Пожиратель слов

Глава 1

Марк Винтерс останавливает свой электрокар возле мрачного поместья. Солнце уже как пару часов закатилось за горизонт и на землю опускается холодный тихий вечер. Звезды робко зажигаются на небосклоне, расцвечивая черный купол причудливыми блестящими узорами. Редкие жидкие облачка медленно плывут по одним им известным делам. Открытые ворота вычурной ограды коротко поскрипывают в вечерней густой тишине.

Поместье, расположенное вдали от городского шума, принадлежит старому писателю Владимиру Сауту. Популярный в своё время автор триллеров и ужасов сейчас доживал свои последние дни в одиночестве и спокойствии. Марк терпеть не мог стариков, особенно стариков-писателей, но неделя выдалась до ужаса скудной на события, а статьи в электронном журнале «Энкаунтер» должны выходить в любом случае.

Мужчина откидывается в мягком сиденье и тяжко вздыхает. Сквозь панорамную крышу электрокара Марк видит, как над его головой нависает серебрящаяся звездами сфера небосклона, завораживающий танец, застывший в холодном бесконечном пространстве вне времени. Репортёр с большим удовольствием сидел бы здесь и наблюдал за звездами, предаваясь размышлениям о Вечном, но ему был назначен визит к мистеру Сауту. Марк вновь издает скорбный вздох и выходит из автомобиля.

Журналист с трудом представляет, что сможет написать после интервью. Девяностосемилетний мистер Саут вряд-ли поделиться с ним чем-то ещё доселе неизвестным общественности. Тем не менее, Марк не сомневался в своих способностях — приукрасить, придумать, «увидеть между строк», налить воды — Марк был мастером слова и своего дела.

Двор поместья встречает его спокойной ухоженностью. Аккуратно постриженные кусты в форме сфер тянутся ровными рядами вдоль засыпанных мелким гравием дорожек, декоративные ёлочки и изысканные ландшафтные композиции из гладких камней придают пространству аристократичности. Воздух чистый и прозрачный, словно слеза; после спёртого городского смога у мужчины приятно свербит в носу. Само здание, хоть и выглядит старым, но прекрасно сохранилось. Особняк в готическом стиле молчаливый и чопорный под стать двору. Большие окна занавешены тяжелыми цвета спелой вишни портьерами, через которые пробивается теплый живой свет. Марк приятно удивлен роскошью и ухоженностью, он бы соврал, если бы сказал, что не хотел бы встретить старость в столь приятной атмосфере.

Рёпортер поднимается по слегка истертым ступеням к большой дубовой двери поместья и нажимает кнопку звонка. Марк ожидает услышать глухой зловещий звон или пронзительную громкую мелодию, но вместо этого слышится тихая мелодичная трель. Не проходит и минуты, как дверь открывается, и Марка встречает дворецкий. Мужчина высокий, худой и бледный, одет в щеголеватую новенькую ливрею. На лице застывшая беспристрастная маска, если бы не живые тёмные глаза дворецкого, репортёр принял бы его за андроида.

— Мистер Винтерс? — интересуясь больше для проформы, спрашивает дворецкий спокойным размеренным голосом.

— Да. Здрасте. Я к мистеру Сауту.

— Конечно, к кому же ещё, — ответ мог показаться издёвкой, но на лице дворецкого не дёргается ни один мускул, а голос остаётся спокойным, — Прошу за мной, сэр.

Испытывая смешанные чувства, Марк переступает порог поместья. Внутренний зал освещён мягким теплым светом. На стенах висят разнообразные красивые рамы, однако вместо картин в них заключены строки текста. Цитаты из произведений Шекспира, Пруста, Диккенса, Достоевского, Софокла и многих других выведены на холстах вычурным шрифтом.

— Интересный выбор… картин, — замечает Марк, осматривая зал поместья.

— Мистер Саут больше ценит слово, нежели обманчивый образ, — туманно отвечает дворецкий.

— А это кто? — Марк смотрит на небольшой, но очень детальный портрет мужчины средних лет. Красивое, ровное лицо, серьезный, практически осязаемый тяжелый взгляд из-под сдвинутых бровей. Мужчина держит в руках раскрытую книгу в черной обложке.

— Виктор Нордстон, сэр, — буднично отвечает дворецкий, — Поэт прошлого столетия.

— Никогда бы не подумал, что скажу это, но… портрет слегка выбивается из общей подборки картин, — Марк даже не старается скрыть иронию, но его колкость проходит словно мимо ушей чопорного дворецкого.

— Хозяин любит упоминать, что слова этого поэта очень точно соответствуют его образу, — ещё более туманно отвечает дворецкий и делает приглашающий жест в сторону широкой лестницы, — Прошу за мной, сэр.

Поднявшись по лестнице дворецкий и гость попадают в запутанную сеть проходов и галерей, Марк начинает теряться в бесконечных коридорах поместья, кажется, что им нет конца. Стены увешаны цитатами известных авторов. Строки текста в тяжелых рамах начинают сливаться, переходить друг в друга, составляя безумные бессмысленные предложения на разных языках. Наконец, дворецкий останавливается перед одной из дверей и неспешно открывает её перед репортёром.

— Мистер Саут ожидает Вас, сэр.

— Ага, хорошо, спасибо, — Марк заходит в помещение.

Небольшая комната являлась рабочим кабинетом. Со вкусом обставленное, сияющее чистотой и порядком помещение производит на Марка приятное впечатление. У дальней стены располагается тяжелый дубовый стол с резными ножками и обтянутой алым бархатом столешницей. Поверхность заставлена многочисленными писательскими принадлежностями. Белый новенький ноутбук сильно контрастирует с вычурными перьевыми ручками и пухлыми блокнотами. Правая от Марка стена представляет собой огромный стеллаж с книгами. Толстые фолианты в выцветших обложках, тонкие книжицы в новеньких блестящих переплётах, стопки журналов, ряды старых изданий с желтыми от времени страницами — коллекция впечатляла. В левую стену встроен электрический камин с искусственным голографическим пламенем, у которого в большом кресле и сидел старик Саут.

— А, мистер Винтерс, — голос старого писателя глубокий, ровный, — Прошу простить меня, что не встретил Вас. Старость.

Саут издает легкий смешок, похожий на шелест страниц. Старый писатель убирает с колен ещё один ноутбук и медленно поднимается со своего кресла. Его высокая немного сгорбленная под почти веком существования фигура излучает спокойное достоинство. Седая борода аккуратно подстрижена. Лицо изборождено глубокими морщинами. Старик одет в тяжелый вельветовый халат.

— Что Вы, мистер Саут, это мне стоит просить прощения за столь внезапный визит и нарушение Вашего спокойствия, — заученным вежливым голосом отвечает Марк.

— Спокойствие наскучивает, мой дорогой друг, — на тонких губах старика играет еле заметная улыбка, — В старости слишком много спокойствия. Я даже рад Вашему визиту, мистер Винтерс. В последнее время редко получается принять участие в нормальной беседе. Игорь, мой дворецкий, славный малый, но слишком уж … немногословный.

Владимир делает акцент на последнем слове, что кажется Марку странным, но вспоминая цитаты и выдержки из текстов в картинных рамах, мужчина решает списать это на причуды старика.

Холодный порыв ночного ветра залетает в приоткрытое стрельчатое окно, колышет тяжелую алую портьеру, шелестит бумагами и листами блокнотов на столе старого писателя. Голографическое пламя электрического камина подрагивает и меняет цвет, заливая кабинет густым оранжевым светом.

— Прошу Вас, мистер Винтерс, садитесь, — Владимир Саут указывает на второе антикварное кресло рядом с камином, а сам тяжело опускается в своё, лицо старика на мгновение искажает странная гримаса. Черты вытягиваются, морщины прорезают кожу глубокими каньонами, синяки под глазами становятся цвета гнилой сливы. Но наваждение пропадает также быстро, как и появляется. Марк смотрит в спокойное лицо старого писателя и решает, что это была лишь игра света от электрического камина.

— Спасибо, мистер Саут, — репортёр садится в кресло напротив старика.

— Зовите меня Владимир, — писатель заговорщически подмигивает.

— Хорошо, Владимир.

— Итак, — старик поправляет халат, наигранно разглаживает седую бороду, будто готовясь к собеседованию, — Что Вы хотели обсудить, Марк?

— Вашу творческую деятельность, Владимир, — репортер, наконец, чувствует себя в своей стихии, — Ваша последняя книга…

— «Грустные глаза безымянной пустоты»?

— Да, она самая. Читатели встретили её довольно холодно, отзывы твердят о скудности слога и простоте повествования, по сравнению с Вашими предыдущими работами.

— А Вы читали её, Марк?

— Нет, — не моргнув и глазом, отвечает рёпортер. В его обязанности это не входило.

— Понимаю, она не для всех… — писатель коротко вздыхает и смотрит на пляшущие язычки голографического пламени камина. Его взгляд затуманивается, становится грустным. Марк видит перед собой старого уставшего человека, — У Вас в голове и так хватает слов.

— Что, простите? — Марк недоуменно смотрит на Владимира.

— Слова в голове, — старик отвлекается от камина и фокусирует взгляд на репортёре, — Когда-то и у меня было их вдоволь. Они плескались в моем сознании, как форель на нересте. Я мог закинуть сеть и с легкостью выудить тысячу другую нужных мне слов. А сейчас заводь моя пустовата.

Писатель грустно усмехается и откидывается в своём кресле. Его глубоко посаженные тёмные глаза бесцельно блуждают по книжным полкам.

— Мне кажется, вы на себя наговариваете, — Марк из вежливости успокаивает Саута, — Ваши книги всегда имели высокую… высокий…

Марк запнулся. Он забыл слово, которое хотел сказать. Забыл напрочь. Это ощущение было для него в новинку.

— Лингвистическую ценность? — помогает Марку старый писатель, — Спасибо, конечно, Марк, но не стоит утруждать себя вежливым участием, Вы здесь не для того, чтобы жалеть старика.

— Кхм, прошу прощения, — репортёр скидывает с себя неприятное чувство и вновь фокусируется на беседе, — Возвращаясь к Вашей книге. Если я правильно понимаю, это роман о внутренней борьбе в человеческой душе. Тематика сильно отличается от Ваших прошлых работ, которыми Вы так славились.

— Хм, — медленно тянет Саут, — Сложно из раза в раз стращать читателя оригинальными ужастиками. Под конец жизни взгляд всё больше обращается внутрь, а не наружу. Вспоминаются все былые решения, правильные и не очень. Сейчас я смотрю на свой жизненный путь, словно рассматриваю длинную петлистую дорогу с вершины сторожевой башни.

— Герой романа — престарелый стражник, несущий службу на отдаленной смотровой вышке.

— Да, изо дня в день он созерцает унылый запустелый пейзаж, раскинувшийся перед его взором, и сопоставляет каждый виток дороги со своей непутёвой жизнью, — губы старика изгибаются в легкой усмешке.

— Вы отошли от жанра триллера и написали больше экзистенциальную повесть. Выглядит довольно автобиографично. Можно ли сказать, что этой книгой Вы … — глаза Марка расширяются, в них мелькает паника. Он вновь забыл слово, которое хотел сказать, — Вы… это самое… о своей жизни…

— Рефлексирую? — старый писатель задумчиво поглаживает седую бороду, кажется, что он не обратил внимания на трудности репортёра в подборе слов, — Пожалуй. Писателю нужно откуда-то черпать вдохновение. В момент написания мне показалось, что толика личных невыдуманных переживаний сможет оживить книгу.

— Похоже, что Ваши фанаты ожидали немного другого, — справившись с паникой, Марк вновь натягивает на лицо маску репортёра.

— Верно. Сложно отделаться от прежнего амплуа писателя триллеров, — старик улыбается, под седыми усами показываются немного неровные желтоватые зубы, несколько заменено на золотые протезы.

— Тогда почему столь мистическое название? В книге не происходит ничего выходящего за рамки реальности.

— И тут Вы правы, Марк. Пейзаж скучный и унылый и старик-стражник ему под стать. В реальном мире происходят реальные вещи, ткань обыденности слишком плотная, в ней нет пропущенных стежков, которые можно было бы заполнить мистикой. А вот мир внутренний… полон противоречий, разногласий, отзвуков диссонанса.

— И герой книги сталкивается с мистикой в своей голове, если можно так выразиться.

— Очень хорошо подмечено, Марк, — старик улыбается, похоже, беседа доставляет ему неподдельное удовольствие, — Когда стражник перестает смотреть вдаль и обращает свой взор внутрь себя… тогда-то на него в ответ и смотрят грустные глаза безымянной пустоты.

— Это интересный философский концепт, Владимир, — Марк многозначительно помечает что-то в своём блокноте, — В каждом человеке зияет безымянная бездна противоречий. Красивая метафора.

— Спасибо, Марк, я польщен вашей оценкой, — старый писатель довольно улыбается.

— Скажите, Вы намерены и дальше развивать… — Марк замолкает. В его голове будто образовалось маленькое совершенно пустое пространство, которое поглотило нужные ему слова. Репортёр переводит беспомощный взгляд на писателя, но Владимир молчит, на его спокойном лице неподдельная заинтересованность, похоже он ждет вопроса.

— Я… прошу прощения, Владимир, — Марк смущенно отводит взгляд.

— А, ничего, друг мой. Вы устали. Время позднее, дорога дальняя, — старый писатель сочувственно улыбается, показывая, что он как никто другой понимает, как это — не находить нужных выражений, — Слова тоже устают.

Последнее туманное замечание заставляет Марка вопросительно поднять бровь, но Владимир уже тяжело встает с кресла, давая понять, что на сегодня интервью лучше закончить. Репортёр колеблется мгновение, но решает, что даже из столь непродолжительной беседы он сможет выжать необходимое количество символов для статьи. Остальное его интересовала гораздо меньше.

— Спасибо за визит, мистер Винтерс, Ваша компания доставила мне неподдельное удовольствие, — старик протягивает сухую морщинистую руку.

— И вам спасибо за уделенное время, мистер Саут, — Марк поднимается с кресла и пожимает протянутую писателем руку.

— Знаете, Марк, мне бы хотелось поделиться с Вами ещё кое-чем, — старик заговорщически подмигивает, — Это будет выгодно нам обоим.

— Я слушаю.

— Сейчас я работаю над очень важной для меня книгой. Она ещё не закончена, но осталось совсем немного. Заполнить её буквально тысячей-другой слов.

Марк внутренне усмехается от забавной одержимости словами старого писателя. Но решает подыграть. Репортёр понимает, к чему клонит Саут.

— Я получу интригующий материал для статьи, а Вы получите рекламу, — улыбается в ответ на предложение старика Марк.

— Вы проницательны, словно острый клинок, — тёмные глаза писателя искрятся в оранжевом свете электрического камина.

Владимир начинает рыться на своем столе и извлекает из-под завалов исписанной бумаги пухлый том. Обложка черна, как безлунная ночь, переплет твердый, будто высеченный из камня, страницы цвета тусклого золота.

— Вот он. Мой Magnum Opus! Работа всей моей жизни! — руки старика трясутся, когда он протягивает том репортёру.

— Польщён Вашим доверием, Владимир, — Марк берёт протянутую книгу и открывает первую страницу.

Желтый лист исписан словами. Бессвязными, разрозненными. Они разбросаны по странице в полном хаосе. Латинские буквы переплетаются с кириллицей, иероглифы вмешиваются в арабскую вязь. От многообразия рябит в глазах. Все слова написаны разными чернилами, разными почерками. Марк неуверенно переворачивает страницу.

— Ну что? Что Вы думаете, Марк? — старик стоит в отдалении за столом, его фигура сгорбилась, темные глаза блестят каким-то безумным огнем из-под кустистых седых бровей, голос дрожит. Всполохи голографического огня из камина расчерчивают его лицо глубокими рваными морщинами.

— Это… — Марк осторожно подбирает слово, — Необычно.

Вторая страница повторяет первую. Слова другие. Добавляются имена. Беспорядочная паутина символов переплетает страницу из угла в угол. Марк продолжает листать книгу. Слова, слова, слова. Ни одного связного предложения, ни одного абзаца вразумительного текста. Лишь нагромождения слов и букв.

Марк слышит странный звук. Владимир что-то шепчет себе под нос, его трясущиеся руки беспорядочно сплетаются пальцами. Но репортёр продолжает заворожено листать странный том.

Страница за страницей проносятся перед глазами Марка, гипнотизируя его безумным количеством слов. Смысла в книге все меньше и меньше. Какой-то дьявольский словарь сумасшедшего коллекционера слов. Марк доходит до последней исписанной страницы. Слова на ней обрываются, последние из них странно выделяются на общем фоне. Они напечатаны стандартным газетным шрифтом. Марк приглядывается к словам: «лингвистический», «рефлексировать». Противный холодок пробегает по сознанию мужчины. Беспокойство, будто едкий ядовитый газ пропитывает его сознание. Марк хочет закрыть книгу, но не может. К своему ужасу он видит, как по его запястью ползут строчки слов. Символы медленно перебираются на кисть. Они беспорядочно намешаны между собой, газетный шрифт делает их похожими на дождевых червей. Слова переползают на пальцы репортёра, и стекают на страницу книги, добавляясь к сонму текста. Всё больше и больше строчек стекает с пальцев Марка. Слова заполняют страницу, теснятся на ней, толкаются. А мужчина не может их прочитать. Он видит буквы, но не может сложить их в слово. Он смотрит на символы и не помнит, что они значат. Его голова начинает пустеть, слова покидают её, перетекая в проклятый том. Термины, названия, глаголы, описания. Марк забывает как называется его профессия, где он живёт, забывает имена близких и друзей.

— Марк Винтерс. Марк Вин... Марк. Марк! — в панике шепчет репортёр, цепляясь за то малое, что осталось в его памяти, — Ма…

Мужчина замолкает. Из его горла доносится глухой хрип. Последнее слово медленно сползает с его пальцев на страницу книги.

«Марк Винтерс».

Чёрный том выскальзывает из трясущихся рук репортёра и падает на пол с гулким стуком. Мужчина озирается, словно затравленное животное, в его пустых глазах лишь ужас. Взгляд беспорядочно мечется по предметам, в кабинете. Губы дрожат, язык ворочается во рту в попытках выдавить хоть один вразумительный звук. Марк падает на колени, перед раскрытой проклятой книгой. Кабинет старого писателя погружается в тяжелую давящую тишину.

В этой тишине раздается мерный стук каблуков. Молодой мужчина в тяжелом вельветовом халате останавливается перед репортёром. Красивое ровное лицо, тяжелый взгляд тёмных глаз из-под сдвинутых бровей. Мужчина поднимает черный том с тусклыми золотыми страницами и идёт к выходу из кабинета.

— Игорь, будь любезен вызови карету скорой помощи. Нашему гостю стало дурно, — слышится за закрывающейся дверью спокойный ровный голос Владимира Саута.

Тишина жадно смыкается над скорчившимся на полу человеком.