Проект: Истина преступления

Глава 1

Десятый класс. Начало учебного года, а значит — время выбирать тему для проекта. Каждому ученику предстояло погрузиться в какую-нибудь науку. Из всего списка мой взгляд зацепился за обществознание. Предлагались стандартные, заезженные темы, напоминавшие бесконечные эссе, которые можно размазывать по страницам до тошноты: «Что такое преступление?», «Зачем люди убивают?», «Конституционный суд и уголовное право». Скука смертная. Неужели кто-то искренне думает, будто люди этого не знают?

Первая тема, «Что такое преступление?», однако, засела в голове гвоздем. Я решила взять её, но раскрыть по-своему. Глубже. Намного глубже.

— Мне бы хотелось выбрать первую тему, — сказала я учителю.

Он рассеянно кивнул, одноклассникам же, казалось, не было до меня никакого дела. Они еще не подозревали, что именно я задумала.

Как только согласие было получено, я погрузилась в размышления о форме продукта. «Преступление… Преступление…» Стул подо мной крутился, а мысли в голове сплетались в тугой узел. Буклет с рекомендациями? Стенгазета? Слишком пресно. Я пошла другим путем. Путем, который, возможно, сам переступал закон.

Я снова задала себе вопрос: «Каков истинный итог преступления?» И вдруг меня осенило, да так, что я едва не подпрыгнула: Жертва! Вот конечный продукт. Возможно, вы спросите, зачем я вообще об этом думаю, зачем согласилась? Скажете, что я обижена на мир? Пусть так. Я всегда жила по принципу равенства. Мне хотелось, чтобы никто не чувствовал себя ущемленным, но чтобы и никто не мнил себя выше остальных. Справедливость. Я жаждала справедливости. Я никогда не понимала, почему творческие люди в окружении «стада» вынуждены зажиматься, почему кто-то годами терпит травлю и унижения.

Мои мотивы тянутся еще со школы. Подростковое время проходило серо и тоскливо. Вроде бы никто не приставал открыто, но эти взгляды… Они жгли спину постоянно. Что бы я ни делала, где бы ни находилась. Мне завидовали. Но чему? Я всего лишь хотела друзей. Почему у пустоголовой девочки с параллели их толпа, а у меня — никого? Каждое утро я боролась с мыслями об убийстве. Вы думаете, я сама хотела о них думать? Нет. Сначала был интерес, потом проект, потом размышления — и вот результат. Я сама не заметила, как испачкала руки.

Утро следующего дня вырвало меня из сна осознанием: проект не начат. Одноклассники уже вовсю строчили введение, а у меня в голове была звенящая пустота. Я знала, о чем писать, и одновременно не знала ничего. Я гналась за чем-то ускользающим. Или это что-то гналось за мной? Меня никто не жалел, хотя в глубине души мне этого очень хотелось. Но с другой стороны — зачем? Кому нужна эта жалость? Я справлюсь сама. Я стойкая. Я холодная. Но, кажется, мне хотелось иного… Чего? Я металась из угла в угол, пытаясь нащупать границы собственных убеждений. Они вроде бы уже сформировались, но почему тогда я пытаюсь их изменить? Мысли путались, утягивая в темную пучину, где дверь в коридор захлопнулась перед самым носом. Подсознание настойчиво толкало в спину: «Действуй».

Я вышла на улицу, надеясь ветром выдуть навязчивые мысли. Забрела в малолюдный переулок и стала осматриваться. Спустя некоторое время я заметила свою одноклассницу Лей. Сегодня она гуляла одна. «Странно», — подумала я, и на душе вдруг стало легче, будто сама судьба давала мне карты в руки.

Лей подошла и с порога растянула губы в насмешливой улыбке:

— Ой, ну как твои дела? — елейно протянула она.

— Нормально… — я честно пыталась скрыть презрение.

— У тебя лицо совсем бледное. С тобой точно всё в порядке?

— У меня… — я открыла рот, но она бесцеремонно перебила.

— Ладно, проехали. Я вот кофточку новую купила, взгляни! В магазине скидки. Тебе бы тоже не мешало прикупиться, а то ходишь в… кхм… Сразу бы настроение поднялось.

Она улыбалась, красноречиво разглядывая мою одежду — старую кофту, местами порванную. Неужели это всё, что она видит? Это просто тряпка для прогулки, первая попавшаяся под руку.

— Это моя старая вещь. Я вышла в ней просто подышать, — голос закипал от озлобленности.

— Да ладно тебе, разозлилась что ли? Господи, какая ты нежная, — она отмахнулась от меня, как от надоедливой мухи.

Терпение иссякло. Пальцы в кармане нащупали шпильку. Это была необычная вещица: при нажатии на потайную кнопку из её граней, чередуясь, выскакивали широкие лезвия и узкие, усеянные зубцами иглы. Голос в голове взревел: «Сейчас!» Моя рука медленно поднялась. Пальцы уже легли на механизм, но в последний миг замерли.

— М? Что такое? — Лей заметила движение.

— А… ничего. Просто хотела спросить, ты уже начала проект? — холодный пот струился по виску. В мыслях схлестнулись «можно» и «нельзя».

— Пока нет. Собираю информацию, — сухо бросила она, окинув меня подозрительным взглядом. — А ты?

— Я?.. Тоже.

Лей хмыкнула, бросила короткое «пока» и ушла. Я осталась стоять в переулке, сжимая в кармане нераскрывшуюся шпильку. Еще секунда — и она бы узнала, каково это, когда из твоей плоти делают проект.

Вернувшись домой, я рухнула на кровать. Сердце колотилось где-то в горле. Я могла убить человека. Собственными руками. Дыхание сбивалось, а перед глазами стояла картинка: Лей лежит на асфальте, а вокруг расползается темная лужа.

Я подняла взгляд на рабочий стол. Записи, тетради, приклеенный к монитору стикер с одним словом: «ПРОЕКТ». В этом слове теперь было столько заоблачной жути и неизведанных смыслов. С этими мыслями я провалилась в сон — тяжелый, как вода. Мне снилось, что я тону. Но на самом дне не было монстров. Только щадящий, почти ласковый голос шептал откуда-то из толщи ила:

— Ты заблудилась, дитя. Но тебе нужно пройти через это. Пройти через кровь. Тебе нужно познать всю горечь страданий…

Я вскочила как ошпаренная. Стало еще страшнее.

Но проект нужно делать. Эта мысль теперь была единственной опорой. Я снова выбежала из дома и направилась в парк, к пологому зеленому склону у реки. Ветер трепал волосы, унося прочь остатки страха.

Моему уединению снова помешал шум. Рядом кто-то сел. Я повернула голову — Лей. Та самая раздражающая особа, видеть которую мне хотелось меньше всего.

— Привет… — выдавила я без энтузиазма.

— Приветик! Чего одна? Ах да, друзей же нет, бедняжка. Ну ничего, я составлю тебе компанию.

— Ты можешь идти, если хочешь, — я пыталась отмахнуться, как от назойливого комара. Опять это «бедняжка». Жалость, смешанная с презрением.

— Я составлю тебе компанию, — повторила она с нажимом, злобно улыбаясь. В этом мы были похожи — наше взаимное раздражение росло синхронно.

— А я тебе сказала, что не нуждаюсь в твоей компании! Уходи! — выкрикнула я, и часть сдерживаемой ярости выплеснулась наружу.

— Ну хватит прибедняться! Между прочим, я подошла к тебе из жалости. Знаешь, по правде говоря, ты та еще дура, которая…

В этот момент моя рука взметнулась вверх.

Шпилька с влажным хрустом вошла ей в глаз. Круговые лезвия вспороли воздух и плоть. Я наносила удары молча, быстро, зажимая ей рот второй рукой, чтобы крики не спугнули мое вдохновение. Перчатки — как кстати я их сегодня надела — намокли и стали скользкими. Её тело задергалось в последней конвульсии и обмякло. Скинув его вниз по склону, в темную воду реки, я наконец выдохнула.

Теперь можно было приступать к работе. К моему самому масштабному проекту.

*Истина преступления познается только через жертву. *

Я проснулась от солнца. Оно пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложилось на лицо мягким, почти нежным светом. Глаза не болели, щуриться не приходилось. Чудесная погода для начала чудесного дня.

Но разбудило меня не только солнце. Впервые за долгое время я почувствовала голод. Настоящий, кричащий, безудержный. Он урчал в животе, требовал внимания. Это был не страх, не тошнота, не озноб. Просто голод. И это удивило меня больше всего.

Я встала, умылась, привычно завершила утренние дела и вышла на кухню. Взяла нож, кусок хлеба, аккуратно намазала маслом, сверху положила сыр и колбасу. Чайник уже закипал, и через минуту горячий чай стоял на столе.

Я ела и думала. О том, чего теперь стоит опасаться. Если следствие начнётся — его не избежать. Но пока личность убийцы не установлена, пока нет улик, я в безопасности. Это успокаивало.

Помыв посуду, я вернулась в комнату. Руки сами потянулись к блокноту.

«Первый день после убийства проходит размеренно и спокойно. Удивительно, но я не чувствую тяжести в груди. Никакого груза, который тянет на дно. Возможно, я заблудилась. Прошлый сон не выходит из головы. Кажется, будто я делаю что-то не так. Но все мы люди, все ошибаемся. Несмотря на потерю жизненных ценностей, судьба даёт мне шанс существовать дальше. А зачем я родилась, если не для того, чтобы вершить правосудие? Хотя, по правде, я не вершитель. Я не та, кто в детстве зачитывался историями о злодеях и супергероях. Мне просто хочется понять жизнь. Увидеть справедливость. Но больше всего меня тянет к тёмным чувствам. Наверное, потому что это самая неразгаданная часть человека. Никто по-настоящему не задумывается, откуда они берутся. Я решила для себя: эти жертвы станут не только завершением проекта, но и моим итогом. Тем, с чем я приду на Божий суд. Моя жизнь — в Его руках.

И ещё меня беспокоит пример по алгебре. Два в третьей степени. Такое чувство, будто это для чего-то нужно. Но для чего? Если проанализировать убийство... Я убила со второго раза. В первый — испугалась. Пусть двойка будет первой переменной. Тогда что значит тройка? Пока не знаю. Возможно, просто совпадение».

Я фыркнула, перечитав последнюю строчку, и захлопнула блокнот. «Чем бы заняться?» — мелькнула ленивая мысль. Я перевернулась на бок и сама не заметила, как провалилась в глубокий сон.

Мне снилось странное место. Стены, пол — всё из стекла. Я наклонилась, коснулась поверхности — холодная, гладкая, прозрачная. Ни трещинки.

— Что за чертовщина? Я как муха в банке, — прорычала я. Слова отразились эхом и вернулись ко мне, искажённые.

Я подняла голову. Потолок тоже стеклянный. Со всех сторон — пустота, и я внутри неё. Или она внутри меня?

Внезапно пол задрожал. Вибрация нарастала, отдаваясь в зубах.

— Два... Три... Два... Три... Два... Три... Восемь... Ты убьёшь на этот счёт...

Голос шёл ниоткуда. Тяжёлый, густой, он не спрашивал — он утверждал. Я закричала в ответ:

— О чём ты? Какая формула?

Пространство стало наливаться красным, а затем — чёрным, густым, как дёготь. Стены начали сжиматься. Воздух исчезал. В груди проснулись чувства, которые я так старательно усыпила убийством. Выхода не было. Стекло не билось. Я колотила по нему кулаками, кричала, падала на колени, умоляла прекратить.

— Куб... Запомни этот куб, — прошептал голос прямо в ухо.

Я проснулась в холодном поту. Три ручья стекали по спине. Снова кошмар. Снова что-то нужно запоминать. Я ничего не понимала, но чувствовала: это не просто так.

Второй день начался иначе. Не было сил даже поднять голову с подушки. Есть не хотелось. Я хотела только одного — утопать в бездне. Ждать. Ждать нового момента, когда глубинные желания снова вырвутся наружу. Ради справедливости. Ради проекта. Ради себя самой.

Мне не хватало той мгновенной игры, где поражение — не конец, а ключ к победе. Ни учебники, ни книги, ни интернет не давали покоя. Душа рвалась к жестокому мигу, но он был пока невозможен.

Я заставила себя встать. Часы показывали пять вечера. «Как долго я спала», — подумала я с удивлением. Обычно я ненавижу долгий сон. Но сегодня, кажется, тело решило иначе.

Умывшись и наскоро одевшись, я вышла на улицу. Ничего особенного. Но разговоров об убийстве было много. Первый человек, второй, десятый, сотый.

— Бедняжка... Как ей, наверное, больно было, — грустно приговаривала одна девушка.

— Ты так думаешь? А мне больше жалко убийцу. Тебе не кажется, что это чувства её довели? Она просто не справилась с ними, — отвечала вторая. У неё был странный, мягкий голос.

— Ризель, ты с ума сошла — защищать убийцу? — первая всплеснула руками.

— Не знаю... Но убить человека... Почему-то мне и правда её жаль.

— Ты перечитала своих детективов! Не ищи логику там, где её нет. Прекрати!

— Я не путаю себя. Ты просто не понимаешь.

— Ой, конечно. Как мне понять госпожу Ризель? Это за гранью!

Они ушли, продолжая спорить. А я стояла и не могла пошевелиться. Меня... пожалели? Те самые слова, которые я так долго хотела услышать. И голос Ризель — он был похож на тот, из сна. Мягкий, расслабляющий. В него хотелось нырнуть и остаться.

Слёзы сами потекли по щекам. Я хотела догнать её, обнять, прижаться и сказать... Что? Я сама не знала. Но я не могла. Иначе бы раскрылась.

— ААА!

Крик раздался со стороны гаражей. Я рванула на звук.

— Папа... Папа, прости! Пожалуйста, не надо!.. ПАПА!

Мальчик лет девяти кричал и захлёбывался слезами. Мужчина — пьяный, в грязной одежде — хватал его за волосы, тряс, бил по лицу. Отец.

Чувства в груди стали нарастать, как тогда, с Лей. Я подбежала, выхватила из кармана шпильку и со спины вонзила её в поясницу мужчины, задев руку. Один раз. Хотела ударить снова, но не успела — он отшвырнул меня, и я упала на спину. Шпилька вылетела из рук.

— Ах ты мелкая дрянь! Мешать мне вздумала? Я воспитываю сына! Иди своей дорогой!

Внезапно между нами встала девушка. Я где-то её видела.

— Папа! Остановись! — закричала она, падая на колени рядом со мной.

— Ризель, отойди! Эта девчонка мне мешает!

Ризель. Та самая. Которая защищала меня в разговоре с подругой. Которая меня пожалела. И сейчас она стояла передо мной, заслоняя собой. Я почти видела, как за её спиной распускаются огромные светлые крылья.

— Спасибо тебе, — шепнула она мне, а потом взяла брата за руку и повела прочь.

Мальчик обернулся. По его лицу текли слёзы.

— Спасибо, тётя...

Сердце сжалось. Я поднялась с земли, сунула шпильку в карман и, побитая и разочарованная, побрела домой.

Погода плакала вместе со мной. Грянул гром, хлынул ливень. Люди бросились по домам, а я не спешила. Я стояла под дождём, и мне хотелось, чтобы он смыл с меня всю грязь, ложь и пороки. Я не могла забыть лицо Ризель.

«Я это так не оставлю. Справедливость — вот чего я желаю».

Туман. Серость. Тяжёлые тучи. Погода идеально подходила моему настроению и тому, что я задумала.

Сегодня я была полна решимости. Второе убийство должно свершиться. Во имя справедливости. Во имя проекта.

Кстати, о проекте. Я села за стол, открыла ноутбук и продолжила практическую часть:

«В своей работе о том, как, для чего и почему люди совершают преступления, я опираюсь на собственный опыт. Но сначала — об истоках. Во-первых, люди совершают преступления из-за социального недостатка. Бедность, нищета давят и опускают на дно. Во-вторых, влияет окружающая среда и психические наклонности. Люди с отклонениями более подвержены внутренним импульсам. Будто голос велит им действовать. И наконец, третий фактор — теория. Желание доказать что-то миру или себе. Борьба за справедливость, личная месть, чувства, не нашедшие выхода. Убийцы пытаются убедить себя, что они — вершители. Хотя на самом деле они такие же низшие существа, как и все остальные.

Но их можно понять. Вы когда-нибудь нуждались в общении, в защищённости, в том, чтобы вас выслушали и пожалели? Убийцы, возможно, движимы тем же. Нереализованные мечты, одиночество. Большинство из них — отстранённые люди, любящие одиночество. Но любят ли они его? Думаю, нет. Они просто приспособились. Смирились. Своими преступлениями — особенно громкими, вошедшими в историю — они хотят получить немного внимания. Может быть, даже жалости. Кто знает.

Исправиться убийце, на мой взгляд, нельзя. Если только не появится человек, который зажжёт в нём искру. Но это случается очень и очень редко.

Таким образом, люди совершают убийства в основном из личных мотивов. На примере собственного опыта я вскоре покажу вам это. Или вы узнаете сами».

Я закрыла ноутбук и выдохнула. Маленькая миссия на сегодня завершена. Большая — только начинается.

В тумбочке я нашла тугую верёвку. «Для демонтирования и выравнивания поверхностей». Я собиралась использовать её иначе.

Тот же дом. Та же местность. Те же воспоминания. И тот же пьяный человек. Я снова подошла со спины. Он что-то кричал.

— Как ты смеешь его защищать, Ризель?

— Папа, хватит! Успокойся! — она плакала.

— Это ты виновата!

Я не понимала, о чём они говорят, но видела, как дрожат её руки, как она прижимает к себе маленького брата. Аин — кажется, так его звали.

— Сколько это может продолжаться, пап? Я пыталась тебя простить... Но больше не могу. Уйди от нас... Уйди...

Её крылья подгибались. Мне стало её жалко. Но что-то держало меня на месте.

— Ты мерзкая шлюха! Я тебя вырастил, а ты меня гонишь? Если бы не этот мелкий сучонок, мать была бы жива! Это он виноват!

— Заткнись! Умри, папа, умри! Ты не достоин жизни!

Эти слова будто говорили мне: «Действуй». Но я медлила. Я ощущала себя палачом, ждущим выхода на сцену.

— Ах вы, маленькие дряни...

Его рука взметнулась. В ней блеснул стальной нож.

Сердце сжалось. Беззащитные дети... Он посмел?

Я сорвалась с места. Верёвка легла на его шею. Рывок. Я затянула изо всех сил.

Он хрипел, дёргался, пытался сбросить меня. Но алкоголь сделал его слабым. Нож выпал из рук. Пальцы скребли по верёвке, потом опустились. Тело рухнуло на землю.

Дети смотрели на меня. Испуганно. Благодарно. С жалостью.

Я хотела помочь им подняться, но отдёрнула руку. Мои руки не должны касаться ангельских тел. Ризель была моего возраста, но я чувствовала пропасть между нами. Она стояла выше. А я... Я — запутавшееся дитя.

Я опустила руку. Но в последний миг Ризель схватилась за неё и не отпустила.

— Спасибо вам... Спасибо... Спасибо...

Она обняла меня. Крепко. Аин тоже прижался, ища тепло, которого не было у матери, но которое он пытался найти во мне.

— Вам не жалко его? — спросила я.

— Ничуть... Страшно немного, но не жалко.

— Понятно... Но я убийца. Меня не стоит обнимать.

— Нет. Ты не убийца. Ты просто запуталась. Убийца не ведёт себя искренне. Не испытывает жалости к тем, кого убивает. А ты... Ты другая. Ты ждала. Сомневалась. Я видела, как ты хотела помочь в прошлый раз и как не решалась сейчас. Ты не подала нам руку, потому что считаешь её грязной. Но я вижу: ты такой же ребёнок, как Аин. Ты хочешь, чтобы тебя любили. Чтобы пожалели. Раньше тебе этого не дали — ни родители, ни общество. И теперь ты борешься за справедливость. Ты жалеешь других так, как жалела бы себя. Ты пытаешься их спасти...

Она говорила и говорила, а по моим щекам текли слёзы. Впервые за долгое время я плакала, как ребёнок. Впервые почувствовала себя... любимой?

Её руки снова обняли меня. Я ответила — сначала робко, потом всё крепче.

«Неужели я сейчас чувствую то, чего так долго ждала? Может, у меня есть шанс исправиться? Найти себя?»

— Тише, тише, моё дитя... Тебе нужно пройти через страдания. И когда ты поймёшь это, то обретёшь свободу от рабства безумных мыслей...

Её голос убаюкивал. Я проваливалась в сон — глубокий, тёплый, безопасный. Её рука гладила меня по голове.

«Господи, за что мне это? Разве я достойна?»

Но ответа не было. Только покой. Только её забота. Только этот миг, подаренный судьбой.

Нежные объятия Ризель — вот чего мне не хватало. С каждым мгновением, погружаясь в сон, я прижималась к ней всё сильнее. Мне было страшно, что она может уйти. В голове роились мысли — и нужные, и дурные, — но все они растворялись в её заботе и ласке.

— Проснулась, милая? — спросила она, аккуратно касаясь моих волос и перебирая их в пальцах.

— Да... Проснулась.

На миг я засомневалась в себе. Меня смутили эти слова? Это было неожиданное открытие. Она тихо засмеялась, глядя на мою реакцию, и своим ангельским голосом произнесла:

— Завтрак уже на столе. Можешь немного полежать и приходить. Я буду ждать тебя на кухне.

Я кивнула и принялась вставать. Направилась в ванную, сделала утренние дела, а после пошла на кухню, где меня уже ждала Ризель. Войдя, я почувствовала тепло. Нет, не от плиты. Оттого, что завтракаю не одна. Впервые я могла ощутить себя по-настоящему дома — и всё благодаря ей.

Даже еда... Это была не лапша, которую я заваривала себе каждый день. Это была настоящая, домашняя еда: мятая картошка с мясом. От одного вида у меня чуть слюни не потекли.

— Спасибо тебе, Ризель, — вырвалось у меня.

Она снова засмеялась:

— Нет... Это тебе спасибо. Сейчас я могу почувствовать спокойствие и тишину. Могу не спеша встать, приготовить завтрак, покормить Аина. Если бы ты не убила его... Я бы сидела вон в том углу, забитая, ожидающая удара. Потом были бы синяки, затем...

— Перестань, — прервала я её. Мне стало невыносимо слышать эти слова. Тем более рядом был Аин.

— Тётя, тётя! — воскликнул он, и в груди снова разлилось тепло.

Он прижался ко мне, как тогда, но в этот раз всё было иначе. Я смогла обнять его в ответ. Аккуратно, робко начала гладить мальчика по голове. Ему это очень нравилось.

— Тётя, а как вас зовут? — спросил он с великой радостью, глядя на меня как на защитницу.

— Меня... Меня зовут Кайли... — проговорила я, смущаясь.

— Какое красивое имя! А меня — Аин! Тётя, вы просто очаровательная!

Он говорил так искренне, что из моих глаз потекли слёзы. Ризель сначала улыбалась, но, заметив мои слёзы, тревожно подошла и опустилась к моим коленям.

— Кайли... Что такое, девочка?

Её слова вызвали только новые слёзы.

— Милая моя... Сейчас всё хорошо. Не переживай, я рядом.

Слёзы текли, словно река. Я понимала, что нужно что-то ответить, но не могла: они не останавливались.

— Я... Меня растрогали слова Аина... И твои тоже... Я просто... Впервые чувствую такую заботу...

Мои слова звучали ужасно — с запинками, лишние, несвязанные. Но даже так они слушали меня и пытались найти в них смысл, который долгое время не мог обрести словесную оболочку.

Ризель всё поняла. Ей хватило нескольких слов. Она крепко прижала меня к себе и заговорила:

— Я с тобой рядом, слышишь? И всегда буду.

— Как же ты не понимаешь... Я убийца. Я не могу быть с тобой... — с отчаянием выдохнула я.

— Ты не помнишь, о чём я тебе говорила? Убийцы не чувствуют, когда убивают. А если чувствуют — то лишь идиотский смех. Но ты... Ты не убийца. Ты поддалась своим мыслям. Ты их рабыня. Отпусти их. Смирись с тем, как есть. Не пытайся ничего менять.

В её голосе звучала тревога, а вместе с ней — беспокойство. Объятия становились крепче. И с каждым мгновением мы становились ближе. Наши тела. Наш разум. Наши чувства.

— Тётя не убийца-а-а! — в игривой детской манере протянул малыш.

Мы с Ризель засмеялись и впустили его в свои объятия.

— Аин, прекрати называть Кайли тётей. Зови её сестричкой, — проговорила Ризель, легко смеясь.

— Ч... Что? Сестричкой? — моё сердце забилось быстрее. Не от страха — от тёплого, незнакомого прежде чувства. Меня никто так не называл.

— Ты же не против, Кайли?

— Н... Нет...

— Ура! Сестричка-а-а! — снова игриво протянул малыш, и на меня нашло лёгкое смущение.

— Так, ты поела? — спросила вдруг Ризель.

— Да... Было очень вкусно! — с восхищением ответила я.

— Рада, что понравилось. А теперь пошли со мной, — загадочно проговорила она.

— К-куда? — запнулась я.

— В ванную комнату. Будем тебя мыть, — со смехом ответила Ризель.

— Нет... Только не ванная...

— Да! Сестрёнку в ванную! — добавил малыш.

Я вырывалась и кричала. Мне до ужаса не нравилась вода... От неё становилось холодно и одиноко. Но выбора у меня не было. Несмотря на то, что я била ногами, меня взяли под руки и потащили на место пыток.

— Аин, подожди нас за дверью, — мягко проговорила Ризель, заходя в ванную.

— Нет, Аин, помоги! — кричала я, но всё было зря. Меня затащили.

— Ну... Дальше я и сама могу... — медленно проговорила я, намекая, чтобы Ризель ушла.

— Нетушки. Я сама буду мыть тебя.

Она подошла ко мне с намыленной губкой и стала протирать всё тело — везде, где можно и нельзя. Вода, на удивление, была тёплой, как и чувства, которые дарили мне эти ребята. Даже от воды я впервые испытывала настолько приятные эмоции. Руки Ризель мягко и аккуратно проходились по всем участкам тела, особенно по голове. Намылив руки душистым шампунем, она положила их мне на голову и круговыми движениями стала втирать пену. От её прикосновений по коже бежали мурашки. Такое приятное ощущение, которое нельзя описать словами. Оно разливалось по телу и прогоняло ненавистный, привычный мне холод.

Ризель аккуратно мяла мои плечи, потом дошла до рук и легонько, небольшим количеством воды, смывала пену. Когда пришло время мыть голову, она опустила меня в ванну, поддерживая, и руками перебирала волосы, вымывая каждый сантиметр. Смыв всю пену, она стала обтирать моё тело, убирать влагу, а после дала сменную одежду и высушила волосы.

Теперь из зеркала смотрел совершенно другой человек.

— Это я?.. — проговорила я. Мысли вырвались наружу, и Ризель засмеялась.

— Аин был прав, — широко улыбаясь, сказала она.

— Правда?

— Конечно!

Я вдруг обняла Ризель. Она удивилась, но была совсем не против. И снова смех раздался из её груди.

— Ну что, красотка? Пора выходить, а то Аин заждался.

— Я... А-а... Хорошо, — я закрывала лицо руками от смущения. Она погладила меня по голове, давая знать, что всё хорошо.

Аин обрадовался мне и стал обнимать ещё сильнее, крепко прижимаясь к груди. В заботе, ласке и теплоте прошёл мой первый нормальный день. День, когда я впервые почувствовала себя человеком.

Если первый день был наполнен заботой, лаской и теплотой, то второй принёс немало сюрпризов.

Я проснулась от разговора. Ризель говорила с каким-то человеком. Я не могла разглядеть его лица, но сразу поняла: ей неприятно. Очень неприятно.

Я подошла ближе и прислушалась.

— Когда вы внесёте плату? — хладнокровно спрашивал незнакомец.

— У меня пока нет средств, чтобы...

Ещё мгновение — и его холодная рука поднялась бы к её ангельскому лицу. Но я успела. Я заслонила Ризель своей спиной.

— Что вам нужно?

— Уйди, я не с тобой разговариваю, — отрезал он.

— Нет, теперь со мной. Что вы хотели?

Он был одет во всё чёрное. Коллектор.

— Уйдите же, я сказал!

Его рука начала замахиваться на меня, но я оказалась быстрее. Шпилька выскользнула из кармана, лезвия вонзились ему в живот.

Я хотела ударить ещё раз. Замахнулась — и вдруг застыла. В голове вспыхнул голос из сна:

«Два... Три... Два... Три... Два... Три... Восемь... Ты убьёшь на этот счёт...»

«Что это?..» — пронеслось в мыслях.

Пока я стояла, оцепенев, противник нашёл выход. Он застонал от боли, но силы у него ещё оставались. Удар в грудную клетку — и меня отшвырнуло. Раненый коллектор, зажимая рану рукой, ушёл, оставив нас с Ризель в непроглядной тишине.

— Кайли! — воскликнула Ризель. — С тобой всё хорошо?

Я её не слышала. Точнее, слышала, но мысль была громче.

— Что это было тогда? — проговорила я вслух, рассуждая сама с собой.

— Что? Что случилось, Кайли? — тревожно спрашивала Ризель.

— Всё хорошо, Ризель... Мне просто надо записать... Нужен блокнот... Ручка... Стой. У тебя есть листок и ручка? — говорила я с нарастающей тревогой.

— Д-да! Сейчас принесу!

В её голосе смешались тревога и воодушевление. Она была рада, что я у неё что-то попросила — и, кажется, что-то очень срочное.

— Держи! — она быстро подошла и протянула мне листок с ручкой. — Но для чего тебе? Что будешь писать?

— Увидишь... — ответила я, уже погружаясь в свои мысли.

— Хорошо.

Она села рядом и стала смотреть, как я быстро вывожу буквы, составляя предложения.

«Ещё бы немного — и я убила бы человека в третий раз. Но у меня не получилось убить его с первого раза. Как и в прошлые разы: я убивала только со второй попытки. Первые — всегда срывались. Либо жертва сопротивлялась, либо уходила. Как с Лей: в первый раз я застыла, достала шпильку, а потом испугалась и положила обратно в карман.

Сейчас было то же самое. Только это третья жертва. И, кажется, последняя.

Тот сон... Я поняла его значение.

«Два... Три... Два... Три... Два... Три... Восемь... Ты убьёшь на этот счёт».

Тот пример из учебника алгебры. Тот упавший браслет в форме восьмёрки. Два в третьей степени — пример, который врезался в память и на подсознательном уровне твердил: «Скоро понадобится» .

Это «скоро» пришло.

Цифра «два» — то, с какого раза я убиваю. Цифра «три» в степени — количество жертв. Три раза умножить на два. И сон с кубом. Если учесть, что в математике тройка — это куб...

Всё сходится.

Скоро всё закончится».

Я глубоко выдохнула и отложила ручку. Но меня испугал взгляд Ризель.

— Что значит «два в третьей степени»?.. Что вообще происходит? Что ты поняла? Я ничего не поняла... — её голос дрожал, на глазах выступали слёзы.

— Я... Скоро я всё расскажу, обещаю! — я пыталась её успокоить.

— Но я хочу знать о тебе сейчас всё... Почему ты мне ничего не говоришь?

— Ризель... Я...

И Ризель ушла.

Она встала, указала мне на дверь и произнесла ледяным голосом:

— Уходи.

— Что? Но, Ризель... — мои чувства снова закипали. Я была на пределе.

— Уходи! — крикнула она.

— Не могу я тебе рассказать, да! И что теперь? Прогоняешь? Ну и пойду!

Я закричала ей вслед, но по щекам уже текли слёзы. Я шла домой, то и дело вытирая глаза. Я ничего не могла с собой поделать. Я знала лишь одно: я должна закончить начатое. Даже если Ризель усомнилась во мне.

А потом я ей всё расскажу. Только не сейчас. Потом. В беспросветной тьме, когда все лучи — даже самые яркие — потухнут.

Остался последний день. Третья жертва. Третье убийство.

Утром я проснулась от звонка в дверь. «Кого это принесло в такую рань?»

Открыв, я увидела Ризель. Она стояла на пороге, промокшая под дождём.

— Впустишь? — спросила она холодно.

— Заходи... — я отступила назад, давая ей пройти.

— Ты так и не расскажешь?

Мы обе понимали, о чём она говорит.

— Нет... Просто уходи.

Она шагнула ко мне. По её щекам текли слёзы.

— Почему же?..

— Я не могу... Мне страшно. Боюсь осуждения. Просто... Не пытайся меня понять.

— Почему?.. — снова услышала я тот же вопрос.

— Ты можешь мне довериться, — говорила она.

— Просто уходи!

— Но мне хочется знать!

— Уходи...

— Поче—?

Ещё мгновение — и шпилька рассекла бы ей лоб. Но, к счастью, механизм не сработал.

— Прости, прости, прости!.. — закричала я, отбрасывая шпильку в сторону, закрываясь руками и опуская голову. — Я убийца... Не подходи.

Мне было очень страшно. Я не хотела никого убивать, но меня настолько затянуло в бездну, что я уже не могла из неё выбраться. Она смотрела на меня, а я не хотела смотреть на неё. Почему так? Что происходит? Когда это закончится?

Я не могла. Мне было страшно, тошно, отвратительно от себя самой. Я хотела избавиться от этих чувств, но было слишком поздно. Пути назад нет.

Ризель мягко гладила меня по голове, успокаивая, говоря, что всё в порядке, что скоро всё наладится. Я доверяла её теплу. Я утопала, растворялась и расслаблялась в нём.

— Тише, тише, моё дитя... Ты должна понять эти страдания... Должна испытать их сейчас, чтобы потом не совершать таких ошибок. Ты должна действительно понять, в какую чёрную гущу могут завести мысли. Осталось совсем немного. Обещаю... Скоро всё закончится, и ты начнёшь жизнь с чистого листа.

Она произносила эти слова как заклинание, убеждала, что всё начнётся заново, будто ничего и не было. Но как? Я не могла этого понять. Но я верила ей. И улыбка — уже не болезненная, а тёплая, полная ласки — появилась на моём лице. Если бы не Ризель, я бы с самого начала пропала... Ризель мне многим помогла...

— Спасибо тебе, Ризель...

— Что ты... Это единственное, что я могу сделать для твоей заблудшей души.

Мы ещё крепче обнялись, и все страхи словно рукой сняло. Но это спокойствие она перебила своими словами:

— Кайли, осталось совсем немного... Ты веришь мне?

— Верю... — я ещё сильнее прижалась к её груди.

— Тогда... Завтра... Приходи ко мне вечером, без пятнадцати шесть.

Её слова звучали как приговор. Как конец. Они манили меня прийти. Раз и навсегда завершить порочный куб.

— Приду... — кратко ответила я, в последний раз обнимая её.

— Буду ждать тебя.

Ризель встала, открыла дверь и, перед тем как выйти, сказала напоследок:

— Была рада с тобой познакомиться. Ты действительно милая девочка. Береги себя и не делай постыдных вещей на белоснежном листе.

Дверь закрылась. Теперь — полностью.

И, кажется, больше не откроется.

Как мне и сказала вчера Ризель, я пришла ровно к назначенному времени. Но для чего? В её словах точно крылся какой-то смысл.

Я вошла в подъезд, не спеша открыла дверь и стала подниматься по лестнице. На пути к её квартире я увидела того самого человека — и поняла: это конец. Тот самый конец, который станет моим итогом.

Смирившись, я ступила на последнюю ступеньку. Лицо Ризель отчётливо показалось впереди. Ей было плохо, она кричала, отбивалась. И тогда — как в случае со вторым убийством — я дождалась своего часа. Подошла ближе и, нажав на механизм шпильки, открыла наточенные лезвия.

Они прошлись по руке парня и глубоко задели поясницу. Он застонал от боли и, обернувшись, понял, кто за его спиной. Он двинулся на меня — с ножом в руке.

Я пыталась отбиться, но впервые почувствовала себя по-настоящему плохо. Недосып, недоедание, дурной сон — всё дало о себе знать в самый неподходящий момент. Я снова вспомнила тот сон: формула, куб, морское дно. И явственно ощутила запах конца.

Внутри была пустота. Я не надеялась на спасение. Даже на Ризель. Она и так мне многим помогла. Я была благодарна судьбе за встречу с ней. Но воспоминания снова помешали. Пока я раздумывала, мои руки зависли — и противник получил доступ.

В последний миг я опомнилась и начала сопротивляться, но не успела: он оставил на мне два глубоких ножевых следа. Крестом. Линии были размашистыми, нескладными — сразу видно, делает впервые. Где-то даже рваные. Волнуется.

Даже так я продолжала защищаться. Хотела в последний раз использовать шпильку, но кусочек лезвия вонзился в открытую ножевую рану. Я бы могла достать его потом, но противник решил иначе. Он ударил меня в живот — в то самое место, где торчало лезвие. Оно вошло так глубоко, что я заревела от боли. С моим низким болевым порогом даже маленькая ранка казалась невыносимой.

Но последний удар я всё же успела нанести.

Замах. Рывок. Упавшее тело.

Третье убийство было совершено. Я рухнула рядом с убитым. Осколок в животе пульсировал нестерпимо. Сознание погасло.

— Кайли... Ты большая молодец. Потерпи ещё немного. Это скоро закончится...

Голос Ризель. Мягкий, тёплый, знакомый.

— Дитя моё, почувствуй эти страдания, эту боль и пойми: всё было напрасно. Справедливости в нашем мире нет, и бороться с ней бессмысленно. Ты можешь принять только ту действительность, которая есть. Согласись с собой — и внутри тебя восторжествует истинная справедливость. Отбрось гордыню и великие чувства. Просто будь собой. Не нравится — скажи. Больно — говори. Кто-то раздражает — кричи. Не бойся быть человеком и говорить всё напрямую. Понимающий поймёт и не станет больше так делать. А другой — продолжит. Но ты иди и не останавливайся. Не сворачивай на кривую дорожку. Иди только прямо. Тогда ты будешь счастлива. Обещаю...

Она положила мою голову на свои колени и стала гладить — но не чтобы унять боль, а наоборот. Ризель говорила о том, что давно терзало мою душу. Она открывала мне глаза, рассказывала, как на самом деле устроена жизнь. Не такая, какой я её представляла. Да, серая, тусклая, местами жестокая. Но в ней есть и хорошее: тепло, радость, смех, забота, ласка.

Я слушала её, и из глаз текли слёзы. Да, я заблудилась. Но я поняла и вынесла для себя урок: если подкармливать мысли, они могут воплотиться наяву. Я подменила значения, прикрывалась глупыми мотивами, пыталась оправдать других — таких же, как я. Я хотела быть вершителем судеб, кровавым палачом, забыв о Том, Кто является им на самом деле. О Том, Кто даёт жизнь. Только Он может её забрать. А я — лишь приспосабливаться к новым обстоятельствам. Я маленькая капля в море — и возомнила, что могу вершить судьбы?

Смешно.

И теперь это мой конец. Но напоследок я должна сказать. Должна признаться. В первую очередь — себе.

— Я... действительно совершила грех, убив тех людей. Ради чего? Чтобы меня пожалели? Настолько глупо, что нет слов... Я убийца. Убила в первую очередь себя. Я позволила себе то, что сделало меня отбросом. А всё из-за мыслей, с которыми я решила бороться, вместо того чтобы просто не обращать внимания и выкинуть их из головы... Теперь меня не спасти. Я полностью утонула в беспросветной бездне. Это конец.

— Кайли... — проговорила Ризель. — Почувствуй эту боль. Пойми её. И никогда больше так не делай.

Ризель давила на мою рану, усиливая боль. Я кричала, изнывала, терзала себя и лила слёзы.

— Дитя моё, я рада, что встретила тебя и дала тебе этот урок. Теперь пройди через страдания. Через жестокость болезненных ощущений.

Она приложила руку к моей груди. Не давила, не смеялась. Её лицо выражало глубокую печаль. Хотя её рука не давила, я чувствовала, как что-то сжимается под рёбрами. Воздух не выходил наружу. Стало тяжело дышать. Сердце билось всё реже. Пока полностью не остановилось.

— Кайли... Никогда не забывай моих слов: твои мысли — твоя печаль. Умей контролировать себя. Останавливайся в критические моменты... Спасибо за время, проведённое вместе. Хорошей жизни, моё дитя. Надеюсь, в этот раз ты не подведёшь меня и всё поймёшь.

Её рука в последний раз погладила меня по голове и прошлась по телу, снова коснувшись больного места, чтобы я о нём не забыла.

Простонав в последний раз, я закрыла глаза.

Навсегда.

Я открыла глаза и долго смотрела в потолок.

— Что? Это был сон?

Я резко подскочила. Трогала себя — лицо, плечи, руки, живот. Жива. Дышать могу. Видеть могу. Солнце! Небо! Пол — милый, родной пол! Домик, а не тёмная каморка. Любимая кровать!

Как же я испугалась... Но какой страшный сон. Словно настоящий.

Боже... Я никогда не буду так долго вынашивать в себе ненужные мысли. Никогда. Никогда.

Убийство человека — низшее, что есть. Так и напишу в своём проекте! Как хорошо, что я могу спокойно жить. Но стоп.

Я медленно подняла футболку и посмотрела в зеркало. На животе, чуть ниже рёбер, красовался шрам. Две пересекающиеся линии. Крест. Тот самый. Неровный, с рваными краями — словно его и правда наносил неумелый, дрожащий от волнения человек.

Я прикоснулась к нему. Кожа была гладкой, зажившей. Но он был здесь. Не во сне. На моём теле.

Дыхание перехватило. Я снова и снова проводила пальцами по кресту, ожидая, что он исчезнет, растворится, окажется игрой света. Но он оставался. Реальный. Настоящий. Мой.

И тут — странное дело — мне стало спокойно. Даже хорошо. Потому что если шрам настоящий, значит, и всё остальное было настоящим. Боль. Страх. Падение в бездну. И её руки. Её голос. Её слова: «Тише, тише, моё дитя...» Это был не просто сон. Это был урок. И урок усвоен.

Я опустила футболку и впервые за долгое время улыбнулась — не болезненно, не истерично, а светло. Убийство человека — низшее, что есть. Так и напишу. Надо рассказать маме. Я выбежала из комнаты и поспешила вниз по лестнице, крича:

— Мама! Мама! Мне такое приснилось, ты не представля...

Я запнулась.

— ...ешь.

Ризель.

Она стояла рядом с мамой. Живая. Настоящая. Та самая.

— Пока ты спала, к тебе пришла Ризель — навестить. Переживала из-за твоей болезни. Вчера так внезапно температура поднялась. Я сама испугалась! — говорила мама, слегка смеясь.

— Кайли, ты так долго спишь! — засмеялась Ризель.

Я смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Та же улыбка. Тот же голос. Те же глаза.

— Ризель... Мама... Как хорошо, что вы здесь... Со мной... — проговорила я со слезами на глазах.

— Ой, деточка моя, что случилось? — встревожилась мама.

— Кайли... С тобой всё хорошо? Ничего не болит? Я рядом... Рассказывай, что произошло в твоём сне. Ты из-за него так взбудоражена?

Я хотела ответить, но Ризель вдруг взяла меня за руку. Крепко. Так, как держала там, во сне, когда я умирала у неё на коленях.

— Ты запомнила? — тихо спросила она. Так тихо, что мама не услышала.

Я посмотрела ей в глаза. И поняла.

— Да, — ответила я. — Запомнила.

Ризель улыбнулась — светло, чисто, по-ангельски. И отпустила мою руку.

— Ну, рассказывай свой сон, — сказала она уже громко, обычным голосом.

И я начала рассказывать. Обо всём, что случилось, когда тёмные мысли вырвались наружу. О беспросветной тьме, в которую я погрузилась. О чувстве справедливости, что оказалось выше меня самой. И о том моменте, когда я жестоко запачкала руки.

Я не рассказала только об одном. О шраме. Но Ризель знала. Я видела это по её глазам.

Через несколько недель спустя, жизнь вошла в свою колею. Школа, дом, редкие прогулки с Ризель. Проект я сдала. Написала честно: «Преступление — это не действие. Это состояние души, из которого нет возврата. Убийство человека — низшее, что может совершить живое существо».

Учитель поставил «отлично». Сказал, что очень глубоко. Я не стала объяснять, откуда взялась эта глубина. Шрам иногда ноет. Не всегда. Только в определённые моменты. Когда я злюсь. Когда вижу несправедливость — как кто-то сильный обижает слабого, как кто-то смеётся над беззащитным. В такие мгновения внутри поднимается знакомый голос: «Действуй. Ты же можешь. Ты знаешь как». И тогда шрам оживает. Тупая, глубокая боль разливается под рёбрами. Словно лезвие снова входит в живот. Словно Ризель снова давит на рану, чтобы я не забыла.

Я замираю. Пережидаю. Дышу. Боль отступает. Голос замолкает. Я смотрю на свою руку — она дрожит. Но в этот раз я ничего не достаю из кармана. Никаких шпилек. Никаких удавок. Только сжимаю кулак и медленно разжимаю.

Ризель как-то спросила:

— Болит?

Мы сидели на скамейке в парке. Я не говорила ей о боли. Никогда.

— Откуда ты...

— Я знаю, — перебила она. — Болит?

Я помолчала. Потом кивнула.

— Это хорошо, — сказала Ризель и взяла меня за руку. — Значит, помнишь.

Я не ответила. Просто сидела и смотрела, как ветер качает ветки. Её рука была тёплой. Живой.

Шрам ныл — но уже не от гнева. От чего-то другого. От чего-то, похожего на благодарность.