Привет, безумие

День, когда я стала тварью

– Не будь идиотом! Хочешь узнать что-то действительно важное, спрашивай не её. А меня.

Ярослав оторвался от историй болезни и с удивлением взглянул на пациентку.

– Что уставился?! Бараном себя вообразил.

Девушка, сидящая перед ним, совершенно преобразилась. Изменился не только голос, но даже цвет глаз. Из серых они стали чёрными. И выражение лица. Она смотрела на него, чуть приподняв брови и сузив глаза. И на лице её отчётливо читалось – дебил!

– Мне просто интересно. Почему ты так думаешь?

– Не все могут жить, как ты – без раздумий, – хмыкнула она.

Ярослав молча ждал. Ждал и молился про себя, чтобы субличность не исчезла. Несколько недель он бился с пациенткой, а она большую часть времени отмалчивалась. Или рассказывала то, что никак не говорило о проблеме. Про расщепление личности он даже не подозревал, узнал только сейчас.

– Эта овца многое может тебе рассказать. Но никогда не скажет всей правды. Не сможет признать, что в мире есть место ненависти, зависти, злости.

– А ты?

– А я думаю: про это надо у мудаков типа тебя спрашивать. У тех, кто уничтожит любого, лишь бы потешить собственное эго.

– А что ты хотела мне рассказать?

– Ага... Нашёл лохушку. Думаешь, я просто так тебе что-то скажу?

Ярослав напрягся, но всё же спросил:

– И что ты хочешь?

– Не сцы, салага! Не собираюсь я тебя обирать. Всё, что мне нужно – десять медовых пирожных, чай и бутылка пепси в подарок.

Чувствуя себя абсолютным идиотом, он метался по супермаркету в поисках нужных пирожных. Чтобы никто не догадался, пришлось идти самому. И как назло, поганка-погода решила осчастливить мир дождём со снегом. А он забыл переобуться, поэтому промочил ноги.

Может быть, поэтому он так обрадовался, когда увидел, что субличность не исчезла. Хотя без неё общаться с пациенткой было приятнее.

– Как тебя зовут? – спросил он, разливая чай.

– А ты сам придумай! – передёрнулась она, словно вместо вкусняшки он положил ей на тарелку жабу. – Не совсем вроде недоумок.

– Я не умею придумывать имена, – честно признался он.

– Ну, я и так знала – ты придурок! – захихикала она, откусывая пирожное. – Боже, как вкусно! – закатила она глаза, слизывая посыпку с губ.

Пока она всё не съела, молчали. Чтобы не смущать её и не спугнуть, он занялся бумагами.

– Ну что ты там хотел узнать? – снизошла она после третьей кружки чая. – Про первый проступок? Может, сам поделишься? Или ты из тех долбоёбов, что ни за что не признают, что когда-то гадили в собственные штаны

Ярослав лишь пожал плечами.

– Могу рассказать тебе, когда я появилась, – предложила она после раздумья, – если, конечно, ты, мудила, действительно этого хочешь.

– Расскажи, – согласился Ярослав, наливая себе чай.

*****

– Я родилась под столом. В самый обычный осенний день, в перерыве между занятиями и продлёнкой. Училка ушла куда-то, а она... – тут субличность замялась, но так и не смогла назвать носительницу по имени, – играла в догонялки. Та, кого ей надо было догнать, решила уползти от погони под столом. А там у неё из кармана вывалились деньги. Чтобы мне появиться, понадобилось всего несколько секунд. Но напряжённых. Очень!

Деньги надо было вернуть. Она знала, что одноклассницу будут ругать. Но… никого не было рядом, а их хозяйка убежала, ничего не заметив. И когда я спрятала деньги в карман, всё случилось. Потому что хорошие, сука, девочки чужих денег не берут. И не обманывают. И не объедаются мороженым, которое продают шариками. Она попробовала малиновый, клубничный, фисташковый, шоколадный и ванильный. Все они были такими вкусными, что забыть невозможно. А рожки так нежно хрустели. И деньги ещё остались.

На остатки она купила пудру. Сама не зная зачем. Ей просто нравилась белая коробочка с золотистым узором, казалась ей чудом, дома ничего подобного не было. Даже прикоснуться к диковине было приятно. И пахла пудреница волшебством. Тебе, долбоёбу, и не догадаться, что у волшебства бывает запах.

Она никому не рассказывала про тайну. Забиралась на чердак, вдыхала нежный аромат пудры и воображала себя актрисой из бродячего театра. А потом её сокровище, которое она везде таскала с собой, нашли.

Рылись в карманах! Пидорасы!

Родители, уроды, долго допрашивали её, откуда у неё появилась «эта штука». Даже назвать пудреницу пудреницей не могли, можно подумать, это какая-то гадость. Вот тогда мне и достался уголок побольше. В душе. Мало родиться. Надо ещё прижиться. Это, знаешь ли, значительно сложнее. Мне повезло, она боялась признаться про те деньги. Пришлось снова лгать. Наплела, что нашла на дороге.

Долбоёбы родители, вместо того чтобы отвязаться, приказали вернуть. Она пыталась объяснить этим идиотам, что это было давно. Но те вообразили себя великими воспитателями... Короче, если человек упёртая ослина, договариваться бесполезно.

Мамаша лично сопроводила её до места мнимой находки. Поверь мне, то плачущее мелким дождичком утро разделило её жизнь. Бессмысленная жестокость придурков-родителей навсегда убила в ней веру в них. Тогда я впервые вышла на свет. Или как на свет. Утро-то было беспробудно унылым, бесцветным, захлебнувшимся в сырости и серости. Самое оно для таких как я. Именно я шепнула, что надо выбрать место подальше от людских глаз, чтобы положить наше сокровище там.

Весь тот день в школе она молилась о том, чтобы заначку не нашли. И её не нашли. А я помогла забрать пудреницу и спрятать так, чтобы ни один ушлепан не нашёл.

А ещё назло всем занудам мы купили помаду. Алую. Как самая чистая ярость.

Несвоемременность

Они сидели спиной друг к другу, разделённые только спинкой двух кресел.

Солнце умудрялось процедить сквозь плотные шторы немножечко света. Но ослабев от борьбы со шторами, свет делал мрак жёлто-коричневым.

Субличность давно не показывалась, но Ярослав знал – она рядом. И даже ждал её появления, чтобы понять, с чем пациентка не может справиться.

Сейчас сидя в темноте, он понял, чем они ещё отличаются.

Голосами!

Голос пациентки был гипнотизирующе мягок – журчал, ласкал, запутывал. Ярослав, конечно, не мог не оценить его обаяние, особенно, глядя, как он действует на окружающих. Грубая, отрывистая речь субличности, нравилась ему много больше. И пусть голос казался осиплым и намного более узким в диапазоне, но в нём хотя бы не было риска запутаться. Заслушаться переливами и перестать понимать, о чём идёт речь.

– Спрашиваешь, как я здесь оказалась? – Небольшая пауза. – Очень просто! Дай прикурить, и я тебе всё расскажу.

Не вставая с кресла и не оборачиваясь, он вытащил из кармана пачку сигарет и зажигалку и протянул их назад, закинув руку над головой.

– Ну, раз любопытно – слушай, – продолжила она, чиркнув зажигалкой.

Запахло вишней. В магазинчике, где он всегда покупал сигареты, его любимые с ароматом шоколада закончились, пришлось брать вишню.

«Они хотя бы не такие крепкие» – успокоил он сам себя.

– Вернулась я домой. Не вовремя. Авария. Свет на работе до утра отключили.

Прихожу. Там муж мой. С моей подругой. В нашей кровати. Голые!

Заметили меня не сразу, а когда увидели, он вскочил и говорит:

– Дорогая, это не то, что ты думаешь. А дальше ты сам знаешь.

Ярослав знал. Принял назад сигареты. И закурил.

Я иду тебя убить!

В этот раз Ярослав приготовился к сеансу. Пирожные лежали в холодильнике, ждали своего часа, а пока он вскипятил чай и наломал шоколад – молочный и тёмный, неровными кусками.

Пациентка вошла, не поднимая глаз, и он в очередной раз подумал, что ей место не здесь. Он бы предпочёл видеть её на фотографии в окружении плюшевых мишек. Ни болезнь, ни лечение никак не повлияли на выражение безмятежности на её лице.

Несмотря ни на что волосы её были аккуратно и красиво уложены, от неё вкусно пахло – ароматы менялись, но они были, и одевалась она вроде и просто, но всегда красиво. Вот и сейчас светло-серое домашнее платье с мелкими сердечками, тон в тон к платью колготки.

И не скажешь, что эта женщина попала сюда после того, как разнесла собственную квартиру, разукрасила стены в подъезде кровью соседской кошки и устроила драку с соседями, которые пытались её остановить.

В драке пострадало шесть человек, и все шестеро, как один умоляли его помочь бедняжке. Муж, с которым она отказывалась встречаться, приезжал каждый день, оплачивал отдельную палату, привозил ей вещи и никак не мог объяснить, что же случилось.

Даже измену, о которой она рассказала, отрицал. Говорил, что они ничего не успели.

«Вот же урод!» – подумал Ярослав, когда услышал объяснение. Но вынужден был соглашаться.

Кружку с чаем она взяла, зажала её в ладонях, но пить не стала, вдохнула аромат... и даже не поднесла ко рту.

«Блядь!» – выругался про себя Ярослав, уловив разочарование, чуть затенившее лицо. Делать было нечего. Поэтому подал ей лист бумаги и предложил смоделировать ситуацию.

Она долго изучала листок, а он заполнял историю и уже подумал, что она отделается какими-нибудь общими фразами. Задание было непростое. Ярослав предлагал ей представить мир, где она могла бы убивать безнаказанно. По лицензии. Ей нужно было решить, сколько лицензий ей нужно. Он был уверен, что она скажет – нисколько. Поэтому когда услышал ответ, решил что ошибся.

– Сколько?! – изумился он.

Перед тем как ответить, она несколько минут сидела, загибая пальцы. Если бы он был зверем, непременно вздыбил бы шерсть, чтобы казаться более грозным, чем есть на самом деле.

– Тринадцать, – ответила она досчитав. – А лучше шестнадцать. На всякий случай. И тут она впервые улыбнулась.

Потому, что я помню

Захотелось закурить. Так сильно, что он почувствовал вкус дыма.

Ярослав отогнал наваждение. Вытащил карандаш, вставил его в точилку, провернул. Вид зазубренного витка, успокоил.

– Вы сможете рассказать, для кого вы выбрали эти лицензии и почему?

В ответ она просто пожала плечами, и принялась разглядывать книги, стоящие у него в шкафу.

– Хотя бы, почему именно тринадцать, а не больше или меньше? – снова попробовал он, впрочем, без особой надежды на успех.

Вместо ответа она встала, поставила чашку с остывшим чаем на его стол, заставив её испуганно звякнуть, и отошла к окну. Долго рассматривала там что-то. Ярославу показалось, что она изучает собственное отражение в стекле, но он не был уверен.

– Первое, что я помню о своей матери. Как она душит меня. – Она говорила, громко, чётко, даже слишком чётко, будто выбивая слова стамеской на металлической пластинке. Держалась при этом за подоконник.

– Я помню. Она стояла перед зеркалом. Что она делала, не помню. Я помню, что бегала вокруг неё и кривлялась. Я говорила что-то. Что не помню. Наверное, что-то злое… Потом помню – лежу на полу. В дверном проёме. Она что-то говорит мне. И душит. Нет! Кричит и душит. Я не помню, что она кричит. Но лицо у неё злое. Она трясёт меня. И она меня душит. Больше я ничего не помню. Нет!.. Помню, отец, вытащил меня. Помню его синий костюм. Но как не помню.

Она снова замолчала. Смотрела в окно.

– Я это помню. Хочу забыть. Но помню. Хочу, чтобы этого никогда не было. Но помню, помню и помню! Несмотря ни на что помню. Вы спрашиваете почему? Потому что помню!

Тут она разжала руки и рухнула на пол.

– Блядь! – выругался Ярослав. И бросился спасать.

Спасти нельзя

После признания про мать пациентка впала в катотонический ступор. И Ярослав подолгу просиживал возле её кровати. Особенно на дежурствах. Наблюдал, читал, рассказывал... надеялся вызвать, хоть какую-то реакцию. Но она лишь молча смотрела в окно, там мир старательно кутался в игольчатое покрывало из инея.

Потом пришёл ветер. Надсадно выл, повизгивал, хлопал крыльями невидимых птиц, иногда переходил на горловое пение.

Анита очнулась, когда ветер развлекался вибрирующими песнями варгана. Под настойчивый монотонный звук она открыла глаза. Было очень темно. Свет начертил прямоугольник двери, но дальше пробраться не решился. Но она видела. Видела, как над городом распускаются кипельнобелые крылья зимы.

Запорошенный снежной пыльцой город был прекрасен до слёз. И она плакала. Глядела на красоту и молча рыдала, смывая слезами собственное несовершенство.

Наплакавшись до лёгких судорог, что периодически сотрясали тело, поняла – мир надо спасать. Нужно чтобы каждый оплакал своё несовершенство и стал чист и прекрасен.

В коридоре никого не было. Светилась только зелёная табличка с надписью «выход». Анита знала – это обман. Выход нужно искать в очищении и в красоте.

Дурдом сонно дышал в такт её шагам. Сам привёл её куда нужно. Иначе в полной темноте она не смогла найти нужное.

Маленький складной ножичек в сумочке у медсестры – она спала, свернувшись калачиком на скрипучем диване в закутке между шкафами, заменяющем сестринскую – ножницы, открывалка и штопор одновременно. Лезвие длиной меньше, чем её мизинец, но отменно острое и безотказное. Оно знало, как справиться с несовершенством мира, и помогало.

Нельзя тревожить покой. Красота и покой неразделимы.

Анита сначала перерезала сестре горло. После раздела и уложила на спину, так чтобы смотреть было приятно. С помощью ножа нарисовала на лице новую полную счастья улыбку и чуть не задохнулась от восторга.

Капли крови медленно капали на пол, смывая нечистоту. Мир стал прекраснее. Нужно было до всех донести его красоту.

Анита поднялась с колен, бросила на красоту последний благоговейный взгляд и пошла к ординаторской.