не оглядываясь.

– Хелен! – Марк хотел было последовать за ней, но Мелани схватила его за руку.

– Признайся, хотел затащить её в постель?

Марк вырвал руку, подошел к столу и налил себе джина. Выпил один глотком.

– У Энн тяжёлый недуг, – сказал он тихо. – Шесть лет я жду, что она придёт в себя. Шесть лет, Мелани. А Хелен… это просто бегство от одиночества.

В этот момент зазвонил телефон. Марк достал его из кармана.

– Да?.. Ах, верно… Да, записывайте: Виа Жульбер, шестнадцать… До свидания.

– Что-то случилось? – спросила Мелани, присаживаясь на стул.

– Звонила психиатр Энн. – Марк посмотрел на неё устало. – Я забыл оставить ей новый адрес.

Мелани встрепенулась: – Ты мне никогда не говорил, что её психиатр – женщина…

Марк ничего не ответил. Он смотрел на дверь, через которую вышла Хелен, и думал о том, как легко ломаются жизни – как тогда, на канате, так и сейчас.

Глава 3. Пророчество

Глава 3. Пророчество

«...двадцать третьего июня… ни днём раньше, ни днём позже… именно в этот день он умрёт…»

Дверной колокольчик над входом в мастерскую Марка Дюванталя внезапно раздался, нарушив тишину, наполненную лишь шорохом карандаша по бумаге и тихим потрескиванием дров в камине. Марк поднял голову от эскиза и увидел в дверях пожилого человека. Тот стоял, опираясь на деревянную трость с серебряной ручкой в виде львиной головы, и молча осматривал помещение. Его пышные седые усы придавали лицу важность, а яркий шёлковый платок, повязанный на шее, контрастировал с тёмным сюртуком и широкими штанами.

Старик медленно прошёл вдоль стен, останавливаясь у каждой скульптуры, и, наконец, подошёл к незаконченной статуе Девы Марии. Нахмурившись, он покачал головой: – Боже, какое уродство! Ты и впрямь веришь, что сможешь продать это?

Марк усмехнулся, не поднимая глаз от работы: – Верю. Потому что скульптура уже продана. Но всё равно благодарю за отзыв.

Старик шевельнул усами: – Лучше бы ты продолжил семейное ремесло, как твой брат.

– Нет желания, – Марк отложил инструмент. – После одного случая понял: это не моё.

– Нет желания или… смелости? – старик прищурился, словно проверяя его на прочность.

Марк, наконец, поднял глаза: – Вижу, вы знакомы с моей семьёй. Кто вы?

Пожилой мужчина ничего не ответил. Лишь медленно повернулся, опираясь на трость, и направился к выходу.

– Кто вы? Представьтесь! – голос Марка дрогнул.

Но незнакомец молча прикрыл дверь за собой. Щелчок замка прозвучал как приговор...

_ _ _

В палате Энн было тихо. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, рисовал на стене полосы, а в воздухе витал слабый запах лаванды – от саше’*, которое Марк привёз ей на прошлой неделе. Энн сидела на койке, обхватив колени руками, и смотрела в окно, как будто пыталась разглядеть что-то за горизонтом.

– Зачем ты навещаешь меня? – спросила она, не отрывая взгляда от стекла.

– Ты моя жена, Энн, – тихо ответил Марк. – Я тебя никогда не оставлю.

Она медленно повернула голову. Её глаза, обычно тусклые, сегодня казались более живыми.

– Ты мало говоришь, – сказал Марк. – Но даже те немногие слова, которые ты произносишь, очень важны для меня.

Энн молчала, затем медленно покачала головой: – Я говорю только о том, что вижу. Я вижу многое… и многих. Они разные.

Она замолчала, будто прислушиваясь к чему-то. – Есть тёмные, миротворцы, спящие, пожиратели надежды… А есть яркие. Их мало. Ты – один из них.

Марк замер. Ему вдруг стало холодно. – Что ещё ты видишь?

– Двадцать третье июня… – прошептала Энн, словно сама испугалась сказанного.

– Что должно случиться в этот день?

Энн резко оборвала тему: – Ты можешь сделать для меня подарок?

– Конечно! – оживился Дюванталь. – Что бы ты хотела?

Жена задумалась, и после короткой паузы озвучила свою просьбу. Брови Дюванталя удивлённо поползли вверх.

– Ты уверена, что именно это тебе нужно?

– Да. Уверена…

_ _ _

Марк шёл по коридору клиники, погружённый в мысли. Необычная просьба Энн не давали ему покоя. Он почти не замечал окружающего – белые стены, двери с табличками, тихий шёпот медсестёр. Поворачивая за угол, он вдруг столкнулся с огромной женщиной – выше двух метров, с редкими волосами и выпученными глазами. На ней был стандартный халат пациентов, но выглядела она в нём, как гигант в детской одежде.

Марк хотел посторониться, но женщина внезапно обхватила его ручищами и прижала к стене. Её дыхание пахло лекарствами и чем-то горьким.

– Как тебя зовут? Назови свою фамилию! – зашипела она, сжимая его горло.

– Оставь меня в покое! – Марк попытался высвободиться, но её пальцы впивались в кожу, как когти.

– Назови свою фамилию, или я тебя задушу!

– Дю… ван… таль, – выдохнул он, задыхаясь.

Женщина внезапно отпустила его, как будто обожглась. Её лицо исказилось, глаза наполнились ужасом.

– Дюванталь?! Как у Энн?!

В этот момент в коридоре появились двое санитаров, быстро приближавшихся им навстречу.

– Мичелл! – крикнул один из них. – Что ты здесь делаешь?!

Женщина обмякла, закрыла лицо руками и заплакала, как ребёнок: – Я ничего не сделала! Я просто шла по коридору!

_ _ _

– Я очень сожалею за этот инцидент, месье Дюванталь. Могу вас заверить, что такое больше не повторится! Мне искренне жаль… – мадемуазель Амели Дюпон, директор приватной клиники, отчаянно пыталась замять происшествие. Во время беседы, она сидела в кожаном кресле напротив Марка. Ее черная, до колен, юбка, лишь подчеркивала стройность ног, которые, она впрочем, не особенно и пыталась скрыть. Ее длинные волосы были аккуратно и красиво уложены, на лице – минимум макияжа. – Я давно знаю Мичелл Хуберт. Мне хотелось бы поговорить с вами об этой пациентке.

– Со мной? Зачем?

– Скажем, так… – Амели, на мгновение замолчала. Затем, приняв для себя окончательное решение, продолжила: – У этой женщины очень развиты экстрасенсорные способности. Она может предсказывать, когда у людей наступит смерть… Мадемуазель Дюпон откинулась на спинку кресла и продолжила: – Для этого, ей достаточно узнать фамилию человека… Или, просто увидеть.

– Это касается всех без исключения людей? – Марк с интересом подался вперед.

– Не всегда… Ммм… Дело в том, что она… Помните, я вам звонила по поводу нового адреса?

Марк молча кивнул головой в знак согласия.

– Когда мы разговаривали по телефону, Мичелл находилась рядом со мной и, естественно, слышала, как я называла ваше имя и фамилию…

«…Марк Дюванталь… двадцать третьего июня… …ни днем раньше, ни днем позже… именно в этот день он умрет…»

– Я провела небольшое расследование и пришла к удивительному заключению…

– Вас, всё-таки, не подвело шестое чувство! – усмехнулся Дюванталь.

– К моему сожалению! Хуберт никогда не ошибалась!

– Сколько себя помню, никогда не верил в предсказания! Наша судьба ведет нас, как младенцев, за руку… И люди, как слепые котята, следуют за ней повсюду… Каждый день с нами может произойти все что угодно! Да что там день: каждый час, каждую минуту…

– Если честно, то я думаю так же, как и вы! – зеленоглазая директор клиники поднялась: – Спасибо за разговор! Он был необходим нам обоим!

– Будьте спокойны, мадемуазель Дюпон. Меня трудно выбить из равновесия всякими небылицами о моей смерти, и вовсе не испугало пророчество этой женщины!

Было видно, что мадемуазель Амели Дюпон не терпится быстрее закончить неприятный разговор с Дюванталем. Улыбнувшись, она молча протянула руку.

– До свидания! – Марк дошел до двери и, прежде чем ее открыть, повернулся опять к Амели: – Какую дату назвала Мичелл Хуберт? Просто так, для интереса.

Амели встретилась с ним взглядом: – Двадцать третье июня.

Марк замер. В его голове прозвучали слова Энн: «Двадцать третье июня…»

* – "Саше’" (от французского sachet — «мешочек») — это небольшой тканевый мешочек, наполненный ароматными травами, цветами, специями или эфирными маслами. Его кладут в шкафы, комоды, сумки или даже под подушку, чтобы вещи приятно пахли и сохраняли свежесть.

Глава 4. Обратный отсчёт

Глава 4. Обратный отсчёт

Марк шёл по тонкому, едва заметному канату, который раскачивался под ногами, как живой. Вокруг него клубился густой, липкий туман, пронизанный странным голубоватым сиянием. Сквозь пелену проглядывали светящиеся шары – одни медленно поднимались вверх, мерцая, как падающие звёзды, и растворялись в серой мгле, другие внезапно вспыхивали на их месте, освещая пространство бледным, призрачным светом, очень похожим на лунный. Воздух был тяжёлым, насыщенным запахом сырости.

Дюванталь двигался медленно, с разведёнными в стороны руками, пальцы напряжены, тело напряжено до дрожи. Он чувствовал, как канат дрожит под ногами, будто живой, а туман обволакивает его, как саван. Где-то вдали слышались глухие удары, будто кто-то бил в барабан, отмеряя время. Какая-то опасность таилась в этом тумане – невидимая, но осязаемая, как ледяное дыхание смерти.

Внезапно один из шаров возник прямо перед ним и лопнул с оглушительным треском, как лопается мыльный пузырь. Из образовавшейся дыры вывалился Габриэль – его брат, живой, но бледный, как призрак, с тёмными кругами под глазами и кровью, сочившейся из уголка рта. Его одежда была разорвана, а руки дрожали.

– Марк… – прошептал Габриель, протягивая руку. – Ты не должен был возвращаться сюда…

От неожиданности Марк пошатнулся. Канат под ним резко дёрнулся, как будто кто-то потянул его вниз. Он попытался ухватиться за воздух, но вокруг была только пустота и холод. Его тело начало падать, а туман заволок всё вокруг, поглощая свет, звуки, даже воспоминания…

Марк резко проснулся, вскрикнув. Его лицо было покрыто холодным, липким потом, простыня промокла, сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Он провёл в кровати ещё полчаса, но сон не возвращался. Головная боль пульсировала в висках, как будто кто-то вбивал в череп гвозди. В ушах всё ещё звучал эхо сна – крик Габриэля, треск лопающихся шаров, глухой стук собственного сердца.

Накинув халат, Марк прошёл босыми ногами по холодному паркету на кухню. Стены мастерской были уставлены полками с инструментами, незаконченными скульптурами и эскизами, освещёнными тусклым светом настольной лампы. Он заварил крепкий чёрный кофе, аромат которого смешался с запахом масляной краски и глины. Налив напиток в две фарфоровые чашки – одну с трещиной по краю, другую, новую, с золотой окантовкой, – он поставил их на поднос вместе с сахарницей из хрусталя и кусочком миндального печенья, оставшегося с вечера.

С подносом в руках Марк прошёл в кабинет отца. Дверь скрипнула, как будто сопротивляясь его входу. Комната была запылена и прохладна, пахло старой кожей и воском. Отец сидел в потёртом кожаном кресле перед камином, вытянув руки к очагу. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза – пустыми, как у статуи.

– Наконец-то! – сказал отец, и его голос эхом отозвался в пустой комнате. – Я уже думал, что ты не придёшь!

Марк поставил поднос на старинный дубовый столик и посмотрел на камин – там не было даже углей, только холодная зола. Протянув отцу чашку, он усмехнулся: – Извини. Сегодня ночью я снова упал с каната. Но на этот раз мне удалось воскреснуть из мёртвых. – Он указал на чашку. – Вот твой кофе. Как всегда, без сахара.

Отец взял чашку, но его руки прошли сквозь фарфор, как через туман. Кофе разлился по столу, растекаясь тёмным пятном.

Марк резко проснулся – на этот раз по-настоящему. Он приподнялся на кровати, обхватил голову руками и застонал. Головная боль раскалывала череп, а в ушах всё ещё звучал глухой, навязчивый шёпот: «Двадцать третьего июня… ни днём раньше, ни днём позже…»

_ _ _

Столовая клиники была заполнена пациентами, каждый из которых сидел за своим столиком, погружённый в собственный мир. Мичелл Хуберт взяла поднос с овсяной кашей и яблочным соком и, увидев, что Энн Дюванталь сидит за столом одна, направилась к ней. Её массивная фигура заставляла других пациентов шарахаться в стороны, а выпученные глаза – один чёрный, как ночь, другой молочно-белый, как туман, – казалось, пронзали насквозь.

Усевшись напротив Энн, Мичелл бесцеремонно уставилась на неё, облизывая ложку, как хищник перед атакой. – Что это у тебя такое? – она ткнула грязным пальцем в красную пластмассовую капсулу, висевшую у Энн на шее на тонкой серебряной цепочке. – Губная помада? Или яд?

Энн прикрыла капсулу рукой. – Это секрет.

Хуберт обиженно поджала губы, её жёлтые, потрескавшиеся зубы обнажились в гримасе. – Раз не хочешь отвечать, дело твое… – она откусила кусок хлеба и стала жевать, не отводя взгляда. – Но ты всё равно боишься меня. Все боятся.

За столом повисло тягостное молчание. Великанша испепеляла Энн тяжёлым взглядом, её белый глаз казался слепым, а чёрный – проникающим в самую душу.

– Скажи мне, – прошипела Мичелл, наклоняясь ближе, – ты больше всего боишься моего чёрного глаза или… – она указала на белый, – белого?

Энн не отводила взгляда. Её пальцы сжали капсулу. – Я такая же, как и ты, – сказала она тихо. – У меня тоже есть по одному глазу в каждом мире. – Она встала из-за стола, отодвинув стул с таким треском, что несколько пациентов обернулись. – Я не боюсь тебя. И ты никогда не сможешь предсказать час моей смерти. Со мной у тебя это не пройдёт. Девушка развернулась и пошла в ванную комнату.

Хуберт медленно поднялась, её огромная тень упала на стену…

Энн вошла в ванную комнату и протёрла лицо ледяной водой, пытаясь успокоить пылающие от гнева щёки. В зеркале отражалось её лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами, но взгляд был твёрдым. За её спиной скрипнула дверь. Энн обернулась и увидела Мичелл. Та подперла дверь урной для мусора и стала неспешно приближаться к ней, ухмыляясь, сжимая и разжимая кулаки.

– Даже сейчас у тебя не появился страх передо мной? – прошипела Мичелл, её чёрный глаз блестел, а белый казался мёртвым.

Энн отступила, пока не упёрлась спиной в холодную плитку.

Мичелл злорадно ухмыльнулась и подняла руку. – Это мы сейчас проверим…

Энн не стала ждать. Она сорвала с шеи капсулу, сняла колпачок и брызнула газом в лицо Мичелл. Та закричала, повалилась на грязный кафельный пол и стала тереть глаза, как будто пытаясь вырвать их.

– Кретинка! – завыла Мичелл, её голос эхом отозвался в маленькой ванной. – Что ты сделала с моими глазами?! Я ничего не вижу! А-а-а… – она корчилась на полу, её массивное тело дёргалось в судорогах. – Это ты приносишь зло людям! Ты! А не я!

Энн повесила капсулу обратно на шею и наклонилась к корчащейся на полу женщине. Её голос был спокоен и леденящ: – Возможно… – она усмехнулась. – Но сейчас я убедилась, что даже дьявол имеет чувство страха. Не так ли, Мичелл?

Она вышла из ванной, оставив Мичелл стонать и корчиться на полу, а за её спиной дверь с грохотом захлопнулась, как гробовая крышка.

Глава 5. Тень дьявола

Глава пятая. Тень дьявола

Габриель грациозно балансировал на канате, его шест плавно раскачивался в такт движениям. Мелани сидела на складном деревянном стульчике и наблюдала за напарником, поправляя повязку на запястье – след недавней тренировки. Солнце палило немилосердно, и её тёмные волосы, стриженные под мальчика, прилипли ко лбу.

К дому с обширной площадкой, который Габриель арендовал для тренировок, подъехала поцарапанная машина Марка – антикварный «Пежо-404» с проржавевшими крыльями и потрёпанным салоном, пахнущим бензином и старой кожей. Старший брат вышел из машины, прищурившись от солнца, и помахал рукой: – Чао, Габриель! Привет, Мелани!

– Марк! – Габриель как раз находился на середине троса, на высоте пяти метров над землёй. – Не хочешь вспомнить молодость? Канат всё ещё помнит твои шаги!

– Нет желания! – Марк покачал головой и прошёл в тенёк под навесом, где стоял стол с графином лимонада и стаканами. – Ты можешь спуститься? Есть новости, которыми хочу поделиться.

Габриель спрыгнул на землю с лёгкостью кошки и подошёл к брату, стряхивая пыль с рук.

– Я подсчитал дни, – сказал Марк, глядя в разбитое окно с видом на пустырь. – Если верить предсказанию той сумасшедшей, мне осталось всего тридцать девять дней.

Мелани и Габриель переглянулись. На лице Мелани мелькнуло беспокойство, а Габриель похлопал брата по плечу, как будто пытаясь согнать с него дурные мысли.

– Надеюсь, ты не принимаешь эти глупости близко к сердцу? – сказал Габриель, но в его голосе прозвучала тревога.

– Нет, конечно… – Марк усмехнулся, но его улыбка была натянутой. – Но сегодня ночью мне приснился странный сон. Наверное, подсознание отреагировало на пережитое беспокойство.

– Если тебе осталось всего тридцать девять дней, – вмешалась Мелани, поднимаясь со стула, – то ты должен, не теряя ни минуты, заниматься любовью с утра до вечера! Она протянула руку Габриэлю. – Габриель, я сегодня ухожу в отпуск. На месяц!

В комнате раздался нервный смех, и напряжение сразу спало. Но Марк знал: обратный отсчёт уже начался. И теперь каждый день, каждый час будут напоминать ему об этом…

Вернувшись домой, он посмотрел на календарь, висевший на стене, – красным кружком было обведено 23 июня.– Тридцать девять дней, – повторил он про себя. – Интересно, что будет потом?

– – –

Вечерний парк клиники был погружён в полумрак, освещённый лишь редкими фонарями в виде старинных газовых ламп, отбрасывающими дрожащие тени на гравийные дорожки. Воздух пах влажной землёй, увядающей сиренью и лекарствами, которые доносились из открытых окон клиники. Листья на столетних каштанах шелестели под лёгким ветром, а вдали, у чёрного чугунного забора, сидела пожилая женщина в халате, кормящая голубей крошками хлеба. Она бормотала что-то себе под нос, и голуби кружили вокруг неё, как будто слушая её слова.

Марк Дюванталь и Амели Дюпон шли по извилистой аллее, обходя пациентов, которые медленно бродили по парку. Один из них, худощавый мужчина с длинной седой бородой, был одет в пижаму в клетку и тащил за собой плюшевого медведя на колёсиках, разговаривая с ним, как с живым. Другой, – эта была молодая женщина с заплетёнными в косы волосами, собирала жёлтые цветы одуванчиков и складывала их в карман халата, напевая детскую песенку.

– В прошлый раз вы говорили, что провели небольшое расследование и выяснили интересные детали о Мичелл, – сказал Марк, засунув руки в карманы тёмно-серого пальто с бархатным воротником. – Не могли бы поделиться ими со мной?

Амели взглянула на него. Её зелёные глаза блестели в сумерках, а чёрная юбка до колен шелестела при каждом шаге. Она нервно поправила аккуратно уложенные в высокий пучок волосы, на которых блестели капли вечерней росы.

– Вы всё-таки переживаете из-за предсказания Хуберт? – спросила она, обходя лужу, в которой отражалось небо.

Марк остановился и посмотрел на статую ангела с обломанным крылом, стоящую у развилки дорожек. – Не то чтобы… – Он помолчал. – Но в последнее время мне снятся кошмары. Канат, туман, люди, падающие в бездну. А сегодня утром я проснулся с ощущением, что кто-то стоял у моей кровати и наблюдал за мной.

Амели вздрогнула. – Это всего лишь стресс, месье Дюванталь.

– Возможно. Марк кивнул в сторону группы пациентов, играющих в шахматы на каменной скамейке. – Но я хотел бы знать правду. Вы говорили, что разговаривали с персоналом. Что они сказали?

Амели тяжело вздохнула и опустила голос: – Я опросила медсестёр и санитаров. Они категоричны: за последние полгода умерли все, кому Мичелл предсказала смерть. Она достала из сумки потертую записную книжку и перелистала страницы. – Стефан Лероа, Клемент Легранд, Бланш Дени, Люка Меньер… Вам знакомы эти имена?

Марк растерянно провёл рукой по лицу, ощущая щетинку на подбородке. – Стефан Лероа? Тот, который всё время говорил о своём сказочном богатстве, спрятанном в швейцарском банке? Он утверждал, что его семья – потомки короля Людовика XIV, и однажды он вернёт себе трон.

– Вы были с ним знакомы? – Амели удивлённо подняла брови.

– Да. Марк усмехнулся. – Он рассказывал, как купит эту клинику и превратит её в отель для миллиардеров. А ещё обещал мне золотые часы, если я помогу ему сбежать. Он покачал головой. – Клемент Легранд жаловался, что не может приспособиться к земному притяжению. Говорил, что его тело слишком лёгкое для этого мира, и он боится, что однажды просто улетит в небо. Бланш Дени винила во всём говорящую мышь по имени Матильда, которая, по её словам, укусила её за палец и заразила проклятием. Она была уверена, что мышь подслушивает за дверью и докладывает врачам все её секреты.

– А Люка Меньер? – спросила Амели, записывая что-то в блокноте.

– Он считал себя мраморной статуей. Марк тяжело вздохнул. – Мог стоять неподвижно довольно долго, даже не моргая: однажды я провёл рядом с ним минут тридцать, а он так и не шелохнулся. Только когда я уже уходил, он вдруг сказал: «Вы не заметили, как я красиво отполирован?»

Амели закрыла блокнот. – Очень интересно… Кто вас познакомил с ними?

– Энн. Марк посмотрел на окна клиники, в одном из которых мелькнуло чьё-то лицо. – Она часто гуляла с ними в парке. Говорила, что они менее сумасшедшие, чем кажутся.

– Месье Дюванталь, я пригласила вас не ради этого. – Она медленно повернулась к нему. – Сегодня днём произошёл инцидент. В нём оказалась замешана ваша жена.

– Моя жена?.. Энн?.. – Марк побледнел, глаза его метнулись, выдавая тревогу. – Объясните, что случилось?

Амели всмотрелась в его лицо, словно пытаясь прочесть скрытые мысли. – Она распылила газ из баллончика прямо в глаза Хуберт, в ванной комнате. Мичелл утверждает: зашла умыться, а ваша жена подкралась сзади и брызнула ей в лицо… Скажите честно, месье Дюванталь, это вы дали Энн баллончик?

Марк отвёл взгляд, смутился. – Да… я…

– Но вы же знаете, подобные вещи строго запрещены в стенах нашего заведения! Здесь находятся люди с тяжёлыми психическими нарушениями. – Голос Амели дрогнул, но оставался твёрдым. – Я даже не знаю, что думать. Возможно, Энн решила отомстить Хуберт за тот давний инцидент между вами и Мичелл?

– Вы поверили словам этой женщины? – Марк резко поднял глаза.

– А что мне оставалось? – Амели развела руками. – Сам факт применения газа вашей женой отрицать невозможно.

– А что говорит по этому поводу Энн?

– Она не проронила ни слова, месье Дюванталь.

– Мне необходимо срочно переговорить с моей женой, мадемуазель Дюпон, – голос Марка прозвучал твёрдо, но в нём слышалась тревога.

Амели кивнула, её лицо оставалось непроницаемым. – Конечно. Идёмте, – она развернулась и направилась к главному корпусу клиники.

Марк шёл по каменной дорожке вслед за директором клиники. День был ясный, но солнце не приносило облегчения – его свет резал глаза и подчеркивал каждую трещину на стенах старого корпуса. Липы вдоль аллеи отбрасывали длинные тени, и эти тени ложились на дорожку, словно чёрные полосы, разделяющие пространство на зоны опасности и покоя.

Фонтан с разбитой чашей остался позади, и капли воды блестели в солнечных лучах, но их звон казался Марку не радостным, а тревожным – будто отсчёт времени. Вдалеке хлопнула дверь, и звук разнёсся по двору, как предупреждение.

"Что же происходит?.. Я ведь сам дал ей этот баллончик… непростительная глупость. Но могла ли она решиться использовать его? Или всё это – ловушка? Хуберт слишком охотно играет роль жертвы, слишком охотно…"

Главный корпус возвышался впереди, его белёные стены сияли в солнечном свете, но сияние было холодным, почти ослепляющим. Окна сверкали, как глаза, наблюдающие за каждым шагом. Карнизы и балконы казались костлявыми руками, вытянутыми навстречу.

"Но если всё правда… зачем она это сделала? Месть?.. Месть за нападение на меня этой безумной женщины? Но разве Энн способна на такое?.. Или её молчание – это знак, что она хранит в себе тёмную правду? Каждое слово Амели звучит как приговор, а каждый шаг к корпусу приближает меня к ответу, которого я боюсь. Если это действительно месть – значит, я не знаю свою жену. Или это её болезнь, её тёмная сторона, которую я так долго отказывался замечать? Господи, я должен поговорить с ней. Должен услышать её голос, понять, что скрывается за этим молчанием. Если она виновна – я обязан защитить её, хотя бы словом. Если же нет – придётся доказать её невиновность. Но как? В этих стенах истина растворяется, как дым…"

Амели шла уверенно, её шаги звучали чётко и сухо, а шаги Марка отдавались глухим эхом, будто сама клиника втягивала его внутрь, в свои дневные, но не менее мрачные тайны…

– – –

Палата Энн была тускло освещена настольной лампой с абажуром из жёлтого стекла, отбрасывающим тёплые круги света на стены. На тумбочке стояла ваза с увядшими ромашками, а на кровати лежала раскрытая книга стихов Шарля Бодлера. Энн сидела, обхватив колени руками, её тёмные волосы закрывали лицо.

– Так это был тот самый баллончик с перцовым газом… тот, что я подарил тебе, когда ты попросила? Голос Марка дрогнул, и он тяжело опустился рядом, словно рухнул под грузом собственных мыслей. Кровать жалобно скрипнула, будто разделила его отчаяние. – Ты всё предвидела… всё знала заранее! Почему же ты скрыла это от меня? Он закрыл глаза и медленно покачал головой, словно пытаясь стряхнуть с себя невыносимую правду, но она только сильнее давила на него.

Энн медленно подняла голову. Её глаза были красными от слёз, но взгляд оставался холодным и сосредоточенным. – В следующий раз он меня не спасёт, – прошептала она, сжимая в руке красную пластмассовую капсулу.

– Ты, правда, думаешь, что Хуберт снова решится напасть на тебя? Марк осторожно обнял её за плечи. От жены исходил запах – смесь лаванды и антисептика, как будто нежность и боль сошлись в одном дыхании. Он развёл руки и присел на корточки, стараясь поймать взгляд Энн, но её глаза ускользали.

– Она не остановится, – наконец произнесла Энн, разрезав тишину. – Мне кажется, я знаю, кто окажется её следующей жертвой.

Марк вздрогнул, холод коснулся его спины. – Энн… кто это? – тихо спросил он, удерживая её руки. – Назови имя… прошу тебя.

Энн молчала, глядя на зыбкую тень от лампы, дрожащую на потолке. Затем её губы едва коснулся шёпот: – Следующей жертвой будешь ты…

Глава 6. Охота на Энн

Было уже глубоко за полночь, когда темнокожий бездомный по имени Сэм волок свой «дом» – картонный ящик из-под холодильника «Бош», оклеенный газетными вырезками, – на угол улиц Жульбер и Ла Гранде. Он решил обосноваться здесь, потому что фонарь освещал место лучше, чем его прежнее пристанище под мостом. Разложив своё нехитрое добро – рваное армейское одеяло, пластиковую бутылку с остатками джина «Жан-Марк», пачку самокруток и погнутую ложку – Сэм уселся на корточки и стал готовиться ко сну.

– Неплохое местечко, – пробормотал он, оглядываясь. – По крайней мере, здесь не воняет мочой, как там, под мостом.

Он натянул на голову вязаную шапку с дыркой на макушке, отпил из бутылки и довольно крякнул, чувствуя, как жжёт горло. Потом принялся скручивать самокрутку из газетной бумаги и марихуаны. – Надо бы завязать с этим дерьмом, – сказал он сам себе, но сразу же отогнал эту мысль.

Его взгляд остановился на доме со стеклянной крышей, который выделялся среди остальных зданий. Фасад был обшит тёмным деревом, а окна светились тусклым жёлтым светом, как будто внутри горели свечи. Сэм изумлённо покачал головой и отпил ещё джина.

– Кто бы мог быть его владельцем? – задумчиво произнёс он, выпуская дым. – Наверняка какой-нибудь сумасшедший художник или богатый чудак, который коллекционирует черепа и старые книги.

Бездомный укутался в одеяло и прислушался к ночным звукам Парижа – далёкому гулу машин, лаю бродячей собаки, скрипу ставень на противоположной стороне улицы. Где-то вдали завыла полицейская сирена, но Сэм уже дремал, и скоро его ровный храп слился с шумом большого города…

_ _ _

В мастерской Марка горела только настольная лампа с зелёным абажуром, освещая незаконченную скульптуру Девы Марии. Её лицо было почти завершённым, но в глазах ещё не было того странного голубого сияния, которое он пытался передать. Марк сидел перед скульптурой, держа в руке резец, но мысли были далеко. Он отложил инструмент и взял в руки телефон, лежавший на рабочем столе. Набрал номер.

– Добрый вечер, доктор, – голос Марка звучал устало. – Простите за поздний звонок, но мне кажется, это важно.

– Месье Дюванталь? – в трубке послышалось шелестение бумаг. – Вы понимаете, который час?

– Половина первого, – Марк посмотрел на часы. – Сегодня утром Энн сказала мне, что Мичелл Хуберт – дьявол в человеческом облике.

– Ваша жена снова видела галлюцинации? – голос Амели стал напряжённым.

– Возможно. Но она утверждала, что Хуберт предсказывает смерть не только пациентам. Марк сжал трубку. – Я говорил с доктором Леклером: он жалуется на бессонницу, говорит, что по ночам слышит шаги. Медбрат Вебер признался, что Мичелл угрожает ему во время обхода. А мадам Бернар уверяла, что Хуберт предсказала смерть её сыну. Через неделю он покончил с собой.

– Вы серьёзно думаете, что она опасна? – Амели не скрывала раздражения. – Месье Дюванталь, вы понимаете, что это звучит как паранойя?

– Это лишь предположение, – тихо сказал Марк. – Но слишком многое совпадает. Простите за беспокойство. Спокойной ночи.

Он положил телефон и долго сидел неподвижно. Скульптура перед ним казалась чужой, руки дрожали, и он не мог продолжить работу. На столе лежал календарь: 23 июня было обведено красным кругом. Тридцать девять дней. Марк налил себе вина, но глоток не принес облегчения. Внутри росло чувство, что он теряет контроль – над женой, над ситуацией, над самим собой…

– – –

Филипп Вебер заступил на ночное дежурство. Попрощавшись с коллегами, он сделал первый обход, проверяя, заперты ли двери палат. Коридоры клиники были пусты и тихи, только где-то вдали капала вода из крана, а из палаты номер 12 доносился приглушённый плач.

– Опять этот проклятый Леруа, – пробормотал Филипп, записывая что-то в журнал дежурств.

Он достал из сумки термос с кофе и уселся возле старого телевизора с треснутым экраном, где шли ночные новости. Ведущий рассказывал о пожаре в Марселе, но Филипп почти не слушал. Мысли были о дочери: завтра ей исполнялось шесть, а подарок он так и не купил.

В четыре утра начался новый обход. Мимо комнаты Мичелл Хуберт он прошёл медленно. Дверь была заперта, как всегда, но что-то насторожило. Вернувшись, он заглянул в маленькое окошко. Кровать стояла вертикально в углу, а за ней угадывалась фигура под простынёй.

– Мичелл?.. – Филипп вставил ключ в замок, и дверь с тихим щелчком поддалась. Он сделал пару шагов внутрь, вглядываясь в полумрак палаты. – Ты решила поиграть со мной в прятки?

Охранник остановился, прислушиваясь к тишине. Его голос звучал мягко, но в нём проскальзывала скрытая тревога: – Всё в порядке, Мичелл. Давай спокойно вернёмся в постель. Уже слишком поздно для игр.

Тишина давила, как тяжёлое покрывало. Филипп почувствовал, как холодный пот скользнул по виску. Он протянул руку к простыне, но остановился – слишком сильным было чувство, что стоит её сорвать, и мир изменится необратимо.

Простыня сама рухнула на пол, словно сброшенная невидимой рукой. Из тени шагнула фигура – высокая, почти нереальная. Один глаз блестел чёрным, живым, как уголь в огне, другой – белым, мёртвым, пустым.

Воздух в комнате стал густым, вязким, будто его наполнили пеплом. Филипп вдохнул – и почувствовал, что дыхание не приносит облегчения, а только утяжеляет страх. Всё вокруг будто замедлилось, и он понял: это не просто женщина, это нечто большее, чем человек.

Хуберт улыбнулась. – Они идут, – сказала она. – Ты не слышишь шаги?

– Ты о ком говоришь? – Филипп начал медленно отступать к двери.

В коридоре раздался шорох, похожий на дыхание множества голосов.

Мичелл подняла руку, и свет лампы дрогнул, словно боялся её. – Сегодня ночь открытых дверей, – произнесла она, и улыбка её была чужой, нечеловеческой.

Вебер ощутил, как дыхание уходит, а вместе с ним растворяется сама реальность. Хуберт вцепилась в его горло, подняла его легко, словно безвольную игрушку, и с яростным движением швырнула на холодный бетон. Удар отозвался гулким эхом в пустом коридоре.

Охранник ещё пару раз судорожно дернулся, будто пытаясь ухватиться за жизнь, но вскоре тело обмякло и застыло, не подавая больше никаких признаков движения.

Гулкий удар в коридоре не был для Энн просто звуком – он прорезал её сон, как нож. Она проснулась мгновенно, будто ждала этого. Последние дни её сон был тревожным: каждый шорох казался предвестием беды, каждое движение за дверью – шагами Хуберт.

Энн заранее готовилась к встрече с этой ведьмой. Она знала, что Мичелл может прийти, и потому прикрепила петли к низу кровати, репетировала, как спрятаться, как задержать дыхание. Её тело жило в постоянной готовности, словно пружина, сжатая до предела.

Когда раздался гулкий звук падения, она не удивилась – скорее, ощутила подтверждение своих страхов. Внутри всё сжалось: это началось. Она вскочила, скрутила одеяло и положила его на матрац, создавая иллюзию присутствия. Движения были быстрыми, отточенными, как у человека, который заранее проигрывал эту сцену в голове.

Забравшись под кровать, она вставила руки и ноги в петли и подтянулась. В этот момент её дыхание стало врагом: каждый вдох казался слишком громким, каждый выдох – опасным. Девушка замерла.

Хуберт подобрала связку ключей и выскочила в коридор. Её массивная тень скользила по стенам, как тень чудовища. Она подошла к палате Энн и начала подбирать ключ.

Энн услышала скрежет замка. Сердце билось так громко, что казалось – его услышат.

Дверь распахнулась. Свет из коридора прорезал темноту, и Энн увидела, как тень скользит по стенам, вытягиваясь и дрожа. Тень дьявола… Тень дьявола… Тень дьявола… – пронеслось у неё в голове, и каждое слово било, как удар сердца.

Увидев на кровати лишь скрученное одеяло, Мичелл закричала – крик был резким, истерическим, словно разорвал тишину на куски. Она бросилась по комнате, опрокидывая стулья, цепляясь за стены, будто сама не знала, куда направить свою ярость.

– Я знала! Я знала, что ты спрячешься! – её голос дрожал, переходя то в визг, то в шёпот.

Энн под кроватью сжалась ещё сильнее, ощущая, что её мысль стала пророчеством: Мичелл действительно была тенью, чужой, нечеловеческой, и эта тень искала её.

Внезапно психопатка резко отодвинула кровать. Металлические ножки заскрежетали по полу, и Энн едва не сорвалась вниз, удержавшись в петлях. Затем содрогнулся шкаф, книги посыпались на пол, стекло треснуло. Каждый звук – грохот мебели, звук разбитого стекла – отзывался в её груди, превращая сердце в барабан ужаса. Она чувствовала, как страх становится плотью, как он парализует дыхание и превращает её в камень. Бедняга держалась из последних сил. Ещё немного – и пальцы разомкнутся…

Энн нигде не было. Мичелл в отчаянии схватилась за волосы, её тело начало раскачиваться взад‑вперёд, и из груди вырвался глухой стон – звериный, первобытный, словно крик существа, загнанного в угол. Затем голос сорвался, превратился в дикий вой, пронзивший стены палаты. Мичелл метнулась к двери и выбежала в коридор, где уже сбегались сотрудники клиники, привлечённые этим жутким звуком.

Охранники бросились ей навстречу. Один схватил её за руку, но она рванулась так резко, что его едва не повалило на пол. Второй обхватил её за плечи, пытаясь удержать, но Хуберт выгнулась, издавая хриплый крик, и ударила его головой в грудь.

– Держите её! – раздался чей‑то голос. – Она убила Вебера!

Эти слова пронзили коридор, как удар молнии. Паника вспыхнула мгновенно: сотрудники клиники отшатнулись, кто‑то закричал, кто‑то прикрыл лицо руками.

Сотрудники внутренней безопасности навалились на неё втроём. Металлический звон ключей, скрежет обуви по плитке, тяжёлое дыхание – всё смешалось в один хаотический шум.

– Она опасна! – выкрикнул один из них, пытаясь перехватить её запястья. – Быстрее, наручники!

Мичелл рухнула на колени, но тут же выгнулась, словно пружина, и снова попыталась вырваться. Её лицо исказилось, глаза метались, и казалось, что она не слышит ни слов, ни криков – только внутренний вой, который рвал её изнутри.

Наконец, охранники сомкнули руки на её плечах и прижали к полу. Металлический щелчок наручников прозвучал, как приговор.

В коридоре наступила гнетущая тишина, нарушаемая лишь её прерывистым дыханием и шёпотом персонала: – Она убила Вебера… она убила Вебера…

Когда охранники вошли в палату, из‑под кровати медленно выползла Энн. Её движения были вязкими, словно каждое требовало последних сил. Она обессиленно опустилась на пол, прижимая ладони к холодному бетону.

В комнате повисла тишина. Охранники переглянулись – в их глазах смешались растерянность и тревога. Один из них сделал шаг вперёд, но остановился, будто боялся, что любое движение может разрушить хрупкое равновесие.

– Энн… – голос его прозвучал неуверенно, почти шёпотом. – Всё хорошо, мы рядом. – Держись… пожалуйста, держись, – пробормотал он, словно сам себе.

Энн не отвечала. Её пальцы скользили по бетону, будто она искала опору. Охранники чувствовали: ещё миг – и она сорвётся окончательно. Их профессиональная обязанность впервые столкнулась с таким нечеловеческим ужасом, и это парализовало их так же, как страх парализовал жертву нападения.

Один из них решился действовать. Он снял с кровати одеяло и осторожно накрыл женщину, пытаясь согреть её и вернуть ощущение безопасности. Но в тот же миг тело Энн дёрнулось, словно от удара током. Она резко вскинула голову, глаза её расширились, и из груди вырвался сдавленный крик. Одеяло сползло на пол, а её руки забились в судорожных движениях, будто она защищалась от невидимого врага.

– Она обязательно вернётся, – прошептала Энн, глядя на разбитое зеркало, где отражалось её бледное лицо. – И тогда никто меня не спасёт…

– – –

В дальнем конце коридора показалась фигура Энн в окружении сотрудников клиники. Она шла медленно, словно пробираясь сквозь вязкий воздух. Её движения были тяжёлыми, но в них чувствовалась странная решимость.

Толпа замерла. Свет из окон падал на её лицо, высвечивая усталость и бледность, но глаза оставались ясными.

Энн остановилась, прижимая ладонь к стене, чтобы удержаться на ногах. В её молчании было больше силы, чем в криках Мичелл.

Охранники, удерживавшие великаншу, переглянулись. Их руки дрожали, но они не отпускали её.

Хуберт, заметив Энн, издала новый, пронзительный вопль – уже не звериный, а отчаянный, будто её собственная тьма столкнулась с чужим светом…

Глава 7. Чёрная Дева

Мастерская Марка была заполнена запахом краски, гипса и старого дерева. В углу горела газовая горелка, освещая незаконченную скульптуру, которая возвышалась на деревянном помосте, обтянутом брезентом. Чёрная Дева – так Марк мысленно называл своё творение – уже почти обрела форму: вытянутые конечности, удлинённое лицо с пустыми глазницами, странно изогнутые пальцы, которые казались живыми, как будто вот-вот шевельнутся. Пол был усыпан опилками и гипсовой пылью, а на верстаке лежали инструменты: резцы, кисти, дрель с насадками и банки с краской.

Марк стоял на приставной лестнице, одетый в поношенную рабочую куртку с пятнами краски, и подкрашивал подбородок статуи чёрной эмалью, когда за его спиной раздался скрип двери.

– Ммм… Ужасна! – послышался знакомый голос. – Единственное, что впечатляет, так это её размеры.

Марк резко обернулся. У порога стоял пожилой мужчина – берет, шелковый платок, трость с львиной головой из серебра. Его седые усы дрожали, а глаза, острые и внимательные, впивались в скульптуру, будто пытаясь прочесть её тайное послание.

– Опять этот критик, – буркнул Марк, стянув защитную маску и отложив дрель. – Месье, вы снова явились?

Старик ткнул тростью в сторону каменного идола: – Смахивает на… – он немного задумался, потирая подбородок, – на какое-то божество из потустороннего мира. Как будто оно живое и вот-вот сойдёт с помоста.

Марк взял кисть, обмакнул её в банку с чёрной краской и продолжил работу: – Вы всё время критикуете меня! Хоть бы раз сказали комплимент, месье!

– Скажу, когда придёт время, – фыркнул старик. – А пока ответь: у тебя ещё не пропал дар равновесия, Марк? Или ты так и остался трусом, который боится высоты?

Кисть в руке скульптора дрогнула и упала на помост, разбрызгивая краску. Марк резко обернулся: – Что вы сказали?

Старик усмехнулся и, постукивая тростью, направился к выходу: – Думаю, ты сам знаешь ответ.

– – –

Дверь мастерской снова открылась, и на этот раз в неё вошла Амели Дюпон. Она была одета в чёрное платье с белым воротником, а её зелёные глаза блестели в полумраке мастерской. В руке она держала кожаную сумку, а волосы были аккуратно уложены в высокий пучок.

– Вылитая Мичелл Хуберт! – воскликнула она, увидев скульптуру.

Марк вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. – Доктор! Простите, я не заметил, как вы вошли.

– Я стучала, но вы были так погружены в работу, – Амели подошла ближе, рассматривая Чёрную Деву. – Или это портрет Мичелл?

– И да, и нет, – Марк стёр краску с рук тряпкой. – Скорее, это символ тёмной стороны. Как там Энн? – он снял рабочую куртку и надел спортивную кофту с капюшоном. – Какие новости в клинике?

Амели молча стояла, прислонившись к железной стойке, которая поддерживала помост. Её взгляд был напряжённым.

– Новости есть, – наконец сказала она. – А с Энн всё в порядке. Она сделала паузу. – Мичелл предрекла смерть и мне. По её словам, фатальный случай должен произойти двенадцатого июня.

Марк усмехнулся: – Это, мадемуазель Дюпон, всего через три недели после моих будущих похорон.

– Вы не верите в её пророчества? – спросила Амели, не отводя глаз от статуи.

– Верю ли я? – Марк налил в хрустальный стакан воды, а в другой – виски. – Скорее, мне интересно, как она выбирает своих жертв. Он протянул Амели воду. – Мне можно задать вам личный вопрос? Извините за бестактность… Вы живёте одна?

Амели удивлённо подняла брови: – Почему вы спрашиваете об этом?

Марк отпил виски и посмотрел на неё: – Знаю, это звучит странно… Но представьте, что пророчества Хуберт верны, и у нас осталось не так много времени. Он указал на диван в углу мастерской. – Не хотите присесть?

Амели кивнула и села, сложив руки на коленях. – Раз такое дело, то… давайте попробуем, – сказала она после паузы. – Слушаю вас.

Марк сел рядом: – Мы могли бы больше времени проводить вместе.

– Вместе? Амели нахмурилась. – Не понимаю…

– Вы мне очень нравитесь, Амели.

Она слабо улыбнулась: – Но я психиатр вашей жены. Вы забыли об этом?

– Нет, не забыл, – Марк взглянул на неё. – Я женат, но жизнь распорядилась по-своему. Мы с Энн давно живём порознь. Нас уже трудно назвать мужем и женой.

– И что вы предлагаете?

– Поужинаем вместе? – Марк улыбнулся. – Думаю, мы найдём, о чём поговорить.

– – –

Ресторан "Ла Турель" был тускло освещён свечами, стоявшими на белых скатертях. За окнами падал дождь, стуча по стёклам, а в зале играла тихая джазовая музыка. Марк и Амели сидели за уголком у камина, на столе стояла бутылка бордо и два бокала.

– Откуда вы знаете, что я живу одна? – спросила Амели, отпивая вино.

– Просто навёл справки, – Марк подлил вина в её бокал. – Вы великолепны сегодня вечером.

Амели была в чёрном вечернем платье, которое подчёркивало её стройную фигуру. Она посмотрела на него с лёгкой улыбкой: – Теперь всё понятно.

– Мне всегда казалось, что я вам нравлюсь, – сказал Марк, откинувшись на спинку стула.

– Вы достаточно самоуверенны, месье Дюванталь.

– Каков есть, – он пожал плечами.

Они некоторое время молчали, слушая мелодию саксофона.

– Так всё-таки… – Марк наклонился к ней. – Я вам нравлюсь?

Амели ответила не сразу. Затем тихо произнесла: – Возможно…

Прошло два дня. Поздний вечер.

Сэм начал дремать, когда его разбудил шум двигателя: возле дома со стеклянной крышей остановилась машина. Из нее вышел человек в сутане и постучал в дверь.

– Месье Дюванталь?! Месье Дюванталь!

Бродяга уже немного освоился на новом месте и не раз слышал от местных о скульпторе по имени Дюванталь.

– Значит, вот где он живет! Наверное, денег у него немерено… – размышлял чернокожий, кутаясь в драное одеяло. – И дверь не заперта… на замок! Вдруг его осенило: тряхнув давно немытыми дредами, он, оглядываясь по сторонам, стал что-то искать в сумке.

***

Служитель церкви, не дождавшись ответа, открыл дверь – она не была заперта – и вошел вовнутрь.

– Боже мой… – вскрикнул он, увидав огромную статую. – Это же… Черная Дева!

– Я бы на вашем месте не упоминал имя бога при виде этого изваяния. Он точно здесь ни при чем! – промолвил Марк, появившись в зале.

– Извините за поздний визит! Наконец-то нашел вас божьей милостью! Я не ошибаюсь, ведь это вы много лет назад разбили статую Святой Девы Марии в костеле города Ремменвилль? Верно?

Марк прикусил губу: – Как вы меня нашли и что вам от меня надо?

– Нашел благодаря вашему брату: не так много артистов, работающих на канате… – священнослужитель открыл кожаный портфель и достал оттуда книгу. – Вот! Это вам, месье Дюванталь. Она предназначена как раз для тех, кто реализует… ммм… такие фигуры, как эта, – он кивнул головой в сторону черной статуи.

Марк посмотрел на обложку: «Черная Дева. История»… Аббат Брюне… – Это вы?

– Собственной персоной! Эта тема, – он постучал по обложке пальцем, – чрезвычайно интересна и довольно необычна для восприятия. Люди поклонялись Черной Деве задолго до христианства… Об этом божестве мало кто знает. Оно…

Марк перебил аббата: – Это, конечно, интересно… Думаю, что вы пришли не за тем, чтобы рассказывать мне истории на ночь глядя! Я должен возместить нанесенный много лет назад церкви ущерб?

Брюне протестующе замахал руками: – Нет, нет! Вы меня неправильно поняли! Я знаком с вашей историей… Мне, в материальном плане, ничего не нужно от вас! Месье Дюванталь, вы никогда после того трагического случая не возвращались в Ремменвилль и не заходили в городской костел?

– Всего лишь один раз… Энн хотела именно там обвенчаться… По всей видимости, она думала таким образом загладить мою вину перед… – в этом месте Марк запнулся. – В любом случае, это не принесло нам счастья… Моя жена, аббат, уже долгие шесть лет как находится в психиатрической клинике…

Брюне в это время рассматривал Черную Деву: – Для меня это ожидаемо и не явилось сюрпризом…

– Вы говорите загадками, аббат?

– Работая над книгой, которая находится сейчас у вас в руках, я, находясь в поиске откуда пошло имя «Черная Дева», оказался в Ремменвилле… Старый прете местного костела не смог помочь… Тогда я обратился за помощью к приходским, а затем и к городским архивам… Мной был обнаружен документ тысяча пятьсот сорок четвертого года, в котором упоминалось о Черной Деве как о пагубной фигуре, несущей окружающим зло. Вы наверно не знаете, но после инцидента в храме, – аббат выразительно посмотрел на Марка, – по городу прокатилась волна убийств… Произошли пожары… Количество самоубийств возросло в разы…

– Вы считаете, что это все из-за…

– Разрушения статуи Святой Девы Марии? Совершенно верно! Из-за нее! Вот ради чего я решил посетить вас, месье Дюванталь!

В это время дверная ручка входной двери медленно опустилась, и в мастерскую зашел бродяга Сэм.

– Кто это? – аббат вопросительно посмотрел на Марка.

– Бездомный, живущий на углу улицы…

– Привет скульпторам! – непрошеный гость неспешно направился к Дюванталю и Брюне, держа руку в кармане.

– Вы ошибаетесь, я… не скульптор! – поправил бродягу аббат.

– Мне совершенно наплевать – скульптор ты или нет! Приблизившись вплотную, Сэм с угрозой в голосе произнес: – Не найдется ли у вас пару монет, джентльмены!

– У меня нет с собой денег! – Брюне развел в сторону руками и сразу получил удар ножом, который до этого Сэм прятал в кармане.

– Ах… – аббат, схватившись за грудь, стал медленно оседать.

– Ты сошел с ума! – прокричал Марк, но убийца тут же сделал выпад в его сторону. Тот увернулся. Тяжело дыша, они замерли. Затем Сэм стал медленно приближаться к Дюванталю, помахивая из стороны в сторону клинком. Марк развернулся и побежал к приставной лестнице, ведущей на помост.

– Я попросил всего немного мелочи! Но вы даже этого мне не дали! – прокричал взбешенный бездомный и бросился вслед за скульптором. Марк взобрался на помост и увидел, как по лестнице подымается Сэм. Недолго думая, он ударил по стремянке. Та наклонилась и, увлекая находившегося на ней Сэма, с грохотом упала на мраморные плиты. Марк подошел к краю помоста: под лестницей лежал неподвижно Сэм, из-под которого по полу растекалась лужа крови. «Наверное, напоролся на собственный нож!» Спустившись по лесам, Дюванталь приблизился к священнику:

– Аббат! Как вы?

– Сфинкс… это тайна, ребус… – изо рта Брюне пошла кровь. Сглотнув, он продолжил: – Многие думают, что... слово «Сфинкс» происходит... от... греческого «Sphingx», но… на самом деле – от египетского… – аббат закашлялся. Марк осторожно приподнял его за голову.

– Вам нельзя говорить, я сейчас вызову скорую!

– Не надо! Я уже не чувствую своего тела… Наверное… скоро предстану перед богом… Марк, вы… знаете, что… означает… «Shespankh»?

Глава 8. NOTRE-DAME-DU-SPHINX

Дождь только что прекратился, и мостовая улицы Монмартр блестела под тусклым светом фонарей, отражая огни проезжающих ретро-такси с жёлтыми номерами. Воздух был насыщен запахом мокрого асфальта, сигаретного дыма и свежеиспечённого круассана из ближайшей пекарни. Марк Дюванталь и Амели Дюпон вышли из серого здания полицейского участка, где стены были обклеены объявлениями о розыске и пожелтевшими плакатами с правилами безопасности. Марк накинул на плечи Амели своё тёмно-серое пальто с бархатным воротником, которое пахло краской и древесной пылью.

– Спасибо за поддержку, Амели, – сказал Марк, открывая дверь уютного кафе «Ле Петит Пари». Заведение было облицовано тёмным деревом, а на стенах висели старинные фотографии Парижа начала XX века. В углу играл винтажный проигрыватель, издавая мягкие звуки джазовой мелодии – что-то из репертуара Майлза Дэвиса. За стойкой пожилой бармен с усами, одетый в белый фартук, протирал хрустальные бокалы, которые звенели при каждом движении.

Марк пододвинул Амели резной дубовый стул с мягкой обивкой и сел напротив. На столе уже стояли два фарфоровых кофейника, сахарница из серебра и тарелка с круассанами.

– До сих пор не могу поверить в то, что случилось, – Марк налил себе чёрный кофе и отпил глоток, чувствуя, как горячая жидкость обжигает язык. – Я не сказал полицейским, что перед смертью аббат Брюне попросил меня восстановить статую Святой Девы Марии для костёла в Ремменвилле.

Амели перестала размешивать сахар в своей чашке из тонкого фарфора с золотой окантовкой и посмотрела на него с нескрываемым любопытством. Её зелёные глаза блестели в свете свечи, стоявшей на столе.

– Почему? – спросила она, отпивая эспрессо, который оставлял на губах лёгкий привкус карамели.

Марк достал из внутреннего кармана потертую кожаную записную книжку с засохшими пятнами краски на обложке и положил её на стол. – Он сказал, что это очень важно, и не только для него, – Марк открыл записную книжку на странице с эскизом статуи. – Оказывается, он привёз фрагменты той самой статуи, которую я разбил двадцать лет назад. Не успел мне сказать об этом… Я нашёл их позже, в багажнике его старого "Ситроена", среди пыльных книг и церковных реликвий.

Амели нахмурилась, её тонкие пальцы сжались вокруг чашки. – И что вы собираетесь делать? – спросила она, бросив взгляд на окно, за которым проезжала полицейская машина с мигалкой.

– Не знаю, – Марк допил кофе и выглянул на улицу, где прохожие спешили под зонтами. – Но его последнюю волю я исполню. Я уже начал собирать фрагменты.

– – –

Дом Марка встретил их тишиной и запахом льняного масла, краски и старого дерева. В мастерской горела только настольная лампа с абажуром из зелёного стекла, отбрасывая трепещущие тени на незаконченные скульптуры, стоящие вдоль стен. Марк сдернул пыльное покрывало из грубого холста, и перед Амели предстала разбитая статуя Девы Марии – её лик был покрыт паутиной трещин, руки обломаны, а на пьедестале остались следы от ударов железной трубой.

– Вот откуда начались все беды, – сказал Марк, проводя пальцами по сколотому мрамору, который был холодным на ощупь. – По крайней мере, так думал бедный аббат Брюне.

Амели подошла ближе и прикоснулась к лицу Марии, чувствуя шероховатость камня.

– Вы действительно выполните его просьбу? – спросила она, рассматривая осколки, разбросанные на верстаке.

– Да, – Марк кивнул, доставая из ящика фрагменты, завёрнутые в мягкую ткань. – Хотя я до сих пор не верю в эти истории.

Амели перенесла взгляд на высокую чёрную фигуру, стоявшую в глубине мастерской. Подойдя ближе, она скрестила руки на груди и молча стала рассматривать идола. Это была женщина с короткими, взъерошенными волосами и грубыми, почти мужскими чертами лица. Её сильно выпирающий живот и широкие бёдра делали фигуру непропорциональной и пугающей. Руки статуи поддерживали небольшие, обвисшие груди, а глаза были пустыми и безжизненными, как у куклы-оберега. Кожа идола была матово-чёрной, как обуглившееся дерево, и покрыта странными узорами, напоминающими египетские иероглифы.

– Марк, сегодня утром вы упомянули, что умирающий аббат говорил об этимологии слова "Sphingx", – сказала Амели, не отводя глаз от статуи. – Что оно как-то связано с египетским словом "Shespankh". Верно?

Марк подошёл к Чёрной Деве и провел ладонью по её холодной поверхности, чувствуя шершавость дерева.

– "Shespankh" означает… "Живая статуя", – ответил он, вспоминая последние слова Брюне.

Амели вздрогнула, её пальцы инстинктивно сжали подвеску на шее – серебряный крестик.

– Вы серьёзно? – спросила она, глядя на надпись на стене, которую Марк вывел белым мелом: «Идолы… они не имеют глаз, чтобы видеть……не имеют ноздрей, чтобы дышать……ушей, чтобы слышать……только люди, их сотворившие……могут вдохнуть в неживую материю жизнь…»

– Это цитата из книги Брюне, – пояснил Марк. – Он считал, что статуи могут становиться живыми, если в них вложена часть души их создателя.

Амели ощутила холодок, пробежавший по спине…

– – –

В психиатрической клинике было раннее утро. Солнечный свет едва пробивался сквозь решётчатые окна, а в коридорах слышались шаги медсестёр в белых халатах и приглушённые стоны пациентов. Палата Мичелл Хуберт была освещена тусклой лампой, висевшей под потолком. Сама Мичелл сидела неподвижно на деревянном стуле посреди комнаты, её массивная фигура казалась каменной, а дыхание было едва слышным.

За ней через маленькое окошко в металлической двери наблюдал рыжебородый санитар Мишель Пиерр, одетый в зелёный халат. Рядом с ним стоял Андре Бойяр, высокий и худощавый, с холодными серыми глазами и шрамом на щеке.

– Привет, кроха! – Пиерр открыл небольшую дверцу и просунул внутрь пластмассовый стакан с таблетками. – Вот твои таблеточки счастья! Сегодня розовые – они должны успокоить твои нервы.

Мичелл медленно поднялась, её тяжёлые шаги отдавались эхом в палате. Она подошла к двери, высыпала таблетки в рот и проглотила их, не запивая, затем облизнула губы, на которых остался лёгкий розовый след.

– Сейчас мы тебя умоем, детка, – сказал Пиерр, ухмыляясь и приоткрывая дверь шире. – Ты будешь вести себя прилично, правда?

Мичелл не ответила. Вместо этого она мгновенно обхватила его голову и втащила внутрь, повалив на бетонный пол. Пиерр закричал, пытаясь освободиться, но Мичелл прижалась губами к его лицу, как будто пыталась выпить его душу.

– Чёрт возьми! Бойяр схватил металлический стул и ударил им Мичелл по спине с такой силой, что спинка сломалась. Та отпустила Пиерра и зарычала, как раненый зверь, её чёрный глаз блестел, а белый казался мёртвым и тусклым.

После инцидента Мичелл ввели успокоительное через шприц, и она обмякла, как кукла. Её привязали ремнями к специальной кровати с металлическим каркасом. Пиерр, тяжело дыша, вытер кровь с разбитой губы и сел на пластиковый стул, который скрипнул под его весом.

– Я не знаю, что на неё нашло, доктор Дюпон! – сказал он, разводя руками. – Она чуть не отправила меня на тот свет!

Амели вошла в палату, её туфли на низком каблуке тихо стучали по кафельному полу. Она остановилась у стены, где карандашом на плитке были нарисованы три знака: губы, перо и глаз со слезой.

– А это что такое? – спросила она, указывая на рисунки тонким пальцем с аккуратным маникюром.

Санитары пожали плечами.

– Раньше я их не видел, – задумчиво сказал Пиерр, почесав рыжую бороду, в которой застряли крошки от бутерброда.

– Интересно, они что-то обозначают? – спросил Бойяр, глядя на нацарапанные символы.

– Мне они напоминают древнеегипетские иероглифы, – ответила Амели, доставая из сумки блокнот и зарисовывая знаки. – Возможно, это послание…

Глава 9. Тайна NOTRE-DAME-DU-SPHINX и проклятие Сфинкса

К костёлу Святого Людовика в Ремменвилле Марк шёл медленно, опираясь на старинную трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником в виде львиной головы, которую нашёл в отцовском кабинете. Дверь скрипнула на ржавых петлях, когда он вошёл внутрь. Воздух был пропитан запахом ладана, воска и старой древесины, а витражи с изображениями святых и ангелов отбрасывали цветные блики на каменный пол, выложенный мозаикой XIII века.

В первом ряду сидел одинокий прихожанин в чёрной сутане, его седые волосы были аккуратно причёсаны, а руки сложены для молитвы. Услышав шаги, он обернулся.

– Аббат Кессел?

– А вы… Марк Дюванталь? – старик привстал и протянул руку, на которой блестело серебряное кольцо с изумрудом.

– Да, – Марк пожал её, чувствуя холодные пальцы священника. – Я получил ваше сообщение.

– Садитесь, – Кессел медленно опустился на лавочку из тёмного дуба и осенил себя крестом из слоновой кости. – Вы меня хотели о чём-то спросить?

Марк посмотрел на пустой постамент, где когда-то стояла статуя Девы Марии. Теперь там лежали увядшие цветы и зажжённая свеча.

– Она находилась здесь? – спросил Марк.

– Вы должны знать это лучше меня, – нахмурился Кессел. – Не я разрушил её.

– В тот момент я был очень зол, – сказал Марк, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. – Не отдавал себе отчёта в том, что делаю… Умерли близкие мне люди, аббат.

Кессел обхватил посох обеими руками и прислонил к нему голову: – Город изменился после того дня, – сказал он. – На него набросили чёрную вуаль. Люди сошли с ума, убийства стали нормой, пожары не прекращаются, а молодые матери душат своих детей.

– Вы думаете, это связано со статуей? – Марк почувствовал, как мурашки пробежали по спине.

– Всё сложнее, чем вы думаете, – Кессел тяжело вздохнул. – Знаете, как раньше назывался этот город?

Марк пожал плечами, глядя на фреску с изображением Архангела Михаила, который побеждал дракона.

– NOTRE-DAME-DU-SPHINX, – прошептал старик. – Эта история началась, когда Наполеон решил завоевать Египет. Тогда здесь жил натуралист Антони-Жан Пуатье – почётный член Французской академии архитектуры.

Он указал дрожащей рукой на большую картину справа от алтаря, где был изображён человек в костюме XIX века с тростью из слоновой кости, рядом с ним стоял кованый сундук, украшенный египетскими символами, а на заднем плане виднелись развалины храма и лежащий на песке Сфинкс.

– Подойдём поближе, – Кессел опёрся на посох и медленно двинулся к картине.

Марк последовал за ним, чувствуя, как сердце бьётся быстрее.

– Видите этот сундук? – старик указал на него костлявым пальцем. – Это источник зла.

– Что внутри? – спросил Марк, рассматривая замочную скважину, которая была запечатана воском.

– Фигурка из чёрного дерева, – ответил Кессел. – Сфинкс. Пуатье взял её из вскрытой могилы фараона и привёз сюда. С тех пор город проклят.

Марк посмотрел на пустой постамент и почувствовал, как что-то сжалось у него внутри. – И что теперь? – спросил он, ощущая тяжесть в груди.

– Теперь? – служитель церкви взглянул на него. – Теперь всё зависит от вас, месье Дюванталь. Вы воссоздаёте статую… или продолжите разрушение.

Он достал из кармана сутаны маленький ключ и положил его Марку в руку. – Это ключ от сундука. Решайте.

– – –

Апрель 1798 года, Нормандия, Франция.

Дом месье Антони-Жана Пуатье был погружён в суету. В прихожей суетились слуги, упаковывая кожаные чемоданы и деревянные ящики с инструментами. На столе лежали карты Египта, испещрённые красными и синими линиями, а на камине стояли две бронзовые статуэтки египетских богов, купленные Пуатье на одном из парижских аукционов. Пьер Бумон, верный слуга, пытался навести порядок в этом хаосе, но его руки дрожали от волнения.

– Пьер, я скоро уезжаю! – объявил Пуатье, входя в зал со свертком бумаг под мышкой. Он был одет в тёмно-синий сюртук с бронзовыми пуговицами, а на голове красовалась трёх угольная шляпа, которую он только что привез из Парижа.

– Позвольте узнать, куда на этот раз вы собрались? – спросил Бумон, роняя трость и шляпу на пол. – Случайно, не к вашей тетушке в Бретань?

Пуатье, погружённый в свои мысли, не ответил сразу. Он заложил руки за спину и начал мерить шагами зал, останавливаясь у большого окна, за которым виднелся сад с цветами и фонтаном.

– Директория издала постановление о создании Комиссии наук и искусств, – наконец сказал он, обернувшись к слуге. – Она предназначена для изучения Египта! Представляешь, Пьер? Нашли даже деньги на выполнение этой задачи! Его глаза блестели от возбуждения. – Я, mon cher, уезжаю туда! Да, да, ты меня понял правильно – я уезжаю в далёкий, полный тайн Египет!

Бумон от удивления развёл руки в стороны, и трость с громким стуком упала на паркет. – Когда? – спросил он, поднимая шляпу.

– Четырнадцатого мая мне нужно быть в Марселе, – ответил Пуатье, прислонившись разгорячённым лбом к стеклу. – На следующий день корабль должен сняться с якорей… Он замолчал, глядя на отражение в окне. – Пьер, я об этом мечтал всю свою жизнь!

– А как же… я? – спросил Бумон, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

– Ты переберёшься к моей тётушке, – сказал Пуатье, не оборачиваясь. – Я уже отправил ей письмо. Она будет рада твоей компании.

– – –

15 апреля 1798 года, Марсель.

На пристани царило невероятное оживление. Солдаты в синих мундирах грузили на корабли пушки, ящики с боеприпасами и продовольствием. Учёные в чёрных сюртуках суетились вокруг деревянных ящиков с инструментами, споря о предстоящих исследованиях. Антони-Жан Пуатье стоял на палубе фрегата "Ла Муронн", наблюдая за погрузкой своего багажа. В руке он сжимал кожаный портфель с чертежами и записями, а на лице играла улыбка предвкушения.

9 июня 1798 года, Мальта.

Французская экспедиция взяла Мальту штурмом. Пуатье стоял на палубе, наблюдая, как флаг Ордена святого Иоанна спускается, а на его место взвивается трёхцветное знамя Франции. Ветер нёс запах пороха и морской соли, а на горизонте мерцали огни Валлетты.

2 июля 1798 года, Александрия.

Французский флаг взвился над поверженной Александрией. Пуатье, стоя на берегу, вдыхал аромат экзотических специй и песка. Город был завоёван, и теперь начиналась настоящая экспедиция.

21 июля 1798 года, Каир.

Французские войска разгромили отряды мамлюков и вступили в Каир. Пуатье шёл по пыльным улицам, окружённый вооружёнными солдатами и учёными, которые вели жаркие споры о предстоящих раскопках.

22 августа 1798 года, Каир.

Наполеон подписал декрет об учреждении Института Египта. Пуатье стал одним из тридцати пяти учёных, которым предстояло исследовать древнюю землю фараонов.

Глава 10. Тайны Анубиса

Июль 1798 года, окрестности Каира.

Солнце палило немилосердно. Антони-Жан Пуатье сидел на раскладном стуле в тени шатра, вытирая влажным полотенцем лицо, покрытое пылью и потом. На столе перед ним лежали чертежи, компас и дневник, в который он записывал каждую мелочь. Вдалеке арабы и турки-рабочие копались в песке, а французские солдаты стояли на страже, оперевшись на ружья.

Внезапно со стороны раскопок раздался грохот, за которым последовали крики отчаяния. Пуатье набросил рабочий камзол, схватил шляпу и выбежал из шатра. Перед ним предстала картина хаоса: рабочие суетились вокруг огромной дыры, из которой струйками стекал песок. Некоторые лежали на земле, стоная от боли, другие пытались выбраться из-под обломков.

– Что случилось?! – закричал Пуатье постовому солдату, бежавшему к нему.

– Земля ушла из-под ног, месье! – ответил солдат, вытирая пот со лба. – Рабочие провалились в образовавшуюся дыру!

Когда Пуатье подбежал к краю провала, он увидел квадратную яму размером шесть на шесть метров. Вокруг неё суетились люди: одни забивали колья в землю, другие связывали верёвки. Из ямы доносились стоны раненых. Пуатье лёг на живот, подполз к краю и заглянул вниз. На глубине десяти метров лежали несчастные, придавленные большими камнями. Некоторые не подавали признаков жизни, другие просили о помощи.

Через час усердной работы все раненые и тела погибших были подняты на поверхность. Место обвала огородили и выставили охрану.

Следующий день, подземелье близ Каира.

Пуатье с тремя компаньонами спустился в подземелье, освещая путь факелами. Воздух был сырым и тяжёлым, а стены покрыты странными иероглифами. Через тридцать минут они наткнулись на стену с трещинами, на которой были три знака: губы, перо и глаз со слезой.

– Посмотрите на огонь! – воскликнул Пуатье, поднося факел к трещине. – Струя воздуха изменяет его направление! За стеной пустота!

Они пробили проход и вошли в погребальную камеру. Посреди помещения возвышалась пирамида, основание которой было усеяно человеческими костями. По углам стояли двухметровые статуи с телами людей и головами шакалов – Анубиса, бога мертвых. Их шеи обхватывали железные кольца, соединённые с квадратным камнем на вершине постамента.

– Инпу! Инпу! – закричали в ужасе рабочие-египтяне и, побросав инструменты, бросились бежать.

– Что их так напугало? – спросил Николя, один из компаньонов Пуатье.

– Они увидели бога мёртвых – Анубиса, – ответил Пуатье, рассматривая камень. – Интересно, что там, наверху?

Он подошёл ближе и прикоснулся к камню. Тот легко сдвинулся, открывая тайный проход…

– – –

Аббат Кессел сидел на деревянной скамье в костёле Святого Людовика, наблюдая, как Марк Дюванталь рассматривает картину с изображением Пуатье.

– Он быстро стал очень богатым, – начал Кессел. – Позже женился, у него появились трое детей. Через пять лет он потерял всё. Жена покончила с собой, дети умерли от страшной болезни, а он стал беднее церковной мыши.

– Почему столько бед обрушилось на него? – спросил Марк.

– Сфинкс таит в себе секрет, – ответил Кессел. – Говорят, он воплощает мечты того, кто владеет фигуркой. Человек окунается в счастье, но потом всё рушится. – Он тяжело вздохнул. – История Иова из Ветхого Завета… Ни один человек не может постичь смысл страдания, особенно если оно незаслуженно.

– Значит, когда я повредил статую… – начал Марк.

– Злой дух, заключённый в чёрном сфинксе, как вода из разбитого кувшина, проник в нашу землю, – сказал Кессел. – Он распространился, как инфекция.

– Где сейчас чёрный сфинкс? – спросил Марк.

– Не знаю, – ответил Кессел. – Это ещё одна тайна.

Он молча повернулся и пошёл к выходу. Затем обернулся: – Ваше "не верю" не означает, что не существуют странные явления. Их непринятие может обернуться бедой. Он кивнул на выход. – Всего хорошего, месье Дюванталь. Мне пора.

Марк остался один в костёле, глядя на пустой постамент, где когда-то стояла статуя Девы Марии. В голове кружились мысли о проклятии, Сфинксе и тайнах Египта. Он достал из кармана ключ от сундука Пуатье и сжал его в кулаке.

"Shespankh… Живая статуя…" – прошептал он, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

Глава 11. Светлое, тёмное…

14 мая 1798 года, Марсель, Франция.

Ранним утром фрегат "Ла Муронн" стал на рейд возле порта Марселя. Море легко покачивало корабль, а утренний туман стлался над водой, смешиваясь с запахом соли и дёгтя. На палубе уже суетились матросы, готовя корабль к отплытию. В каюте Антони-Жана Пуатье царила тишина, нарушаемая лишь скрипом деревянных стен и шумом волн, ударяющихся о корпус судна.

Стук в дверь.

– Entrez! – отозвался Пуатье, не отрываясь от чертежей, разложенных на дубовом столе.

В каюту вошёл юноша в матросской форме, с рыжими кудрями и веснушками на лице. Его синие глаза блестели от волнения. – Месье Пуатье, мы прибыли, – сказал он, держа в руках фуражку. – Разрешите вам помочь?

Пуатье кивнул, складывая карты Египта в кожаный портфель с бронзовыми застёжками.

– Конечно, мой друг! – ответил он, указывая на чемоданы и ящики с инструментами. – Только этот сундук я понесу сам.

Юноша протянул руки к небольшому кованому сундуку, покрытому патиной и странными символами, но Пуатье остановил его: – Оставь, – сказал он твёрдо. – Это моя ноша.

Юноша поклонился и вышел, а Пуатье прислонился к стене, глядя на сундук. Его пальцы дрожали, когда он прикоснулся к холодному металлу. – Наконец-то, – прошептал он. – Египет ждёт.

– – –

Июнь, Париж, Франция.

В мастерской Марка Дюванталя царила тишина, нарушаемая лишь скрипом деревянного пола и шумом дождя, стучащего в стеклянную крышу. На верстаке лежали фрагменты статуи Девы Марии, аккуратно разложенные на белой ткани. Марк осторожно брал каждый кусочек, прикладывая его к основанию, как пазл. Его руки дрожали, а дыхание было учащённым.

Постепенно фигура обретала очертания: лик с мягкими чертами, складки одежды, руки, сложенные в молитве. Наконец, Марк взял последний фрагмент – кусочек мрамора, который должен был занять место на лице статуи. Он приложил его, и всё встало на свои места. – Готово, – прошептал он, отступая на шаг.

Статуя смотрела на него, как будто живая. Марк почувствовал холодок, пробежавший по спине…

Тот же день, клиника "Сент-Анн".

Энн вздрогнула и проснулась. Она долго лежала, глядя на потолок, покрытый паутиной трещин. Солнечный свет проникал сквозь решётчатое окно, рисуя на стене призрачные узоры. Энн прикрыла глаза, чувствуя, как головная боль пульсирует в висках.

Наконец, она поднялась, накинула белый халат и вышла из палаты. Коридоры клиники были пусты, лишь где-то вдали слышались шаги медсестёр и приглушённые голоса пациентов. Энн направилась к кабинету Амели Дюпон, её босые ноги едва касались холодного кафельного пола.

Она постучала и, не дожидаясь ответа, открыла дверь. Амели сидела за массивным дубовым столом, окружённая стопками документов.

– Должно что-то произойти, – сказала Энн, сжимая руки. – Я это чувствую… Части сложились в одно целое.

Амели подняла голову, её зелёные глаза были полны беспокойства. – Какие части, Энн? – спросила она, откладывая ручку.

– Я… не знаю, – Энн потрясла головой. – Но это важно. Очень важно…

– – –

Столовая клиники, утро.

Энн сидела за обеденным столом, покрытым белой клеёнкой. Рядом с ней шевелила губами маленькая женщина с седыми волосами, пытаясь произнести слова. Её глаза были широко раскрыты, а руки дрожали.

– Тарспа уяяя мальмум юкоколоку. Мартитам, – сказала она, глядя на Энн.

– Марьям ищет способ, чтобы начать нормально разговаривать, – дружелюбно ответила Энн, улыбаясь.

Проходивший мимо клиент клиники – высокий мужчина в пижаме с нечёсаной бородой – пробурчал: – Не похоже! Она разговаривает, как младенец, просящий у матери молока!

Пациенты, услышав его слова, засмеялись. Энн потупила взгляд, но не обиделась. За ситуацией в обеденном зале наблюдала мадемуазель Амели Дюпон, стоя у двери. Она задумчиво кусала губу, затем вернулась в кабинет.

Переговорив с кем-то по телефону, Амели накинула лёгкий плащ и направилась к стоянке. Её туфли на низком каблуке стучали по асфальту, а ветерок играл её волосами…

Мастерская Марка, вечер.

Амели постучала и, открыв дверь, вошла в мастерскую. Марк продолжал работать над статуей Девы Марии, укрепляя её деревянными рейками и специальными ремнями. Он заделывал трещины гипсовым раствором, когда услышал шаги.

– Salut, Амели! – сказал он, не оборачиваясь.

– Здравствуйте, Марк, – ответила она, заложив руки за спину.

– Я сейчас освобожусь, – Марк протёр руки тряпкой. – Заделаю только этот шов.

Амели подошла к стене, на которой чёрной краской были нанесены цифры – самодельный календарь. Двадцать третье было обведено красным.

– Подсчитываете дни? – спросила она, проводя пальцем по белой штукатурке.

– Да, – Марк усмехнулся. – Такое себе развлечение. Пророчество Мичелл оставило мне для жизни всего тринадцать дней.

– Выбросьте это из головы, – сказала Амели. – Я пришла поговорить об Энн. Думаю, она готова к встрече с вами вне клиники. На день, может быть, на два… Проведёт время в родных стенах. Что скажете?

Марк обернулся и внимательно посмотрел на неё. – Хорошо, – согласился он. – Она соскучилась по дому.

Два дня спустя, мастерская Марка.

– Не открывай глаза, Энн, – сказал Марк, ведущий жену за руку. – Мы почти пришли. Я приготовил сюрприз.

Он подвёл её к закрытой тканью скульптуре. Энн замерла, чувствуя запах гипса и краски.

– Теперь можешь открыть, – сказал Марк, снимая покрывало.

Перед Энн предстала статуя – юноша с крыльями, держащий в руках меч. Его узкие крылья почти касались пола, а лицо было спокойным, как у ангела.

– Ох! – Энн закрыла рот рукой. – Он… прекрасен.

– Тебе нравится? – спросил Марк, обнимая её. – Это ангел из твоих сновидений, о котором ты мне рассказывала.

Энн мягко обняла мужа и прислонилась к его груди: – Ангел, сотканный из света, – прошептала она. – Спасибо, Марк. Я так долго ждала этого момента…

Той же ночью, дом Марка.

Марк лёг на кровать, не раздеваясь. Он глядел на потолок, покрытый паутиной трещин. Одна из них – особенно крупная – змеилась от угла к центру, как шрам на теле.

– Словно моя жизнь, – подумал он. – Сплошные зигзаги… Ни одной прямой линии…

Марк задремал, но проснулся среди ночи от ужасного крика.

– Энн!!! Он подорвался с постели и побежал в гостиную, где осталась жена.

Комната была пуста. Лишь открытое окно колыхалось на ветру.

– Нет! Нет! – донеслось из студии.

Марк вбежал и замер: Энн стояла на коленях перед статуей Чёрной Девы, сжимая виски.

– Энн, что с тобой?! – закричал он, подбегая к ней.

– Нет! Не хочу! – Она закрыла глаза. – Больше не хочу… Нет, нет…

Марк обнял её, чувствуя, как она дрожит. – Всё хорошо, – прошептал он. – Я здесь.

Но Энн не отвечала. Она смотрела на статую, и её глаза были полны ужаса.

– Она живая, – прошептала Энн. – Она хочет… нас.

Глава 12. Новая жертва Хуберт

Глава двенадцатая. Новая жертва Хуберт

Прошло несколько часов после ночного происшествия. В палате Энн царила тишина, нарушаемая лишь тихим гудением кондиционера и шумом дождя, стучащего в решётчатое окно. Серые тучи заволокли небо, и комната была погружена в полумрак, освещаемый лишь ночником с голубым абажуром.

Энн лежала с закрытыми глазами на больничной койке, её дыхание было ровным и глубоким. Рядом сидели мадемуазель Амели Дюпон и Марк.

Амели в аккуратно поправила одеяло, укрывающее Энн.– Ей ввели успокоительное, – сказала она, глядя на монитор с показателями пульса. – Оно вызывает сонливость, но это даже к лучшему – она поспит и придёт в себя.

Марк сидел на краешке стула, сжимая руки Энн. Его лицо было бледным, а глаза красными от бессонницы.

– Наверное, нам лучше оставить вашу жену, – предложила Амели, вставая. – Она нуждается в отдыхе.

Они вышли в широкий вестибюль клиники, где мраморные стены отражали тусклый свет люстр. Их шаги эхом разносились по пустому коридору, устланному серым линолеумом.

– Это всё Мичелл Хуберт, – сказал Марк, сжимая кулаки. – Ей каким-то образом удалось внушить мне, чтобы я сотворил эту чёрную богиню.

Амели посмотрела на него с беспокойством. – Мистика, да и только, – ответила она. – Марк, хочу вам сказать, что между Энн и Хуберт довольно напряжённые отношения.

– Не удивительно! – фыркнул Марк. – Её внешний вид уже пугает. А её поведение… Он потряс головой. – Она наводит ужас на всех.

– Не хотите взглянуть на Хуберт? – спросила Амели, указывая на бронированную дверь с небольшим стеклянным окошком. – Мы как раз возле её камеры.

Марк кивнул и подошёл к двери. Он заглянул в стеклянный проём: Мичелл сидела на стуле спиной к двери, её массивная фигура была неподвижна, как статуя. На ней был белый халат, а волосы, обычно взъерошенные, были аккуратно заплетены в косу.

– Странно, – пробормотал Марк. – Она спокойна.

Мастерская Марка, следующий день.

Марк работал над копией статуи Девы Марии, когда в открытую дверь мастерской вошёл старик в берете – Ален Дане, давний друг его отца. Он был одет в поношенное пальто и опирался на трость с серебряным набалдашником. Его седые усы дрожали от волнения, а глаза блестели от любопытства.

– Добрый день, Марк, – сказал Ален, подходя к скульптуре.

Марк спустился с лестницы, протёр руки тряпкой и обернулся. – Месье Ален, – улыбаясь, ответил он. – Давно не виделись.

Ален молча подошёл к почти готовой статуе и начал внимательно рассматривать её, обходя вокруг.

– Хороша! — наконец сказал он. – Но ты всего лишь копируешь. Это не так трудно для скульптора! Он пожал плечами. – Хотя у меня есть одно небольшое замечание… Например, её губы. Ты изобразил их плотно сжатыми. Рот нужно немного приоткрыть… Это придаст больше жизни.

Его взгляд скользнул по рабочему столу, заваленному инструментами и книгами. – Ооо… — воскликнул он, указывая на тёмную книгу в кожаном переплёте. – "Чёрная Дева. История" Брюне! Я знаком с этой книгой!

– Мне её перед смертью подарил аббат, – ответил Марк, беря книгу в руки.

– Да, ты мне рассказывал об этой ужасной истории, – Ален надел очки и начал листать страницы. – Как всё печально… Ты прочитал её?

– Не всё, – признался Марк.

Ален остановился на одной из страниц и прочёл вслух: – "Открытие верхней части тела. Рот. Проникновение воздуха и пищи. Открывается и закрывается подобно глазу, который принимает или отклоняет свет", – он поправил очки и продолжил: – "Когда священники оживляли статую, то использовали ритуальные слова. Потом дули три раза в рот статуи". Он поднял глаза на Марка. – Что думаешь об этом?

Марк задумался, глядя на статую Девы Марии. – Думаю, месье Ален, что это тот случай, когда вы действительно заинтересовались моей работой, – улыбаясь, ответил он.

Клиника "Сент-Анн", обеденный зал.

Энн сидела за столом рядом с Марьям, которая молча уставилась в пустую тарелку. На столе стояли миски с супом, кусочки хлеба и пластиковые стаканы с водой.

– Марьям, подай, пожалуйста, хлеб, – попросила Энн, протягивая руку.

Марьям не отреагировала. Она продолжала сидеть молча, её глаза были пустыми, а губы слегка дрожали.

– Марьям? – повторила Энн. – Ты слышишь меня? Что с тобой?

– Теперь я не Марьям, – наконец ответила женщина, не отрывая взгляда от стены.

– Я тебя не понимаю… – Энн нахмурилась. – Зачем?

– Не зная моего нового имени, Хуберт не сможет предсказать мою смерть, – прошептала Марьям.

Энн удивлённо подняла брови. – И какое имя у тебя сейчас? – спросила Энн, наклоняясь ближе.

– Тссс! – Марьям приложила палец к губам. Затем обвела взглядом обеденный зал, где сидело множество пациентов.

После обеда пациенты стали расходиться. Марьям и Энн направились к своим палатам. Мичелл скрытно последовала за ними. Очутившись в безлюдном коридоре, Марьям остановилась и прошептала: – Моё новое имя должен знать только тот, кому я доверяю. Я решила, что это будешь знать только ты, Энн.

Энн обняла её за плечи. – Благодарю за доверие, моя дорогая подруга, – прошептала она.

Марьям наклонилась к её уху и прошептала новое имя.

Попрощавшись с Энн, Марьям направилась в свою палату, а Энн пошла к себе.

Навстречу ей по коридору два крупных охранника клиники вели Мичелл Хуберт, крепко удерживая её за руки.

– Ну, здравствуй, – раздался глухой голос. – Она… завтра умрёт.

– Кто «она»? – спросила Энн, сжимая кулаки.

Мичелл прокричала ей новое имя Марьям.

Энн прикрыла рот рукой, её глаза расширились от ужаса: – Как ты узнала его? – прошептала она.

Мичелл только злобно усмехнулась...

Энн осталась одна в пустом коридоре, чувствуя, как сердце колотится в груди. Она знала, что предсказание сбудется. И ничего не могла сделать, чтобы остановить это.

Глава 13. Новая жертва Хуберт. Продолжение

Клиника "Сент-Анн" была погружена в утреннюю суету. В коридорах звучали шаги медсестёр, скрип колёс каталок и приглушённые разговоры пациентов. Кабинет Амели Дюпон был освещён мягким светом настольной лампы, отбрасывающей тени на стены, увешанные дипломами и сертификатами. За массивным дубовым столом сидела сама Амели, одетую в строгий тёмно-синий костюм, её зелёные глаза были уставшими, а волосы аккуратно уложены в пучок.

Дверь открылась, и в кабинет вошла Мичелл Хуберт в сопровождении двух санитаров – Пауля, высокого блондина с рубцом на щеке, и Жана, коренастого мужчины с чёрной бородой. Мичелл была одетую в белый халат, её волосы были заплетены в косу, а лицо казалось спокойным, но глаза блестели странным блеском.

– Добрый день, Мичелл, – сказала Амели, открывая историю болезни пациентки.

Мичелл недовольно буркнула в ответ: – Добрый.

Санитары отошли к двери и замерли в ожидании, скрестив руки на груди. Пауль опёрся плечом о стену, а Жан стоял с каменным лицом, наблюдая за Хуберт.

– Итак, как твоё состояние? – спросила Амели, снимая очки и подпирая рукой лицо. – Не ощущаешь ли каких-то изменений в своём организме за последнее время?

Мичелл подалась вперёд, её массивная фигура нависла над столом. – Есть изменения, – прошипела она. – Я предвижу ещё одну смерть!

Амели вздохнула и отложила ручку. – Я тебе уже говорила, что не хочу больше слышать об этом!

Но Мичелл проигнорировала её слова и продолжила, как ни в чём не бывало: – Это будет Марьям! Завтра!

– Я хочу, чтобы разговор между нами шёл только о тебе, – твёрдо сказала Амели. – Понятно?

Мичелл поджала губы и отвернулась, глядя в окно, где капли дождя стекали по стеклу.

– Как ты себя чувствуешь? – повторила Амели, потирая виски.

– Чувствую себя… – Мичелл обернулась к санитарам. – Я не могу говорить об этом при посторонних! Это очень личное!

– Понимаю, но они останутся, – ответила Амели, не поднимая глаз.

Мичелл вздохнула и отвернулась. – Я хочу пить! – сказала она, скрестив руки на груди.

– Пауль! – позвала Амели. – Принеси, пожалуйста, бутылку воды.

Пауль кивнул и вышел из кабинета. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком.

Как только шаги санитара затихли, Мичелл преобразилась. Она придвинулась к краю стола, её глаза загорелись, а голос стал хриплым: – Вот о чём я хотела сказать… – Она наклонилась к Амели. – Раньше мне нравились мужчины… Но сейчас всё изменилось… Женщины… Когда я их встречаю, то… – она привстала и нависла над столом, – мне хочется их поцеловать!

Мичелл с неимоверной силой придвинула стол, прижав Амели к стене. Её губы потянулись к лицу директора.

Жан, до этого молча наблюдавший, бросился на помощь. В этот момент вернулся Пауль с бутылкой воды. Вместе они скрутили обезумевшую женщину и ввели ей успокоительное.

Мичелл обмякла, её глаза закрылись, а тело обмякло в руках санитаров.

Мастерская Марка, вечер.

Марк стоял перед календарём, прикреплённым к стене. Цифра "двадцать три" была обведена красным маркером, а остальные дни зачёркнуты. Он провел пальцем по последним десяти дням и тяжело вздохнул.

– Осталось всего десять дней до роковой даты, – прошептал он, подходя к статуе Девы Марии. Её мраморное лицо казалось живым в свете настольной лампы.

Марк прикоснулся к холодной руке статуи.

–Ты думаешь, что я боюсь? – спросил он, глядя в её каменные глаза. –Ты можешь не верить, но… я действительно боюсь. – Он сжал кулаки. – Страх поселился в моём сердце, и с каждым днём он становится сильнее!

Марк поднял голову и взглянул на статую:

– Ты, наверное, думаешь, что я сошёл с ума? Верно?

Статуя молчала, её лицо оставалось неподвижным, но Марк казалось, что она смотрит на него.

Той же ночью, кабинет Марка.

Марк сидел в кресле, укутавшись в шерстяной плед. На столе перед ним горела свеча, освещая страницы книги, подаренной аббатом Брюне. Он читал вслух, погрузившись в текст: – «Получить власть над «именем» можно только с помощью магии. Знать «имя» означает владеть секретом, ключом к…»

Марк отложил книгу и уставился на светильник. Лампочка мигнула и погасла. В комнате воцарился мрак, и только свеча продолжала гореть, отбрасывая дрожащие тени на стены.

– Вот оно что! – прошептал Марк. – Нужно запоминать имена, знать их скрытый смысл, чтобы превратить врагов в послушных вассалов!

Он встал и подошёл к окну, глядя на тёмные улицы Парижа. – Магия имён, – повторил он. – Мичелл знает это. Она использует имена, чтобы контролировать судьбы…

На следующий день. Клиника "Сент-Анн", обеденный зал.

Мичелл Хуберт обедала за отдельным столом под неусыпным надзором двух санитаров. Она медленно жевала суп, её глаза были полуприкрыты, а лицо неподвижно. За соседним столом сидели Энн и Марьям. Энн успокаивала подругу, которая нервно кусала губы.

Мичелл закончила есть, вытерла рот салфеткой и поднялась. Когда санитары повели её в палату, она, проходя мимо стола Энн, остановилась и, посмотрев на Марьям, громко сказала: – Здравствуй, Мэри.

Марьям вскрикнула, закрыла лицо ладонями и стала тихо плакать. Затем вскочила и выбежала из зала.

– Марьям, остановись! – Энн бросилась за ней.

Она догнала подругу только в конце коридора. Марьям стояла у окна, её плечи дрожали от рыданий.

– Зачем ты ей сказала моё новое имя?! – крикнула она, оборачиваясь к Энн.

– Клянусь, что я ничего не говорила! – Энн отдышалась, прижимая руку к груди. – Я не успела рассказать, что Хуберт…

Марьям резко вскинула голову, её голос сорвался: – Ты предала меня! – перебила она. – Я больше никому не верю! Ее подруга метнулась к окну, и прежде чем Энн успела понять, что происходит, раздался оглушительный звук, и мир вокруг взорвался осколками.

Энн закричала – слишком поздно. Она сорвалась с места, сбежала по лестнице и выбежала наружу.

Кровь быстро растекалась вокруг неподвижного тела Марьям, образуя зловещую лужу. Энн опустилась на колени, её пальцы дрожали, а глаза наполнились слезами. Она нежно провела рукой по волосам подруги и едва слышно прошептала: – Прости меня…

Позади уже слышались шаги – это были охранники и санитары с носилками. Энн встала и пошла обратно в палату, чувствуя, как холодная рука смерти коснулась её плеча…

В палате за Мичелл закрылась дверь, замок щёлкнул, будто ставя точку в сегодняшнем дне. Её глаза блестели странным, опасным блеском, а губы шептали: – Ты следующая, мерзкая Энн…