Пожар чувств

Глава 1

Я люблю его. Долго не могла признаться, а этот идиот всё никак не видел в упор моих намёков. Ну почему парни такие слепые? Хотя теперь-то я понимаю: он не слепой. Он просто ждал, пока я дойду до кондиции.

Но сегодня особенный день. Ровно пять лет назад мы впервые встретились. Я тогда бежала по школьному коридору, катастрофически опаздывая на урок, и на полной скорости влетела в него. Сшибла с ног и упала прямо сверху. Мой взгляд ударился в его глаза — господи, какие у него прекрасные, бездонные глаза. Он не разозлился. Молча помог мне встать, бережно отряхнул колени и сам надел на меня съехавшие очки. Поправил дужку, заглянул в самую душу и пошёл по своим делам, не сказав ни слова. Настоящий джентльмен. Только спустя годы я подумала: а почему он вообще оказался в том крыле, где у его класса никогда не было уроков?

Потом были другие «случайности». Я подсаживалась к нему в столовой, караулила у кабинетов, чтобы столкнуться плечами, — а он, глупыш, каждый раз так искренне удивлялся, так тепло улыбался. Одноклассники вовсю лепили из нас парочку, придумывали глупые шутки. Дети, что с них взять. Меня это жутко раздражало, а ему было плевать на чужую болтовню. Мужчина, блин. Он просто позволял мне быть рядом. Напитывал меня своим вниманием, как губку, каплей за каплей.

И вот — пора. Вчера я сама назначила ему встречу возле детской площадки. Одно из моих любимых мест: именно здесь я когда-то впервые решилась задержаться после уроков, чтобы пойти с ним до дома вместе.

Я надела своё лучшее платье. На лице — боевой раскрас, руки подрагивают от адреналина. Я уверена в себе. Я признаюсь ему, и он ответит взаимностью. Наконец-то он будет моим. Полностью.

***

Ну и где он? Сколько можно ждать?!

Он должен был прийти ещё двадцать минут назад. Солнце уже цепляется рваным краем за крыши многоэтажек, вытягивая по земле длинные, уродливые тени. На мне лучшее платье, дорогая косметика, а я стою тут, как дура, посреди пустой песочницы. Вокруг — ни души, только ветер гоняет пожухлый пластиковый пакет.

Его всё нет.

Неужели ему правда всё равно? Не верю. Нет. В груди начинает противно, до тошноты ныть. Сердце сжимается так сильно, словно из него выкачивают кровь шприцем. От одной мысли — что я ему не нужна — внутри образуется жуткая, холодная пустота. Мне кажется, я физически слабею с каждой минутой. Он просто задерживается. Он придёт. Я знаю. Обязан прийти. Ведь если не он, то во мне вообще ничего не останется.

Песок под ногами стал серым, как пепел. Я заставляла себя дышать, но каждый вдох давался с трудом. Мир стремительно терял краски, серея и осыпаясь по краям.

И тогда за моей спиной раздался хруст щебня.

Я резко обернулась. Сердце бешено заколотилось, пытаясь разогнать по венам ледяные остатки жизни. Он стоял под неработающим фонарём, небрежно засунув руки в карманы толстовки. Мой глупыш. Мой джентльмен. На его губах играла всё та же лёгкая, знакомая улыбка, но взгляд...

Это был не тот взгляд. Не тёплый. Пустой. Оценивающий. Сытый. Он смотрел на меня так, как смотрят на праздничный торт со сливками за секунду до того, как вонзить в него ложку.

— Ты ведь понятия не имеешь, сколько мне лет, да? — спросил он тихо. Голос вибрировал, отдаваясь низким гулом где-то в моих рёбрах.

Я хотела ответить, что нам обоим по восемнадцать. Хотела отшутиться. Но слова застряли в горле комом. От него веяло ледяным сквозняком, запахом старых, гниющих библиотечных книг и вековой пыли. Тьма вокруг него сгущалась, впитываясь в силуэт, делая его выше и чужероднее.

— Я вижу, ты наконец созрела, — он вытащил руку из кармана и сделал шаг навстречу.

Его пальцы нежно, почти ласково коснулись моей щеки. И в то же мгновение меня прошила дикая, неестественная судорога. Его кожа была не просто тёплой — она была обжигающе, смертоносно горячей.

Я попыталась отшатнуться, но ноги стали ватными, чужими. Нарядное платье прилипло к мгновенно вспотевшему телу, по лицу потекла тушь. До меня вдруг долетел жуткий, сладковатый запах. Я поняла: это от меня пахнет смертью. Пахнет тленом. Он высасывал саму жизнь.

— Пожалуйста... — прошептала я, чувствуя, как кожа на лице стягивается и горит.

— Тише, — ласково, как засыпающему ребёнку, шепнул он. — Не двигайся. Мне нужно догореть.

Его глаза вспыхнули расплавленным золотом. Тьма вокруг него схлопнулась в одну точку, а затем его тело взорвалось невыносимым, слепящим светом. Кожа пылала, как ядерный реактор. На моей щеке, прямо под его пальцами, кожа пошла белыми складками, сморщилась, как брошенный в огонь полиэтилен, а затем лопнула, обнажая влажное, сочащееся мясо.

Я взвизгнула от нечеловеческой боли — этот звук вырвался из обожжённого горла хриплым сипом. Собрав последние, чудом уцелевшие силы в кулак, я рванулась назад и побежала прочь от песочницы, не разбирая дороги.

А за моей спиной разгоралось упавшее на землю солнце.

И это солнце торжествующе пело.

***

Я бежала, не разбирая дороги, хрипя и захлёбываясь собственным криком. Левая половина лица онемела, превратившись в сплошную, пульсирующую массу боли. Вокруг меня были привычные пятиэтажки спального района, но сейчас они казались чужими, зловещими. Потому что сумерки исчезли.

Его свет настиг меня через секунду.

Он не бежал за мной. Он шёл. Небрежно, прогулочным шагом, засунув руки в карманы, словно мы всё ещё гуляли после уроков. Но каждый его шаг отзывался глухим, утробным шипением. Асфальт под его кедами мгновенно пошёл пузырями, размяк, превращаясь в чёрную, вязкую жижу. В воздухе повис удушливый запах горячего битума.

— Куда же ты, глупышка? — долетел до меня его весёлый, раскатистый голос. Он не кричал, но звук шёл отовсюду сразу, резонируя в стёклах домов. — Мы ведь ещё не договорили!

Свет, исходивший от него, стал невыносимым. Он не просто освещал улицы — он выжигал их. Ночь превратилась в безумный, ядовито-белый полдень. Фонарные столбы позади него начали медленно крениться — металл размягчался от чудовищного жара. Деревья вдоль дороги вспыхивали без огня, просто обугливались и осыпались чёрным пеплом за доли секунды.

Вокруг начался ад. В окнах домов загорались силуэты людей. Перепуганные жильцы выскакивали на балконы, закрывая лица руками от слепящего сияния. Откуда-то из открытых форточек доносились истошные крики, плач детей и бесконечный, панический зуммер телефонных звонков. Люди судорожно пытались дозвониться хоть куда-то — в скорую, в МЧС, в полицию.

— Что это?! Господи, оно горит! Нас бомбят! — орал какой-то мужчина сверху, пока стекло в его лоджии со звоном не треснуло от термического шока.

Мимо меня, визжа тормозами, пронеслась патрульная машина. Полицейские среагировали быстро — видимо, крутились неподалёку. Машина резко развернулась поперёк дороги, преграждая ему путь. Из салона выскочили двое, их силуэты в этом белом сиянии казались чёрными, дёргаными марионетками.

— Стоять! Полиция! — заорал первый, вскидывая табельное. Его напарник, не дожидаясь команды, уже палил в воздух, пытаясь остановить эту тварь хоть чем-то.

Он даже не замедлил шаг. Наоборот, его улыбка стала ещё шире, ещё дразнящее.

А потом раздались выстрелы — раз, другой, третий. Сухие, оглушительные щелчки на фоне гула. Я не видела, попали ли пули в цель. Но он всё шёл. Шёл так же небрежно, засунув руки в карманы, и тогда я поняла: пули просто не долетают. Испепеляются. Исчезают.

В следующее мгновение патрульную машину объяло пламя. Бензобак рванул с глухим хлопком, окутывая полицейских облаком огня, и этот взрыв показался жалкой искрой на фоне того света, что излучал мой «джентльмен».

Полиция, оружие, законы физики — всё это было ничем. Город ничем не мог мне помочь. Никто в мире не мог остановить это существо.

Я бежала дальше по плавящемуся асфальту, чувствуя, как подошвы туфель прилипают к дороге. Тень впереди становилась всё короче и чернее.

Он нагонял. Он не преследовал меня — он просто расширялся, заполняя собой пространство.

Не в силах больше бежать, я упала. Колени ударились о плавящийся асфальт, ладони обожгло, но встать я уже не пыталась. Дикий, животный ужас парализовал волю. Я просто сжалась в комок, ожидая, когда этот белый ад поглотит меня целиком.

Сияние над головой сгустилось. Из него проступил его силуэт — одежда на нём уже превратилась в пепел, но самого пламени это не касалось. Он смотрел на меня без злости, без торжества. В его золотых глазах читалось лишь абсолютное, космическое голодное любопытство. Ему было плевать на ревущие сирены, на горящую полицию, на гибнущий город. Этот мир для него был лишь горстью хвороста.

— Какая ты хрупкая, — тихо произнёс он, и в его голосе прорезались удивлённые, почти детские нотки. — Столько тепла внутри... и так быстро закончилось.

Он опустился на колени прямо в бурлящий асфальт. Его руки, сотканные из чистого света, обняли мои плечи. Наклонившись, он прижался своими пылающими губами к моим.

Поцелуй не был болезненным — боль ушла, сменившись жуткой, опустошающей лёгкостью. Я чувствовала, как вместе с дыханием из меня вытягивают не просто жизнь, а саму мою суть, мою молодость.

И одновременно я видела, как он меняется. Чудовищный, выжигающий кварталы свет начал втягиваться обратно в его тело, сужаясь, прессуясь. Рост его уменьшался. Плечи становились уже. Прямо на моих глазах его черты размывались, стирались, превращаясь в черты маленького, невинного ребёнка. Старая оболочка осыпалась с него серой шелухой, открывая новую, чистую кожу.

Он забирал моё будущее, чтобы соткать из него своё новое «вчера». Завтра полиция будет искать высокого парня в толстовке, а по улицам будет гулять потерявшийся двенадцатилетний мальчик с чистыми, бездонными глазами. Новый феникс, восставший из пепла моей разрушенной жизни.

Когда он отстранился, на остывающем асфальте передо мной сидел ребёнок. Он посмотрел на свои ладошки, забавно наморщил нос, а затем перевёл взгляд на меня. В его глазах не осталось ни капли прежней памяти — только первозданная чистота.

Он поднялся, легко отряхнул испачканные в золе колени и, ни разу не обернувшись на устроенное им пепелище, пошёл прочь, растворяясь в утреннем тумане.

А я осталась лежать.

В зеркало я больше никогда не смотрела.

***

Прошло пятнадцать лет. По паспорту мне тридцать три, но я чувствую себя на девяносто. Кожа иссохла и истончилась до пергамента, суставы ноют в любую погоду, а в волосах уже серебрится седина. Я почти не выхожу из дома. Когда всё же приходится, я надеваю тёмные очки и низко надвигаю капюшон, чтобы не видеть чужих взглядов. И чтобы случайно не поймать своё отражение в витрине.

Я часто сижу у окна и смотрю на улицу. На девушек, которые спешат на свидания. На тех, кто поправляет причёску, глядя в экран телефона. На тех, чьи глаза горят тем самым огнём, который когда-то горел и во мне. Я смотрю на них и думаю: которой из них сейчас улыбается мой глупыш? Которой он поправляет дужку очков? Которую он уже выбрал?

Он где-то там. Всё ещё юный. Всё ещё голодный. Намереваясь жить вечно.

А я сижу здесь. Живой памятник его голоду.