Повернуть время вспять

1

Человек – сам творец своего счастья своей идеи

Давно, слишком давно канула в прошлое та долгая дружба, и та невзаимность, скорее, просто… Просто что? Чёрт его знает. Но мы общались год. Лучший год за всю мою жизнь.

И я много думал о ней. И много думал о себе. И всякий раз я, достигая чего-то в жизни, оборачивался назад, спрашивая себя – а для кого ты всё это делаешь? Точно ли для себя?

Однако, чёрт его, я не знаю. И не знал. До недавних пор.

Мне на днях стукнуло 40. Но в душе я ещё сохранил свежесть, и некий дух, что тянул меня к вечному исследованию мира, не был утерян. Прошло 15 лет с той истории.

Долгих пятнадцать лет. А в голове, в сознании, в самих мыслях образ её никак не хотел выйти из моей памяти. Я слишком хорошо её помнил. И слишком сильно был ей благодарен.

И чувство тоски, раздирающего меня уныния иногда лишало возможности вообще видеть в жизни хоть какой-то смысл. Да, со временем всё уходило. Уходило куда-то в глубины подсознания.

Но почему? Что это за безумие – помнить о ней до сих пор? Я что, сошёл с ума?

Став известным в узких кругах физиком, получив кандидатскую, а затем докторскую степень, я жил идеей фикс. Она звучала ненормально, будто юношеский максимализм, детскость, наивность и прочая хрень меня ещё не покинули.

Словно вся жизнь моя была построена вокруг одной идеи – повернуть время вспять. И сколько ссор у меня бывало с коллегами!

Но всё это лишь причины. Наступило время творить историю, мать твою.

В мой кабинет, каморку на третьем этаже старого университета, что располагалась в конце длинного коридора и была затеряна в веренице прочих дверей, постучались.

– Входите. – Отвлёкся я от проверки студенческих работ.

На пороге объявился молодой парень и, сухо покашляв, поправив тёмные волосы, произнёс:

– Золин Анатолий Юрьевич?

– А что, по виду нельзя понять? Вы кто такой, молодой человек?

– Энтузиаст.

Я недоумевающе оглядел его:

– Точно ли?

Он как-то странно начал:

– Думал, Золин старше. На вид вам не больше тридцати.

– Это называется здоровое питание и умеренное употребление алкоголя.

– Удивительно, что вы ещё не облысели. Больше… – Он наклонился вперёд, карими глазами выискивая что-то в моих волосах: – У вас даже ни одной плеши нет! Просто изумительно…

Что за наглый прохиндяй? Какого чёрта он вообще меня отвлекает?

Сунув руки в карман, он посвистел:

– Вас иногда называют психом. Не так я представлял себе гения. Вы ведь гений?

– Я доктор наук.

– Ага, знаем мы, для чего вы им стали. Вернее, знают-то не все, вообще никто не знает, но я… Кхм.

Я вообще не с вашего университета. – Он вытянул вперёд руку: – Мне уже 25 стукнуло, вот кандидатскую на днях защитил. По физике, разумеется. Сам думал преподавателем стать, но вот, когда писал эту сраную кандидатскую, одну вещь заметил – я ж материал изучал, все дела, и на ваши работы наткнулся.

– Угу. И что дальше?

– Вы немного не в себе, так?

Я закатил глаза:

– Ты либо говоришь по делу, либо проваливаешь, либо помогаешь проверять мне работы студентов. Выбирай.

– Альтруист я, Толь Юрьевич. Помогу вам с проверкой.

– Анатолий Юрьевич.

– Да какая разница, а, Толян?

У меня съехали очки с переносицы. Я даже ничего не успел сказать, как парень выхватил половину стопки и уселся проверять работы не совсем умных студентов.

Хотя, в отличие от коллег, плевать мне было, кто как учится. Я хотел лишь одного. Слишком бессмысленным всё мне казалось. Может, я разочаровался даже не в потере той дружбы, а в самой жизни?

Будто тот молодой я и вовсе не умер. А его силы, энергия и всё остальное управляли мной до сих пор. Может, потому я и выглядел куда моложе своих лет.

Молча я погрузился в работу.

Примерно через полчаса этот незнакомец выкрикнул:

– Закончено!

Я отложил в сторону очередной отчёт по практике:

– Так быстро?

– А чего кота тянуть за…

– И какие вышли баллы? – Сухо перебил я.

– Хреновые, Анатолий Юрьевич.

– Тебя вообще… Ты бы представился хоть.

– А… Точно, извините. – Глаза его загорелись каким-то азартом: – Константин Пельский. Константин Эдуардович Пельский, кандидат физических наук, автор пары десятков научных статей и прочая мутотень по списку. Самоучка, дилетант и просто исследователь. Холост, без своей квартиры, снимаю «апартаменты» на…

– Я не следователь. Мне этого знать не нужно.

– Глаза у вас печальные, Анатолий Юрьевич. Что-то случилось?

– Жизнь.

В немом вопросе он взглянул на меня.

– Жизнь случилась. – Уточнил я.

– А, понятно. Ну бывает.

– Ты можешь меньше говорить, э… Константин Пельский?

– Официальные канцеляризмы. Всегда их ненавидел. Так вы считаете, что время зависит от наблюдателя?

– Вы идиот? – Не со зла воскликнул я.

– Возможно – надо добавить эту оговорку в свой образ. А что такого? – Улыбнулся он.

– Время и относительно потому, что происходит для наблюд… Вы ж физик, твою… Это же 8-й класс, физика… Или какой там класс, не помню. Теория относительности и прочее.

– А, точно! Подзабыл. Ну не зря ведь она теория… Пусть и доказанная. Вы упускаете одну вещь, Анатолий Юрьевич – когда мы говорим о путешествиях во времени, то пытаемся представить перенос себя настоящего в прошлое. Тогда что происходит с настоящим? Вы же не можете исчезнуть из реальности!

Потому вы так долго и бьётесь с решением этой проблемы. Будто хотите каким-то невероятным образом создать туннель пространственно-временного континуума, то есть аля кротовая нора на минималках. Потому вы и псих. Ведь это невозможно.

– Убирайся. – Прохрипел я после недолгого молчания, а в памяти вновь всплыл её облик.

Ну почему я так хорошо помню её? Почему мне с ней было так хорошо? Я просто подросток, запертый в тело умудрённого жизнью доктора каких-то там наук.

Смысл и вправду я давно потерял. Лишь одна безумная идея, эта хрень, хотела, чтобы я вновь оказался там, куда, казалось бы, уже невозможно вернуться.

Я даже специально переехал в другой город, лишь бы из раза в раз, проходя по улицам, на меня не наваливалась гора воспоминаний. Каждый метр земли в том городе был пропитан смыслом – его там было слишком много.

А потому мне, наверное, и казалось, что всё бессмысленно.

Я услышал через помехи воспоминаний:

– Чего ж вы так? Вы разве сами об этом не думали?

– Конечно, думал. Я доктор. Ты планируешь уходить?

– Ну что доктор-то – это понятно.

Казалось, Пельский и не слушал моего требования. Сдвинув брови, я хотел выругаться, но у меня вырвалось лишь:

– Вы, видно, ранние мои работы чит…

– Да. Злой вы человек, Анатолий Юрьевич.

Я удивлённо взглянул на парня – почему он такой весёлый и жизнерадостный? Ещё бы меня ябедой назвал или болваном. Ругательства как у ребёнка в детском саду!

Может, он страдает аутизмом? Или он недоразвит? Глупо вешать на человека ярлык, так его и не узнав. Да и глупо людей делить на развитых и неразвитых.

Я, конечно, доктор, но это вовсе не значит, что я не могу совершить глупость.

– Как раз я и работаю над тем, чтобы понять… Как перенести сознание меня-настоящего в сознание меня-прошлого.

– Ну да… Значит, не учёл. А если не секрет – вам зачем это нужно? Вы, получается, и не хотите увидеть иные эпохи. А так, куда-то вернуться.

– Потому что не могу я так, Кость. – Решил я смягчить его имя до простого: – И говорить ничего не собираюсь.

– То есть вы считаете, что сможете?

– Конечно. Смогу. И хочу это сделать.

– Вы похожи на сумасшедшего. Правда, не так я вас себе представлял. Думал, вы седой, у вас взъерошены волосы, на макушке лысина размером с озеро. Вы в белом халате, бегаете, суетитесь, речь ваша сбивчива, волнительна.

Но вы, Анатолий, чего-то… Всё равно, вы конечно, псих. Но не по виду. А по вашим словам.

– Я это знаю.

– Получается, вы сверхосознанны?

– Немножко.

– Редкий тип передо мной – этико-материалистический идеалист с явной идеей фикс.

– Вы психолог?

– Нет, я физик.

– Вот и заткнитесь, Константин.

После паузы он выдал, будто выносил приговор или декламировал нечто важное:

– У меня есть псевдонаучная теория, что вам поможет. Но при одном условии – вы возьмёте меня с собой.

Странно он выглядел – но я почему-то ему доверял. Какой-то резкий, энергичный, но явно не глупый человек. Тем более в разговоре с ним я ненадолго забыл ту пустоту, что накатывала волнами.

Это просто какой-то парадокс. Почему даже своей первой жены, с которой мы провели три года вместе, я так хорошо не помню? Почему, даже когда я уже был женат, в памяти, из раза в раз, всплывал её облик, из времён, что давно поросли плесенью?

Я не мог этого объяснить. Совсем не мог. Но я знал одно. Даже дружить с ней было хорошо. А если я смогу найти тот момент, где всё повернулось… Я сделаю это. Я, чёрт подери, уничтожу само понятие временной предопределённости.

Ведь я, наверное, способен на это. Должен быть способен. Я разорву саму нить проклятого, никого не щадящего времени.

– Я хочу отправиться на 15 лет назад. Впрочем, мы говорим об этом так, будто уже всё решено. – Сказал я.

– О! Мне тогда было 10 лет. Как раз будет нормально.

– И что вы будете делать?

– Не знаю. Но нам надо встретиться, чтобы проверить это. Как раз до 15 лет я жил в одном соседнем городе.

– ***? – Спросил я.

– Да! Как раз в ***! Как вы только угадали?

– Сам туда направляюсь.

Константин Пельский, скрестив руки, многозначительно облокотился об стол:

– Любопытно… Если вам сорок лет (судя по дате вашего рождения, что указана в вашем профиле на сайте университета), то вы хотите вернуться в 25-летнего себя.

Он сделал паузу, странно, по азартному, улыбаясь, так, что высунулись клыки:

– Что же может ждать молодого парня в городе, который тот по странной причине давно покинул? Что может быть у человека настолько важного, что это нечто важнее даже первой жены… А про вторую я вообще молчу.

Я заскрипел зубами:

– Ты где откопал мою биографию, щенок?

– Ох! Вот видите! Сразу щенком обзываете. Ну, может я и щенок, не спорю. Но вы, доктор, щенок в теле запаренного от жизни человека. Вот серьёзно. Вы пережили два развода, непринятие общества, отвержение, столько видов боли и унижений, а для вас самое важное… Это какая-то девушка из того периода жизни, когда вы были совсем молоды?

Если бы я сам понимал, почему я так зацепился именно за неё! И да… Этот Константин не любил прелюдий. Ему, похоже, нравилось обличать сразу. Но как же он не понимал!

То, что было с ней – это совсем другое. В тот период, самый яркий период моей жизни. Какое мне вообще, чёрт подери, дело до развода, до двух разводов?

И я сам прекрасно понимал этот феномен. А заключается он в простой истине, что я и передал парню:

– Тяжесть зависит не от самого события. А от его восприятия.

Улыбка сошла с лица Константина Пельского:

– Ладно. Понять вас можно. Хороший контраргумент. И честно, не моё это дело. Ну правда. Просто люблю я факты.

– Я заметил. Вот только объясни мне – как ты собрался перенести сознание из меня-настоящего в себя-прошлого? Только посмей сейчас сказать что-то об эзотерике или мистике.

– Ну… Вообще-то наука с этого и начинается.

– С мистики?!

– Не совсем. – Возразил Константин: – Есть у нас философия. Это область вопрошания и созерцания. А есть у нас квантовая физика, многомировая интерпретация, связанная с ней теория Мультивселенной и прочая ерунда.

Вы же доктор, разве вас это никогда не удивляло?

– Что именно? Квантовая физика? Честно, удивляла. Я больше по механике…

– Но хотите провернуть нечто, находящееся на стыке релятивисткой и квантовой физики! И вообще. Я, конечно, не говорю, что вся квантовая физика – бред. Но вы же сами знаете историю!

Философское учение атомизма буквально метафорически описало атом больше чем за 2000 лет до его открытия! Левкипп, если помните… А теория Мультивселенной…

– Тоже знаю. – Пробурчал я: – Лет 150 назад это звучало бы как философская концепция.

– А теперь это уже ближе к науке, пусть не является научным фактом. А психология? Она вообще родилась на стыке разношёрстных областей, одной из которых и является философия.

– И к какому выводу вы хотите меня подвести?

– А к такому, доктор Золин, что философия обречена стать в будущем наукой. Время всё отсеет. И с религией то же самое. И со многим другим.

– Несколько радикально, не думаете?

– Бросьте! Взгляните на историю, и всё поймёте! Это обречено на успех.

– И что вы…

– Потому не сочтите мою теорию за мистерию. Но можете воспринимать её как псевдонауку, не обижусь.

– Нам нужен эксперимент, чтобы это подтвердить.

– Вам нужна она, пусть я не знаю, кто она, но, как видите, предположение моё оказалось правдивым.

Я опустил голову. И в памяти всплыл образ. Как мы идём по улице, заходим в кафе и болтаем.

«Ты что-то себе брать будешь?»

«Да». – Отвечаю я.

Нам принесли хот-доги.

«Знаешь, мне всегда казалось, что ты слишком много тратишь».

«Почему это, а, Толь?»

«Ну, постоянно по кафешкам…»

«Бывает. А ты постоянно куришь. Я ж молчу».

«Можешь не молчать». – Улыбнулся я.

«Могу. Но не хочу».

«А я хочу, но не могу».

«Вот потому ты и дурак».

«А кто тогда ты?»

Она посмотрела на меня и усмехнулась:

«Наверное, дура».

Всё провалилось в небытие. Как… Как я мог помнить каждое её слово? Это ж невозможно… Что с моей памятью… Как… Как я мог это хранить в своём сознании?!

– Извините… Золин! Золин! – Тряс меня за плечо Константин: – Извините, доктор, что напомнил вам. Я иногда бываю слишком наглым идиотом. Я отправлю вам на почту (ту я тоже узнал от сайта) свою теорию, ну, концепцию. Ознакомьтесь с ней.

Я медленно поднял взгляд:

– Хорошо.

Он хлопнул меня по плечу:

– У вас, судя по всему, фотографическая память. Она почти у всех людей такая. Кому-то сложно её развить, кому-то нет. Однако это ключ. Вы только что уже переместились в прошлое.

– Что?! – Вскрикнул я.

Константин Пельский легко усмехнулся (он был уже на пороге):

– Ничего. Почитайте мой бред шизофреника и всё поймёте.

– Ты слишком уничижителен к себе, не кажется?

– Отнюдь. У меня есть смелость сказать, что я дилетант.

– Ты ведь кандидат наук.

– Ну. Я и говорю – дилетант.

Дверь захлопнулась.

И я, кое-как собравшись спокойствия и сил, продолжил проверять отчёты.

2

Ум за разум

Мне не хотелось есть. Я и так сбросил далеко не лишние 10 килограмм за последние пару месяцев. Из среднего телосложение стало худым, прямо как в мои 25.

Теперь я весил столько же, сколько 15 лет назад – 62 килограмма при росте 177 сантиметров.

И вес, между прочим, продолжал падать, хотя я не оставлял спорт и питание. Нервы… Нервы стали съедать меня, когда после стольких лет я так и не подобрался к сути.

Однако после встречи с тем необычным молодым человеком, этим Константином Эдуардовичем Пельским, я воспрянул духом. И теперь ел ещё меньше.

Плевать мне стало на всё. Да и еда – не главное в жизни.

На следующий день после разговора с Константином я уже полностью погрузился в процесс. Сегодня пар у меня не было, а потому я с лёгкой руки открыл почту и скачал на компьютер документ.

Правда, то, что у меня не было занятий, не означает, что я остался в квартире. Наоборот, я поудобнее устроился в своём небольшом кабинете – стол, два кресла, книги по обе стены, кулер с водой и древнее окно, выходящее на тусклый задний двор.

С трепетом я открыл документ, и так, будто каждое слово в нём было правдой, принялся читать.

«Предисловие

Я, конечно, кандидат наук, но этот текст подойдёт разве что тому безумному Юрьевичу… Как его? Анатолию, ну, Золину. Для справки – текст не был написан в состоянии сильного алкогольного опьянения, а является рабочей гипотезой, однако в силу угрозы отправления в дурдом нижеизложенное обозначается законченным и глубоко личным бредом.

Спасибо за понимание».

Я усмехнулся и вникнул в чтение. В документе были представлены различные схемы, а общей длиной тот был в 34 страницы, написанные 12-м шрифтом, и лишь иногда тонна текста прерывалась странными, непонятными схемами.

Для себя я выделил несколько абзацев.

«Верно, что, когда мы что-то вспоминаем, мозг сам заново строит картину самого воспоминания. Это логично с точки зрения нейробиологии, но совершенно странно звучит для меня.

Ведь если память каждый раз заново воссоздаёт воспоминание, как мы объясним зацикленность и живость таких образов при ПТСР, навязчивых мыслях и прочих расстройствах?

А может ли вообще быть такое, что мы не учитываем этим сам феномен подсознательной нашей части?

Ведь воспоминание не просто может воссоздаться, а иногда даже являться более реальным, чем настоящее событие…»

«…Таким образом, выводом из этого может служить концепция погружения нашего сознания. То, что мы не живём прошлым или будущим, а именно настоящим, в силу того что можем заблокировать сигналы подсознательной части нашего мозга».

Я остановился – н-да… Это даже близко не физика. А просто какая-то мистика и психопатия. Зря я повёлся на его обещания. Может, я просто утопающий, что хочет схватиться за любую соломинку, лишь бы повернуть вспять время?

– Почему я тебе доверился, а, Константин? – Прошептал я.

Однако всё же продолжил читать.

«Если время зависит от наблюдателя, оно относительно. Это факт. Но что если мы представим человека как два наблю…»

А я думал, что я ещё сумасшедший. Всё-таки лучше попробовать создать туннель пространственно-временного континуума – да чёрт! Даже чёрную дыру своими руками и то более вероятно сделать, чем читать эти бредни про расщепление сознания на две, мать его, части!

Одно ясно точно – он хороший детектив, интриган и псевдопсихолог, раз так быстро раскусил все мои мотивы. Однако он кто угодно, но даже близко не физик!

Но почему я продолжал это читать?

Снова нахлынула эта щемящая, давящая, просто удушающая бессмысленность. И я, чтобы хоть как-то сбежать от этого ощущения, погрузился в чтение, продолжив с того места, где его и оборвал.

«…человека как два наблюдателя? Тогда всё становится легче. Время перестаёт быть относительным, а становится объективно наблюдаемым. Потому можно сделать прыжок из наблюдающего-я в того я, который наблюдал. Для этого потребуется стимулировать работу нейронов.

При таком переключении произойдёт выброс нейромедиаторов. Возможна гибель до миллиона нейронов при таком резком скачке. Дендриты, антенны, с помощью которых нейроны взаимодействуют друг с другом, притупятся, как тупится нож, из-за чего связь между ними временно будет утеряна.

Появится спутанность сознания.

Для утверждения теории понадобится не просто устройство, переносящее сознание наблюдателя я-настоящего в тело наблюдателя я-прошлого (подробный механизм устройства будет описан на страницах 20-32), но также временно оборвана связь между нейронами.

Чтобы связь между нейронами притупилась (сточились дендриты), потребуется примерно 300 промилле, что эквивалентно 500-750 миллилитрам водки/джина/виски/любого крепкого 40-градусного алкогольного напитка, на усмотрение самого принимающего участие в эксперименте».

– Да это лошадиная доза алкоголя! – Выкрикнул я: – Он что, убить меня хочет?

Я задумался – а сколько я потеряю? В мозгу примерно 90 миллиардов нейронов. При перебросе разрушится один миллион… То есть всего на всего одна девяностомиллионная их часть.

Уверен, стресс убивает больше. А может, и нет. Я не знаю, не нейробиолог я.

Впрочем, помню, как я за неделю после конца той дружбы выпил 14 бутылок водки. Я потом, конечно, восстановился. Чуть не умер от того запоя. Когда ко мне пришла та жуть на четвереньках, я чуть не помер от страха.

Меня тряхануло – стоит, обрубки по колени/локти, лицо бледное, аж белое, наклонившись над кроватью, и смеётся. А зубы широкие, улыбка безумная, глаза на выкате без век, носа нет – будто не лицо, а 2д картинка!

Ух, жуть!

Иногда мозг и такое выдать может. Потому я, наверное, уже 15 лет почти не пью. Так, лишь иногда.

Впрочем, я отвлёкся.

И меня словно током ударило – а какого чёрта я так близко и так серьёзно, без подтверждения со стороны, без проверки фактов, читаю этот бред?

Но потом я дошёл до самой странной части – подробное, объяснённое с точки зрения механики, устройство механизма переноса и его описание. И тогда я удивился. Ведь даже для меня, изучающего это, сама концепция была похожа на какое-то изобретение будущего.

Перед тем, как приступить сверять это изобретение на степень его воплощения в реальности, я прочёл ещё кое-что:

«Я, видно, неверно сформулировал мысль. Для того, чтобы сделать перемещение возможным, нужно притупить/сточить дендриты. Для этого и потребуется указанная доза алкоголя.

Однако я забыл обозначить – это нужно как толчок для переноса. Ведь после успешного переноса в мозгу остановится абсолютна вся связь между нейронами. Антенны всех миллиардов нейронов подтупятся.

Вследствие этого активность мозга будет временно полностью остановлена. Простым языком – испытуемый готов подписать соглашение, что в случае неудачи он навсегда останется овощем, не способным думать. Ну, в целом, как там говорится? – «Я мыслю, следовательно, я существую»?

Если воспринимать в этом контексте, то да, субъект существовать перестанет. На уровне мозговой/мыслительной/сознательной активности».

– Мелкий самонадеянный засранец. – Процедил я: – Даже формулирует как! Не смерть мозга, а остановка дендритов! Декарт хренов!

Но пока я был погружён изучением самого устройства, выписывая страшнейшие для меня самого формулы, ломая этими формулами все мыслимые и немыслимые границы математики и механики, то ненадолго забыл о ней.

Вообще, я умел о ней забывать. Не всегда, но умел.

И всё равно. Я уже давно с математической точностью рассчитал тот момент, куда мог бы вернуться, будь у меня прямо сейчас машина времени. В тот миг, когда всё между нами могло ещё иметь нечто иное… Другой исход.

Как знать – может, если и не те дружеские отношения, возможно, я бы и не стал никогда физиком? Всё равно хотел изначально пойти на юриста. Но к чёрту юристов.

----

Очнулся я в холодном поту, обнаружив, что сжимаю в руке ручку. Я, похоже, провалился в дело, не замечая ничего вокруг себя.

Не ел я с самого утра. Посмотрел на время – два ночи. А я ведь даже не спал!

Я поглядел вокруг – лишь заваленный книгами стол, и стопка… Огромная куча бумаг, в каждой из которых выписана какая-то формула, нарисована схема.

Когда я начал? Я ведь даже не спал! Что со мной, чёрт подери, такое? Хотя, пожалуй, ничего страшного. Лишь одно мучало меня – это то, что я ничего не понимал.

Откинувшись на спинку кресла, я бросил ручку на стол, закинул туда же ноги и закрыл глаза.

А я ведь даже не спал! – В третий раз мысленно повторил я, проваливаясь в город, что стал мне таким… Таким родным.

----

– Я не думаю, что это хорошая идея. – Сказала она.

– Почему же? – Спросил я, усаживаясь на лавочку рядом с ней.

– Потому что у меня уже своя жизнь.

– У тебя всегда была своя жизнь. И я всегда ценил её.

– Вот я тебя не понимаю – ты учиться-то будешь?

Я закрыл глаза – всегда бесило, что она иногда указывает, что мне делать.

– Да не знаю. – Мягко ответил я: – А что?

– Да ничего. Просто… Ты главное не бросай учёбу.

– Хорошо. Постараюсь.

– Я в тебя верю.

– Я в тебя тоже.

– Спасибо.

– Тебе спасибо. – Я огляделся, ощупал своё тело, поднялся со скамейки и посмотрел на деревья, серый девятиэтажный дом, гаражи справа от меня.

Затем я резко обернулся – её уже не было на лавочке.

– Если я сплю. – Спросил я самого себя. – Как я сюда попал? Не помню. Почему я пропустил мимо внимания слова Константина о воспоминаниях?

Нежданно ко мне со стороны гаражей подошёл сам Пельский:

– Я образ.

– Да понимаю я, что ты образ. Напомни мне лучше… Я во сне?

– И да, и нет.

– То есть?

– С точки зрения нейробиологии…

– Без долгих вступлений, прошу.

– Просто пойми – это всё теория. Мозг во время сна чистит воспоминания, так? Ну события всего прошедшего дня. Отсюда такая лёгкость по утрам, понимаете?

Я молча кивнул.

– Но одновременно мозг моделирует воспоминания.

– По твоей логике… Я так зачитался твоей теорией, что даже пропустил, что ты почти в самом начале указал, что любое воспоминание, включая сон, является микропутешествием во времени! Это же безумие! Я такого бреда даже в эзотерике не слышал!

– Так вы увлекались эзотерикой?

– Нет. Это вообще полная чушь.

– Правильно мыслите. Потому моя теория может быть псевдонаучна, но явно не ссылаться на мистерию. Вы метафорически перемещаетесь в прошлое. Потому, чтобы переместить сознание в прошлое полностью, необходимо…

– Я понял. Скоординировать время запуска устройства и само воспоминание, чтобы сознание единым пластом переместилось в наблюдателя меня из прошлого. Но я не понимаю…

– Много нужно будет объяснить, профессор.

– Меня больше удивляет то, почему я вам доверяю.

– Потому что вы утопающий…

– …хватающийся за любую соломинку. Да, ты точно образ, часть меня. Ко мне уже приходила подобная мысль.

– Приходила утром. А сейчас через сон вы буквально интегрируете события всего дня. В том числе и эту мысль. Каждый диалог, каждое озарение, что вы прожили за сутки, перерабатывается прямо в этот миг.

– Так получается, и разговор с тобой – это…

– Да, это ваше сознание переваривает гранит моей псевдонаучной теории.

– Почему вы так заострены на псевдонауке?

– Потому что вы уже исправили формулы для устройства. Вы этого не помните. Слишком сильно погрузились в дело.

– Всё. Не морочь голову. Дай поспать.

– Вы и так спите. Хорошего сна.

Что со мной происходит?

Главное, чтобы ум за разум не зашёл.

И тут я подумал – а если есть ум меня-настоящего и меня-прошлого, что вместе образуют разум…

Я рассмеялся, стоя во дворе дома, оглядываясь то на лавочку, то на серые здания. И смеялся я довольно долго, пока наконец не пролепетал:

– Задача – завести ум за разум. Цель – путешествие во времени. Результат – изменение всей своей жизни.

На секунду я замолчал, глядя на то, как ворон, каркая, уселся на ветвь дерева.

И совсем мрачно добавил:

– Последствия – возможно, другое, совсем другое, будущее.

3

Жизнь осмысленна, когда есть желание жить

Разбудил меня неистово громкий стук в дверь.

Очнувшись, я чуть не упал с кресла, замылено посмотрел на бардак, воцарившийся по всему маленькому кабинету, и, наскоро поднявшись, кинулся прибирать бумаги, заодно выкрикивая:

– Да. Секундочку…

Однако посетитель ожидать не стал и тут же распахнул дверь.

– Мой дядя самых честных правил… Меня не научил к гостям ходить. Извините, Анатолий Юрьевич, просто решил пораньше зайти.

В чёрном костюме с иголочки, Константин Пельский, глядя на наручные часы, будто отчитал меня:

– А, нет. Куда пораньше? 10 утра, чёрт вас раздери, доктор. Почему вы такой соня?

– Замолчите, а то выгоню. Помогите лучше прибраться.

– Ну у вас и вид! Вы что, пили всю ночь?

– Нет. Работал.

Он недоумевающе оглядел кабинет:

– Вы что, новую докторскую пишете?

– Нет. Я прочитал вашу статью… Ну и бред там написан! Вы просто… – Я остановился с охапкой бумаг, пристально глядя на парня: – Ты просто… Воспользовался временем, чтобы…

– Чтобы что? Какая мне выгода дурить вас?

– Я откуда знаю? Я и так один здесь сижу. Меня даже никто не навещает. Потому что и некому меня навещать! Я давно уже псих в глазах многих!

– И для меня в том числе. Называете мою идею псевдонаучной, а сами хотели создать аналог кротовой норы в «домашних условиях»!

– Так ты сам её псевдонаукой и назвал.

– А… Точно. – Константин почесал затылок: – Тогда извините. Не учёл чего-то.

– Так поможешь убраться?

– Да, конечно.

За четверть часа кабинет был прибран. А я заметил за собой, что то чувство бессмысленности почти полностью пропало. Я хотел лишь одного – поскорее попасть в прошлое.

Ведь если и этот шанс будет обречён на провал, я, возможно, уже не смогу так жить. Впрочем, думать обо всём этом я вовсе не хотел. У меня были вопросы… Слишком много вопросов к Константину Пельскому.

– Я хотел спросить… – Уселся я за стол, поправляя стопку бумаг, исписанных формулами: – Как? Как ты так плохо знаешь механику?

– Что? – Парень расположился в кресле напротив, беззаботно раскручиваясь на нём.

– Вот здесь. – Я постучал по стопке: – Все формулы. Переделанные. Тебе будто эти формулы нейросеть писала.

– Вовсе нет.

– А кто тогда?

– Я сам.

– Ты как умудрился кандидатскую получить?

– Но согласитесь, там были и сложные формулировки.

– Да. Очень сложные. У тебя есть две сильнейшие формулы. Я не смог их ни разобрать, ни опровергнуть.

– Чего ж вы ноете тогда? Нормальные формулы. Особенно для такого дилетанта, как я.

Я закатил глаза.

– Кстати. – Добавил Пельский: – Толь, можно называть тебя Золей?

– Чего?!

– Если хотим работать вместе и вдвоём переместиться в прошлое, нужно придумать себе кличку.

– Тебе сколько лет?

– 25.

– А, точно… А по словам и не скажешь. Давненько в детском лагере бывал?

– Ага. А как вы угадали, что я оттуда привычку взял? Ладно, вы немного злой и токсичный. Потому называть вас буду Золой.

– Золин. – Проскрежетал я.

– Хорошо, Зола.

– Тогда будешь… – Я вдруг вошёл в азарт, то чудное ощущение, что не помню, когда вообще испытывал: – Будешь Пилой.

– Почему?

– Потому что Пельский.

– Мне не нравится.

– Тогда я Золин, а ты Пельский. Договорились?

– Хорошо.

Наконец я мог приступить к делу:

– Насчёт устройства разберёмся потом. Мне важно знать… Если в нас одновременно существует два наблюдателя…

Чёрт, о чём я вообще говорил? Со стороны просто разговор двух умалишённых. Два наблюдателя! Да это же обыкновенное раздвоение личности!

Константин Эдуардович (слишком официально для такого странного учёного) постучал пальцами по столу:

– В этом и смысл, доктор. Здесь всё довольно сложно. Если мы говорим о перемещении метафорическом, то да… Можно сказать так. Но мы говорим о перемещении полном.

– Там есть несколько несостыковок. И самое важное, что я хотел спросить – почему… Как я пойму, если всё сработает, переместился я в настоящее прошлое или в прошлое внутри своего сознания? То есть как отличить мета-перемещение от реального?

Слишком сильно я влился в его теорию. Надеюсь, он не сведёт меня с катушек окончательно.

Сам Пельский, кстати, впервые за долгое время напрягся, поджимая кулак к подбородку и прикусывая нижнюю губу.

В таком состоянии он провёл долго, я и сам даже не вспомнил бы, насколько долго. И тут я припомнил ещё кое-что.

– У меня ж сегодня две лекции!

Константин вышел из раздумий:

– Разве? А, верно. Я смотрел ваше расписание. Вам бы помыться, Анатолий Юрьевич. – Он поглядел на ручные часы: – 10:42. У вас лекция в другом корпусе, кабинет 124.

– Спасибо. – Буркнул я, вскакивая с места.

И нехотя я в тот же миг обернулся к Константину:

– Можете остаться здесь.

– Да, конечно… Я подумаю над вашими словами. И да… Вы, наверное, забыли…

– О чём? – Я уже успел прошагать к самой двери.

Пельский снова глянул на часы и вертанулся в кресле так, чтобы оказаться лицом ко мне:

– Сейчас уже 10:45. Лекция началась в 10:40. Идти вам полкилометра. Если бегом – успеете до 10:55. А то потом вас съест заживо деканат или ректор – это уже на усмотрение университета.

Молча кивнув, я ринулся с места, как гончий.

В аудиторию я вошёл ровно в 10 часов 54 минуты и 32 секунды.

– Успел. – Только и прошептал я, оглядывая студентов.

----

Когда я после первой лекции (та кончилась в 12:20) вышел на обед, то обнаружил в столовой того корпуса, где располагался мой кабинет, Пельского. Он уминал за обе щеки какую-то рульку.

– О! Нежданная встреча. – Прочавкал он.

– В каком это смысле – нежданная? – Я поставил поднос на стол, усаживаясь напротив: – Ты на кого мой кабинет оставил?

Константин, серьёзно поглядев на меня, прожевал еду и вдруг рассмеялся:

– Видели бы вы себя! Такой суровый!

Я предпочёл молчание.

– Да нужен ваш кабинет кому-нибудь?

– Безответственный болван.

– А вы – токсичный человек, Анатолий Юрьевич.

– Угу… – А что дальше? Ты нашёл ответ на мой вопрос?

Кандидат наук ковырнул вилкой еду, лепя из картофельного пюре смайлик, совсем как дитя в детском саду, а затем посмотрел пристально на меня:

– Я понятия не имею!

– Но… – Ложка так и выпала из моих рук.

Даже не знаю – я больше недоумевал с него или, наоборот, злился?

– Всё сводится к тому, что мы не сможем это определить. Представьте – мы вдвоём садимся в кресло, к нашим рукам подключают так называемые рукава.

– Рукава устройства?

– Ну да. Я ж всё описал в том документе. Устройство состоит из двух рукавов, цилиндров, что крепятся на обе руки, проводов, что идут к ним, и маленькой пластины, что крепится к спинке кресла аккурат возле затылка.

– Ага… А дальше?

Смогу ли я вернуть её? Правильно ли математически рассчитал точку отчёта? А что, если я ошибся? Я вспомнил тот город, те долгие разговоры, ту дружбу и тщетную попытку сохранить хотя бы эту связь.

И город *** вновь расплылся яркими проспектами, закоулками, местом, где я провёл лучшее время в своей жизни. И бессмысленность… Давящая пустота надавила на грудь, что-то обожгла где-то внутри.

Чаша смысла наполнилась до краёв и перелилась, из-за чего опустела. Вновь – только зияющий холод.

– С вами всё в порядке?

– Нет.

– Ну, бывает. Так вот, доктор – предположим, мы уже создали это устройство… Как его назовём, кстати?

– ПВВ – повернуть время вспять. – Выдал я.

Пельский откинулся на спинку кресла, потирая подбородок:

– Кхм… Ни одной гласной.

– Как – ни одной гласной? – Взбудоражился я: – ПЭВЭВЭ.

– Ну, так бы и сказали сразу. Так вот, Золин – допустим, этот ваш ПВВ готов. Мы садимся на кресла в вашем кабинете, бесцеремонно пользуясь университетским, считай государственным, электричеством, и нас выбрасывает в прошлое.

Какая-то компания студентов обернулась на нас как на больных. А я, заметив их жест, повертел кулаком. Молодые люди тут же отвернулись.

– А сознание меня-наблюдателя-прошлого? – Спросил я.

– Ну… Оно меняется. В этом и суть. Сознание вашего-прошлого входит в атрофированный мозг вашего настоящего 40-летнего тела, и не испытывает ничего. Для вашего наблюдателя «я-прошлое» это будет как мимолётный сон.

– То есть просто темнота?

– Да. И всё. Вы даже не вспомните этого. Тут же парадокс времени, понимаете? Если вы сделаете что-то в прошлом, вы-настоящий при возвращении будете об этом помнить.

– А нельзя навсегда остаться в прошлом?

– Увы, нет. Но раз вы хотите совершить кардинальное событие, и оно завершится успехом, наблюдатель вашего я-прошлого переместится в своё тело, и всё будет двигаться уже по инерции. У него будет поначалу лёгкое недоумение, в плане – «а как так случилось?» или нечто подобное.

– Я даже предполагаю, как можно это провернуть без пробелов в памяти.

– Как же, Золин?

– Перенестись в будущее, то есть в настоящее, во время поцелуя.

– Так у вас с ней даже ничего не было? Я думал, там всё замудрён…

Я, даже не заметив, как, дал пощёчину этому идиоту.

На нас тут же обернулись почти все. Пельский, потрогав рассаднившуюся скулу, лишь ухмыльнулся:

– Понял, не буду продолжать.

Внимание, направленное на нас, так же быстро пропало.

– Так вот. И тогда получится, что сознание меня-прошлого сразу окажется в точке перехода и изменения реальности. – Заключил я.

– Логично. Однако моё изобретение…

– Наше. Я переделал формулы… Но мне всё равно кажется это не особо возможным.

– Ладно, наше изобретение… Имеет одну ловушку.

– Кто бы сомневался!

– Злой вы чел…

– Несчастный ребёнок.

– Не я хочу вернуть любовь 15-летней давности.

Мне ничего иного и не осталось, как переключить тему:

– Эту ловушку уже описал я, так?

– Да. И я о ней почему-то не задумался. Есть второй исход. Когда мы включим ПВВ, вполне вероятно, что мы просто метафорически переместимся в прошлое.

– То есть в некий сон?

– Именно. А так как наш мозг умная штука, мы даже не поймём, образ это или нет. Вот допустим есть я, а есть образ меня в вашем сознании. И когда мы погрузимся, может произойти странная вещь, если случится второй сценарий.

– Ты представишь меня как образ, и не сможешь отличить меня как проекцию от меня как реального…

– А вы тоже самое сделаете со мной.

– Какова вероятность второго сценария?

– То есть мета-путешествия, а не настоящего?

– Да.

– Не знаю. Тут зависит от того, насколько сильно мы сможем порвать дендриты. Если удастся разломать все «антенны», они потом восстановятся. Но если останется хотя бы сто тысяч дендритов, то вероятность второго сценария резко повышена.

– То есть надо максимально притупить связь между нейронами?

– Да. В идеале – сократить до 10 тысяч.

– Но в мозгу 90 миллиардов нейронов! И все они соединены этими антеннами, так?

– Угу. Да, верно.

– Мы же просто убьём мозг!

– Возможно. Это третий сценарий.

– Какой?

– Смерть.

Люди вдруг засуетились, побежали на выход из столовой. Константин посмотрел на часы:

– 13:10. Через 10 минут у вас лекция. Я вернусь в кабинет.

– Получается… Это обмен телами? – Выдавил я, полностью погружённый в теорию.

– Если просто – то да. В случае сценария №1 два ваших наблюдателя (я-прошлое и я-будущее) меняются телами. Для того, как я и говорил, нужно временное выключение мозга. Чтобы вы-прошлый не натворили делов.

– А другие сценарии?

– Ну… Второй перемещает вас метафорически в область вас-прошлого.

Я так и не притронулся к обеду. Лекция была в том же корпусе, а потому я хотел выслушать всю эту чушь.

4

Кузница идеи

– То есть?

– То есть, то есть! Толь, ну не глупите!

– Я Анатолий!

– А я Константин, представьте? – Так вот… В вашем сознании прямо сейчас существуете вы-настоящий.

– А я и не знал. Изумительно. Оказывается, я-настоящий обладаю сознанием себя-настоящего. Ну нихрена себе, вот открытие-то!

– Не получается у вас сарказм, доктор.

– А у тебя – внятно излагать матчасть.

Он вскинул брови:

– О, так вы называете мою псевдонауку матчастью! Это уже прогресс. Так вот…

– Хватит говорить «так вот».

– А что мне ещё говорить?

– Будь разнообразнее.

– Ладно… Скажу прямо – ваш разум сейчас это вы-настоящий в метафизическом и физическом смысле + вы-прошлый в метафизическом смысле.

Следовательно, вы-прошлый это вы-прошлый в метафизическом и физическом смысле + вы-настоящий в метафизическом… Отбросим физическую грань – она остаётся дотоле неизменной.

– Стоп… Ты хочешь сказать, что я-прошлый может метафизически видеть меня-настоящего?!

– Ну да. Так же как вы – себя прошлого. Правда, связь более тонкая. Она проявляется в эффекте Манделы, дежавю, резких совпадениях, деталях, интуиции.

Связь же вашего настоящего с вашим прошлым проявляется посредством воспоминаний. Это куда более очевидная вещь.

Физическое воплощение вашего я-прошлого или я-настоящего это объективная реальность и конкретное тело.

И тут я хочу объяснить подробно сценарий №1.

– Это просто… Так запутано.

– Ничего сложного, доктор. – Пельский отпил компот, да так прихлёбывая им, будто не умел пить: – Метафизические состояния переносятся, вернее, меняются друг с другом. Метафизика – следовательно, само сознание.

– По такой логике во мне прямо сейчас живёт сознание меня-прошлого и меня-будущего!

– Ну да. Так и есть. Обмен сознания посредством входа в объективную реальность друг друга.

– Подожди… А мысли, чувства…

– Тут всё намешано. Часть ваших мыслей, чувств, принципов ограничены как физическим, так и метафизическим воплощением.

– То есть метафизические наблюдатели я-настоящее и я-прошлое сейчас меняются с метафизическими наблюдателями я-настоящее и я-прошлое из прошлого?

– Да. Но нет. Но да.

– Чего?

Я всерьёз подумал – а не сошёл ли Константин с ума? Вернее – не безумец ли он?

– Это не одни и те же состояния. Да, звучат они одинаково. Но метафизическое я-прошлое в вашем прошлом и метафизическое я-прошлое в вашем настоящем – две абсолютно разные вещи.

А потому мы переносим, для полного вхождения, именно что метафизическое ваше-настоящее и меняем его с метафизическим ваше-прошлое.

– То есть остаётся я-прошлое и я-настоящее как физические, объективные реальности…

– Угу. При этом ваше физическое настоящее будет иметь метафизических наблюдателей я-прошлое и я-прошлое, что могут слиться и образовать единое я-прошлое, но мы этого не допустим за счёт отключения мозга.

– А в прошлое переместится метафизическое я-настоящее…

– Из-за чего в физическом я-прошлом и будет оба ваших метафизических наблюдателя из одного континуума времени, а в вашем настоящем – то же самое, но с двумя наблюдателя я-прошлое.

– Насколько я понял… В нашем мире, где бы мы ни жили, всегда существует две метафизики нашего я – прошлое и настоящее?

– Конечно же. Причём метафизика вашего прошлого о настоящем – это, условно, дежавю.

– А метафизика меня настоящего о настоящем – большая часть моих мыслей и принципов.

– Да. Всё так. Отсюда настоящего о прошлом – воспоминания, а прошлое о прошлом – большая часть, как вы и сказали, принципов и мыслей.

– Ни черта не… Не понимаю.

Константин Эдуардович Пельский похлопал глазами:

– Знаете, я напишу внятную формулу. А пока – идите на пару. Вы опоздали уже на… – Он вновь оттянул рукава пиджака, чтобы посмотреть время: – 13:30. Вы припоздали на 10 минут. У вас ровно 5 минут.

Не помня себя, ломая голову над словами парня, я отправился на лекцию.

----

Когда же я вернулся в свой кабинет, там уже сидел Константин. Кивнув мне, он вытянул со стола какую-то бумажку. И я вчитался в неё:

Отложив бумагу в сторону, я взглянул на Пельского:

– Теперь всё понятней. Куда понятнее. Но остаётся один вопрос.

– Какой же?

– Сценарий №2…

– Его я уже объяснил. Да и не требует он столь сложных конструкций.

– А сценарий №3?

– Ну. Там тоже всё понятно – смерть мозга, доктор. Вот вам и всё.

– Какого хрена всё так опасно?

– Потому что по-другому никак.

– Почему ты хочешь вернуться в тело себя-десятилетнего?

– Я и не хочу. Вернее, хочу, но просто потому, что так вышло. Поверьте мне – будь выбор за мной, я бы лучше переместился на пять лет назад.

– А разве… Ты боишься, что два метафизических я-прошлых, пребывая в настоящем, сольются в одно единое сознание. Потому мозг и должен быть временно атрофирован, так?

– Ага.

– Однако…

– Не будет такой же огромной проблемой то, что два метафизических я-настоящих, пребывая в прошлом, сольются в одно сознание? Да. Есть такой вопрос.

– И как он разрешается?

Парень вытянул ещё один листок, указывая на длиннющую формулу:

– Не больше двух месяцев, как я высчитал. А если точнее, мы должны пробыть там не больше 60 дней.

– Как мало!

– Вы рассчитали момент, в который хотели бы вернуться?

– Да. 18-е февраля ****-го года.

– Отлично.

– Сколько времени займёт работа?

– Месяц. Не больше.

– Мне нужно чем-нибудь помочь вам?

– Нет, Золин. Ничего не надо.

Мы замолкли. Я, пройдя к креслу, рухнул в него и, скрестив пальцы, откинулся на спинке.

По щеке скатились слёзы.

– Наконец-то…

А пустота… Пустота отступила. Я её победил. Мы её победили. Не решением, а делом, самой идеей.

И для чего я только жил все эти годы идеей фикс? Или, может, это и не был некий пунктик в моём сознании, может, то было оправданное стремление? Почему я обречён страдать от своих поступков?

Почему мы обречены страдать от своих поступков?

Однако теперь я могу всё исправить. Раз и навсегда.

Я и не заметил, как Константин Пельский, распрощавшись, ушёл. Мне только и оставалось, что глядеть на свой кабинет, награды, диплом, что висел у меня на стене как у какого-то коуча.

Смотря на эти кипы бумаг, сотни учебников и папок, диссертации, труды и статьи, некоторые из которых я так и не решился показать публике, я глубоко выдохнул.

– Возможно, мне теперь и не суждено стать физиком. Кем же я тогда буду?

Какая-то странная, даже пугающая, теплота разлилась по всему телу.

----

Прошло ровно три недели. Три долгих недели в дискуссиях с Пельским мы приходили к синтезу его идей и их воплощений в реальности через исправленные мной формулы. Я даже успел побывать в его съёмной квартире.

Единственный вопрос, что я задал, переступая порог его жилища, глядя на панорамное окно, под которым расстилался весь город, звучал так:

– Чёрт… Откуда у тебя столько денег?

– Секреты фирмы лучше попридержать за зубами. – Рассмеялся Константин, похлопывая меня по плечу: – Вот так всё вышло. Это, между прочим, благодаря моей работе.

– Какой?

– Я интриган. Ну, немного. Дурю людей. Иногда.

Повисла долгая пауза. Я кое-как прошипел:

– И меня тоже?

– Увы, вас нет. Не так я людей дурю. Да и вообще, по правде, никого я не обманываю. Просто подрабатываю на полставки аля профессором. А остальные деньги беру у богатых родителей. И да. Вы прям поверили, что я какой-то мошенник?

– Нет, но…

– Приступим. Я попросил отца, чтобы он заказал все необходимые запчасти. Мы перенесём их в ваш кабинет.

В просторной гостиной справа, возле роскошного дивана, стояли внушительный ящик и чёрный здоровый чемодан.

– И как они поместятся в мою каморку? – Возмутился я.

– Ничего, влезут. Формулы готовы. Почти всё устроено. За нами будет наблюдать один мой знакомый, доктор исторических наук Валенов Глеб Григорьевич.

– Как история вяжется с физикой?

– Так же, как физика вяжется с историей. – А если говорить начистоту, то никак. Потому он и будет сторонним наблюдателем. Договор о неразглашении он подписал.

– Кто ваш отец? И какой, нахрен, договор о неразглашении? Мы что, агенты службы безопасности?

– А это я оставлю за скобками. Фирма не…

Я махнул рукой:

– Ясно.

– Что же вам… – Пельский заскрипел, поднимая ящик: – Ясно?

– Да так… Уже ничего. – Я выдвинулся следом, кое-как схватив здоровенный чемодан.

Кряхтя, мы добрались до лифта, с облегчением ставя груз на пол.

– В этом чемодане что, кирпичи, что ли?

Выпрямляя спину, ко мне обернулся Константин:

– Почти.

– Что значит почти? Что там?

– Провода, материнские платы, разные механизмы, аля сайфай-примочки, включая проектор нового поколения, аналоги чипов, что вживляются в мозг инвалидам для того, чтобы они могли разговаривать (ну как разговаривать, управлять импульсами мозга для того, чтобы посредством текста обличать импульсы в буквы, а те в слова), и немного осмия.

– Осмия?! Зачем?

– Лучшие детали должны быть изготовлены из осмия.

– А почему такие большие размеры… У ящика и чемодана?

Мы наконец спустились с 26-го этажа, на коем и располагалась квартира Константина. Кое-как мы дотащили всё необходимое до грузового такси, а сами принялись ждать троллейбус.

Коллега – теперь буду называть его так – в конце концов ответил на мой вопрос:

– Ну, чтобы замаскировать. Куча слоёв упаковки. На деле объём куда меньше. Нам же надо это как-то в университет пронести.

– Это космические деньги.

– Да. От того и удивительно, как вы в одиночку хотел перепрыгнуть пространственно-временной континуум.

– Постоянно будешь мне об этом напоминать? Моя идея до сих пор поадекватнее твоей звучит!

– Зато моя более реализуема.

– Если ты мажор, то да.

– Ну да, я мажор. И дилетант. Бывает и такое, Анатолий Юрьевич.

Он ехидно усмехнулся.

К остановке подъехал, разгудевшись, троллейбус.

5

На смену тоски зачастую приходит нерешительность

Ещё через 1,5 недели мы закончили работу над ПВВ.

Правда, эти 10 дней выдались довольно-таки тяжелыми – совмещая одну работу с другой, я, всякий раз допоздна оставаясь в своём кабинете (жил я в нём уже 2 недели, да и кому нужна была моя каморка, если в неё не заглядывала даже уборщица?), рассчитывал сложнейшие уравнения.

Вернее, я их уже давно рассчитал, просто сверял их, заодно следуя инструкциям Пельского по сборке устройства.

В один момент я подобрался к той формуле, что у Константина была обозначена как расчёт пребывания в прошлом – 60 дней, как он и сказал.

Но какие переменные он учитывал! Время, энергию, какое-то релятивистское уравнение и ещё что-то… Я так и не понял.

– Ну и чёрт с ней. – Махнул рукой я, переключая внимание на ПВВ.

Прошёл ровно 31 день с начала нашей работы. Под вечер этого последнего дня перед прыжком ко мне заявился не только Пельский, но и его коллега – доктор исторических наук Валенов, худой мужчина лет сорока, в тёмной рубашке с блестящим на уголке воротника значком и таких же тёмных брюках.

– Глеб Григорьевич, рад познакомиться. – Кивнул я, пожимая руку учёному.

А тот же, оглядев два кресла, что мы оборудовали для перемещения, обошёл их и облокотился прямо об стол:

– Мне Константин ничего не рассказал.

– Вы разве не договорились заранее? – Удивился я.

– Нет. – Улыбнулся Пельский.

Ну что за кретин? Он правда как ребёнок!

– Однако зная вас, профессор Золин… – Исподлобья поглядел на меня Валенов, сверкая серо-зелёными глазами: – Вы пытаетесь сделать то, что мы...

– Со всем уважением, Глеб Григорьевич – вы тут, в этом всём. – Я многозначительно постучал кулаком по лбу.

Историк усмехнулся. Константин молчал. А я выдохнул:

– Что вы хотели сказать?

– Это то, что я думаю? – Огляделся доктор.

Вперёд выступил Пельский:

– Так и есть! Проклятая машина времени, вы представляете? Будете наблюдателем. Простите, что не сказал вам сразу, но… Вы бы и не пришли, так?

Валенов покачал головой:

– Что он с вами сделал? Знаю я этого Анатолия Юрьевича… Ты его статьи хоть читал? Наивный молодняк! Он что тебе наплёл?

Он говорил так, будто меня, самого Анатолия Юрьевича, в этом помещении и не было.

– Это я сделал.

– Вы?!

– Ну да, я. – Продолжил Константин: – А кто ж ещё? Вы, что ли? Я даже не собираюсь излагать вам свою теорию. Всё равно не поймёте. Просто наблюдайте за нами. Если мы не очнёмся через час-полтора после запуска… Подождите ещё полчаса-час.

– А… А потом?

– Потом – если мы так и не вернулись, покиньте университет. Я не зря провёл вас через чёрный ход. Здесь слепая зона камер – кабинет Золина расположен в конце захудалого коридора, куда даже уборщик не добирается.

– Точно… Выхожу с кабинета и сразу налево, по запасной лестнице.

– Угу, доктор Валенов. Так и есть.

С тяжелым выдохом приподнявшись, Глеб Григорьевич посмотрел то на меня, то на парня:

– Больные вы. И даже не пытайтесь мне всё это рассказать. Я вас всё равно слушать не буду.

– И не собирались. – Прохрипел я.

– Тянет вас в прошлое, так, Анатолий Юрьевич?

– А вы – не суйте нос не в своё дело, Валенов.

– Только вот в какое прошлое вас тянет, а? – Он зашагал по кабинету, оглядывая стеллажи, усеянные книгами и папками: – Может, древний Египет? Или Вторая мировая? Берлинский конгресс, когда Европа одним документом разделила Африку на куски?

А может, в период Монгольской империи, когда та захватила почти всю Евразию?

Я недвусмысленно похлопал в ладоши:

– Браво, браво, доктор! Я уже понял, что вы историк. Правда, говорили вы самые очевидные вещи. Я все эти факты знал ещё в школе. Не думал, что вы, историки, такие пустословы.

– Джон Тайтор.

– Что?

– Джон Тайтор, самый известный «путешественник во времени». – Демонстративно показав кавычки, уточнил Глеб Григорьевич: – Нулевые годы, он объявляется на каком-то форуме и будто предсказывает будущее.

– И что?

– Да ничего. Просто так, к слову. Ему-то я не верю, этому Тайтору, да и информации о нём почти нет. А вот теперь передо мной два представителя дурдома. Причём именно что пациенты.

– Скепсис неоправдан.

– Тогда скажите мне, почему вы вообще так заострились на этой теме путешествий? Посчитали себя богом?

– А даже если так, что с того?

– Время не прощает ошибок. А история не терпит сослагательного наклонения.

– Каждый историк говорит о сослагательном наклонении своей науки! А физика… Физика – это наука. Реальная, с формулами и механиками, область, способная проникать куда угодно.

– Вы слишком полагаетесь на физику.

– А вы – на исторический ракурс.

– Ну я же историк.

– А я физик.

– Однако это не определяет ни меня, ни вас как людей. Извините, Золин. Видно, я в своё время слишком увлёкся чтением ваших статей о прохождении пространственно-временного континуума.

– Вы их читали?!

– Ну да. Все читали. Много кто. Над вами, знаете, много кто смеялся. И что удивительно – половина из этих учёных до сих пор кандидаты, а вы стали доктором наук всего через 5 лет после того, как защитили кандидатс…

– У меня нет времени на разглагольствования. Вы будете наблюдать за нами?

Поджав губы, Валенов кивнул:

– Да.

На подлокотниках кресел лежали эти самые рукава-цилиндры, частично сделанные из осмия, а частично – из микросхем. На самой же спинке в области затылка располагалась плата, что действовала как чип, что стимулировал выброс нейромедиаторов.

Мы уселись в кресла. Пока Глеб Григорьевич молчал, так и не решаясь разводить демагогию, Пельский произнёс, протягивая мне бутыль виски:

– Нам нужно знать, что будет.

– Вы должны ответить на этот вопрос.

– А я не знаю. Нам нужна проверка. Задайте мне вопрос, касающийся вашего секрета. Если произойдёт сценарий №2, мы поймём, что общаемся с проекциями.

Отпив из бутыли столько, сколько смог, поморщившись, я посмотрел на провода, ведущие к компьютеру, а оттуда куда-то к бесперебойному источнику питания, что напрямую подключался к сети самого корпуса университета.

Пустота вдруг сдавила меня. И, отпив ещё, я спросил:

– Как её звали?

– Я не знаю. Но да. Вы явно ответите на этот вопрос. Или не ответите.

– Однако как мы решим, образ это или нет? Вдруг, твоё подсознание просто смоделирует ответ на основе тысяч…

– Здесь есть один секрет. Я к нему подобрался, но сознательно говорить не буду. Главное – осознание этого секрета может хреново сказаться на мне. Но пока этот секрет, этот ход мыслей у меня, у вас больше шансов определить, какой именно сценарий произошёл. Таким образом, даже если я окажусь в симуляции, вы сами вполне можете оказаться в реальности прошлого.

– То есть я сам должен буду додуматься?

– Именно. Адрес мой помните?

– Странно будет, если я заявлюсь к 10-летнему пацану…

– Ничего странного. Я буду на своей любимой детской площадке.

– Нам вливать алкоголь насильно?

– Можно. Но большими дозами. Я уже не могу пить этот джин… – Возмутился Константин Пельский, подзывая Валенова.

Историк разлил и виски, и джин по 300-миллимитровым стаканам:

– Странное у вас перемещение во времени, надо сказать.

– Помолчи и делай. Пожалуйста. – Фыркнул Константин, надевая рукава и прижимаясь к спинке кресла так, чтобы чип легко кольнул его затылок.

Пожав плечами, Глеб Григорьевич сначала схватил и так запрокинутую голову Пельского и влил туда стакан обжигающего алкоголя, а затем сделал то же самое и со мной.

Конечно, мы пили не целиком, а большими глотками. Но как же это было противно! Ещё и больно! Всё горло обжигало… Пить без закуски. Нас обоих потянуло опорожнить желудок.

– Я не знаю, что здесь происходит. И выяснять не хочу. Но и звонить куда надо не буду. Мне даже… Интересно, что вы такое вытворяете.

– Ещё. – Бледный, задыхающийся Пельский кивнул на бутылку: – Даже если буду кричать, брыкаться, Валенов, залейте в меня насильно этот треклятый джин. До дна. И сделайте то же самое с Золиным, с его бутылкой. А затем нажмите на переключатель вон там, на столе, возле похожего на компьютер водородного мазера.

Валенов вскинул брови:

– Я… Что значит водородный мазер?

– Особый вид квантовых резонаторов.

– Это ж атомная энергетика или что-то такое…

– Ну да.

– Вы что, террористы-смертники? Зачем вам такая колоссальная мощность?!

– Резонаторы накапливают энергию, а не… Со всем уважением, вы не физик. Заткнитесь и делайте то, что вам говорят. Я же обещал заплатить вам денег.

Так вот почему этот нахальный сукин сын такой спокойный даже после всех этих слов о перемещении во времени! – Я посмотрел на чуть поджатую спину профессора, что выхватывал со стола бутылку джина.

Сцена была омерзительной – Валенов насильно влил в дрожащего словно в конвульсиях Константина весь остаток алкоголя. Кристальный обжигающий напиток, временами не успевая попадать в горло, растекался по губам и дальше, на пиджак и рубашку Пельского.

То же самое через пару минут произошло и со мной. В один момент я подумал, что умру. Алкоголь ударил в мозг, захотелось опорожнить всё, что можно.

– Вопрос! Я забыл… Задать вам вопрос. – Пробурчал парень, когда уже отчётливо раздался треск переключателя, а по телу прошёл странный лёгкий импульс, будто провели низковольтное излучение: – Зачем я пришёл к вам и рассказал об… устройстве?

– Я бы и так рано или поздно спросил у тебя об…

Так и не успев понять, что произошло, я провалился во тьму.

А потом всё прояснилось. И я вдруг осознал, что несколько минут просто был в темноте, даже не осознавая, что со мной происходит. Но сейчас стало светлее.

Мы всё рассчитали? Точно тот день?

----

Очнулся я резко, как под холодной водой. Огляделся.

Быть не может… Чёрт подери, быть не может… Невозможно! Он гений! Величайший гений! Как он смог… Я тебе не верил. Прости, прости меня, Пельский!

Я приоткрыл глаза, ощупывая своё молодое 25-летнее тело. Посмотрел вокруг – лавочка, площадка, серые дома. А справа от меня раздался голос. Настоящий, знакомый, голос:

– Всё в порядке, Толь?

Я медленно повернулся. Сердце встало. А потом заколотилось:

– Да, конечно.

– А я бы так не сказала. Ты какой-то печальный, не думаешь?

– Совсем нет.

– Вот… Так и живёшь, и думаешь – что тебя ждёт впереди? Живёшь и думаешь, думаешь и живёшь. И не можешь выбрать что-нибудь одно, понимаешь? Хочется быть такой… Но не хочется быть другой.

– Хочется жить?

Она улыбнулась – глаза её схлопнулись. Раз и два. Зелёные её глаза. Морщинки возле рта показались на секунду от улыбки, волосы, каштановые завихреватые волосы, развевались от порывов лёгкого ветерка.

– Дурак ты! Конечно, я хочу жить. Кто ж не хочет? Просто трудно это бывает.

– Да. Трудно, не спорю. Так оно и есть.

– А ты прям-таки много знаешь! – Толкнула она меня в плечо.

– Нет, вовсе нет.

Она вопросительно посмотрела на меня:

– Вот ты… Ты вообще собираешься учиться?

– Конечно, собираюсь.

– А по тебе что-то не видно.

– И такое может быть.

– Помнишь, как ты мне говорил, что…

Она задумалась, а потом нежданно выдала:

– …Что ты думаешь обо мне. Помнишь? И сказал, что я слишком сильно парюсь насчёт этого… Как его?

– Жизни. От этого много и страдаешь.

– Я? Страдаю?

Да, и такое бывало. Не мог же я вспомнить этого! Помню, в тот раз я решил смягчить углы. Но сейчас я их смягчать намерен не был. Нужно было отвечать честно.

И что значит нужно?

У меня ведь даже не было продумано стратегии.

Как же ярко сверкало солнце! Солнце, такое яркое, чёрт его раздери, освещающее всё вокруг, ставя на округу тот самый тёплый жёлтый фильтр, через который я всегда и смотрел на мир.

Всегда смотрел. Но 15 лет назад фильтр этот пропал.

– Да… Наверное. – Подтвердил я, выходя из мыслей: – Может, так и есть. Взваливаешь на себя слишком много.

– А ты слишком безответственный. Я вот вообще не понимаю – как можно говорить одно, а делать… Совершенно другое? Вот что ты всем вокруг говорил?

– Что выучусь на права.

– А что сделал?

– Отучился половину времени и бросил.

– Потратив столько денег!

– Да знаю я. Не напоминай.

– И не собираюсь.

– Но напомнила.

– Всё… Прости. – Улыбнулась она: – А какой ответ на твой вопрос?

– Вопрос? Разве я задавал вопрос?

– Ты спросил, хочется ли мне жить. Я ответила… А вдруг ответ неправильный?

Она вновь рассмеялась. Да… Странноватые у неё бывали шутки. И всё равно. Всё равно она мне нравилась. Настолько, что я послал на три хороших древних буквы само время.

– Тебе нужно просто жить.

– Легко сказать! Вот ты же так умеешь, да?

– Умел… Пока не пришла… – Я осёкся – мне сейчас не 40, а 25! А потому я продолжил: – Вернее, умею, понимаешь? Умею я жить. И точка.

– И насколько хорошо у тебя это получается?

– Не я судья. Пусть другие скажут.

– Ладно… Все эти философствования, конечно, полезны, но лучше будет пойти и чего-нибудь поесть. Ты чего-то совсем исхудал.

– Это всё время.

– Какое время?

– Неважно. – Я поднялся с лавочки: – Так куда пойдём?

– Может, туда, куда в прошлый раз?

– Или найдём новое место?

– Не знаю. Ты решай.

И я решил найти новое место. И пока проходил вместе с ней по площадке, я нежданно широко раскрыл глаза.

В песочнице, играясь с ковшиком, на меня глядел мальчик. Мальчик с глазами Константина Пельского.

Она стукнула меня в плечо:

– Что, детей похищаешь?

– Конечно. – Улыбнулся я.

Долго я так часто не улыбался. И, посмотрев то на мальчика, то на неё, разрываясь между желанием установить факт реальности или просто пробыть вместе с ней, пусть это даже будет иллюзией, я, почувствовав, как от меня что-то отрывают, сказал, отходя немного в кусты:

– Это мой племянник.

– Ты же живёшь в 2-х километрах отсюда.

– Да… Но я совсем забыл. У моего старшего брата сын есть. И он здесь живёт. Не веришь? Смотри! – Я посмотрел по сторонам, вдруг крикнув: – Костя!

С песочницы тут же поднялся мальчуган, но, так и не поняв, кто ему кричал, сел обратно.

– Бедный Костя. – Проворчала она, и лицо её едва заметно подёрнулось в лёгкой улыбке.

– Ничего. Дяди всегда троллят племянников.

Ухмыльнувшись, она наклонила голову и прищурила глаза:

– Я подожду тебя вон там. – Она показала двумя пальцами то в глаза себе, то направляя жест ко мне: – Слежу за тобой в оба. Если похитишь – дай знать. Я тоже такое люблю.

Усмехнувшись, она отошла метров на 50. А я наклонился к мальчику. Он как-то чудно глядел на меня, будто не понимая, что происходит.

– Ты Костя?

– Ага. А вам что нужно, дядя?

– Ты помнишь, как мы здесь оказались?

– Неа. Я вообще с вами нигде не оказывался.

– У тебя есть какая-то инструкция? Ну… Помнишь вопрос? Вопрос, что ты мне задавал?

Костя Пельский посмотрел на меня с примесью страха – лопатка выпала из его рук.

6

Реальность или иллюзия?

– Твоего папу зовут Эдик, Эдуард?

– Его зовут папа Эдди.

Эдди! Ну и придумают же! – Я робко осмотрелся по сторонам. Положение, в котором я находился, явно могло привлечь её внимание. А к тому же подозрение самих правоохранительных органов.

Представьте – какой-то парень разговаривает с незнакомым ему десятилетним мальчишкой!

Нужно было скорее заканчивать этот диалог.

– Машина времени. Помнишь?

Костя посмотрел на меня с примесью удивления:

– Дядь, ты чего мне пытаешься залить?

– Ты откуда такой самостоятельный?

– Оттуда! – Он указал на небо: – Меня аист с неба принёс. А вас, дядя, видно в капусте нашли. Причём не первой свежести кочан был, раз такой дурачок вылез.

Медленно я отступил назад, невольно трогаясь с довольно умной для его лет шутки. Прямо такой же умной, как… Меня окатила волна холодного пота. И, пока я подходил обратно к ней, я вспомнил вопрос Константина.

«Зачем я пришёл к вам и рассказал об устройстве?»

Однако тут же, завидев её, я забыл об этом. Потом выясню.

Меня тряхануло во второй раз.

Песочница, открытые лица, солнце, зелёные деревья…

Стоял сентябрь. Сентябрь ***^-го, а не ****-го года! А дружба окончится в марте…

Я переместился в дату на полгода раньше!

Возможно, произошёл сбой, и Константин очнётся здесь только 18-го февраля.

А если я останусь здесь… Если я останусь здесь, то рискую… Не рискую. Всё уже сбылось. Без помощи Пельского… Хотя… Меня же автоматически вышвырнет через два месяца, разве нет?

Не хочу разбираться в этих временных перипетиях.

Мне хотелось хотя бы обнять её. Но пока я не мог.

– Долго что-то ты с ним. Что сказал ему?

– Да он шутки шутить любить. Хороший сорванец. Я ему подарил кое-что.

– Да? И что же?

– Значок пионера.

– Мы вроде никогда пионерами не были.

– Знаю. Это моего отца.

– У… Понятно. – Она как-то безразлично поглядела кругом, ноги её вдруг пошатнулись, но она не упала, а лишь возмутилась: – Я устала! Сколько нам ещё идти до этого нового места?

– Потерпи немного. Сейчас дойдём.

И мы шли. А потом меня потянуло о чём-то болтать:

– Вот кота моего знаешь?

– У тебя есть кот? – Удивлённо выдохнула она.

– Ага. Такой белый, толстый… Вернее, кость у него широкая. Постоянно ходит по округе да с собаками дерётся.

– Мило… У меня пёсик есть.

Да, я знаю, Даш. Корги, будто помесь лайки и таксы. Постоянно на меня смотрел. Облизывался. Я даже гулял с ним, когда у тебя завал по учёбе был, ты разве не помнишь?

Она не помнила. Разумеется, не помнила. Ведь этого ещё не произошло. А почему? Причина ясна. Меня закинуло слишком назад. А может, проблема в том, что я в голове забыл представить образ того, куда хотел переместиться.

– Его зовут Граф. Не знаю, почему Граф. Просто Граф. И он постоянно по утрам меня будит. Приходится постоянно кровать за ним поправлять.

Конечно, Граф. Ещё бы его звали не Граф. А потом ты переименовала его в Лорда. А, насчёт этого…

– Граф – звучит благородно.

– А как ещё-то? Он же королевский корги.

– Я его не видел, но можно, буду называть его Лордом?

– Почему Лордом?

– Потому что… Звучит солиднее.

– Странные у тебя понятия о графах и лордах.

Я добродушно, совсем не со зла, закатил глаза:

– Вообще-то лорд выше графа.

– Разве?

– Вернее, граф и есть лорд. Как говорится, не все лорды – графы, но все графы – лорды.

– И откуда ты это знаешь?

– Во времена, когда ещё не был дурнем…

Она снова чуть коснулась моего плеча, усмехаясь:

– Не будь дураком, учись давай!

А потом мы гуляли… И гуляли долго. Болтали почти обо всём на свете. А о чём ещё можно говорить двум хорошим друзьям? Потому что в начале была лишь тёплая привязанность.

А после, спустя столько месяцев общения, из этого чувства выросла привязанность ещё более глубокая. Та, что немногие путают со спокойствием, и что называется любовью.

Впрочем, это произойдёт не в столь далёком будущем. Вернее, со мной уже произошло. Но в реальной жизни, в настоящем, ещё не изменённом прошлом я проникся к ней романтикой лишь на 9-й или 10-й месяц общения и постоянных прогулок.

Однако сейчас сознание молодого меня заперто в теле меня чуть постаревшего в старом университете совсем иного города.

А потому я уже любил её. Здесь и сейчас.

Но вдруг я внутри своего сознания? Что лучше? Красивая иллюзия или убогая реальность?

Однако с чего мы решили, что реальность всегда убога, а иллюзия всегда прекрасна? Может, всё в точности наоборот?

***

Она поковыряла вилкой в тарелке, медленно выдохнула, и я внезапно понял, что стал воспринимать её в другом свете. И вдруг проскочила мысль. Мысль, что ни разу не приходила ко мне за 15 лет.

А вдруг она полюбила меня до того, как я – её? А потом… Чёрт подери. Я не смогу вычислить данные этого уравнения.

– Хочется жить одной жизнью, а ты живёшь другой.

– Тогда живи так, как ты хочешь жить.

– А может, я попросту так не могу? – Возразила она, поджимая губы.

А я ведь даже ни разу не обнимал её, когда она плакала. Может, потому, уже потом, когда во мне взыграли чувства, я так и… Не надо всё подвергать чёртовому анализу.

Она вдруг заплакала.

И я, неожиданно для самого себя, вскочил с места, тронулся её плеча и погладил:

– Что случилось?

– Жизнь… Наверное, жизнь случилась. – Оттирая слёзы, пролепетала она.

Я больше не допущу всех этих глупых ошибок. Каким я был идиотом! Столько лет тосковал по ней, а сам и не заметил, что делал… Но ничего. Сейчас, когда телом молодого меня управляет умудрённое жизнью сознание, я могу не ошибаться.

И я, сев рядом, обнял её.

А она, уткнувшись лицом в моё плечо, всё говорила:

– Ты хочешь быть к людям добрее. Но у тебя не получается.

– Конечно, не получится. Если всё время заставлять себя это делать.

– Но иногда… Иногда бывает, что я…

– Я просто не умею слушать других людей.

– Да. Да, так оно и бывает.

Я всегда был слишком мягок, слишком прямолинеен. Слишком бесконфликтен. Слишком-слишком стерилен. Вот что я понял, чёрт его раздери.

– Как мне жить свою жизнь?

– А ты думаешь, я живу свою?

Она чуть отстранилась, посмотрела на меня:

– Толь. Не прикалывайся. Конечно, живёшь.

Я просто кивнул:

– Да. Может, и так.

Она сказала:

– Прости… Я не это… А может, и это имела ввиду. Не знаю.

– Я понимаю, Даш.

Окончательно успокоившись, она оттёрла слёзы. И, сказав:

– Спасибо.

Замолкла.

А я пересел вновь в кресло напротив неё. И начал совсем по лёгкому:

– Знаешь, а ведь это не так сложно. Не надо никуда сбегать. Просто делай то, что хочешь.

– Будто я этого не знаю.

– Ну…

– Это ж очевидно. Тут другое…

– И в чём же это другое заключается?

– Честно? Я не знаю.

Мы долго ещё гуляли. А потом разошлись.

И я, совсем воодушевлённый, полный сил, закурил сигарету.

Это была лучшая сигарета в моей жизни.

И, пожалуй, лучший вечер в том числе.

Лучший день, мать его.

----

Обнаружив в одежде студенческий билет, я, даже не вспоминая, где располагается общага, дошёл до неё.

– Сленг у меня изменился. Язык. – Прошептал я, вышагивая по коридору: – Видно, влияние физического воплощения реальности.

Как Пельский и писал в таблице, – продолжил уже в мыслях я: – часть физического я-той-реальности, где сейчас пребываю, оставляет лёгкий след сознания.

Та самая остаточная часть принципов и даже языка, на котором я разговариваю. Вернее, язык-то тот же. Сленг несколько другой. Но меня радовало другое. И огорчало одновременно.

Это то, как всё тепло с ней вышло.

И то, как я сам, оказывается, холоден мог к ней быть.

Второе я осознал, лишь оказавшись в прошлом.

А прошлое всегда искажено нашим восприятием. Да и настоящее, наверное, тоже.

Однако пугало меня ещё кое-что.

Я чужой тут. Лишь разговоры с ней могли смягчить это ощущение отчуждения и чужеродности.

Дойдя до комнаты, я вынул с кармана брюк ключ. И завалился внутрь. Так, чтобы не шуметь. Максимально тихо забрался на второй этаж кровати и, сняв только джинсы и кофту, уснул.

----

Разбудил меня стук в окно.

Первое, что я обнаружил – все сожители уже свалили на пары.

Напялив джинсы и кофту, я выглянул в окно. И так и замер на месте. Снизу, смотря на меня пристально глубоко, стоял Костя. Он и швырял камушки в окно.

Я даже не мог назвать его Константином – он был слишком молод.

Наскоро я выскочил из общаги и прошуршал к пацану.

– Прошуршал… – Пробормотал я, вспоминая ставший чужим мне язык.

Константин Эдуардович, а вернее, 10-летний пацан, стоял возле меня:

– Я не знаю, что происходит, дядя. У меня какие-то странные вещи. Я одновременно живу жизнь и вспоминаю её.

– Ты помнишь наше перемещение?

– Нет, дядя.

– Как ты меня нашёл? Больше 2-х километров до твоего дома! Ты не мог ведь знать, где я живу, так?

– Меня вело воспоминание. Слово проплыло, дядя. – Костя закрыл глаза, взъерошивая чернющие, будто более тёмные, чем у него 25-летнего, волосы: – В-О-С-П-О-М-И-Н-А-Н-И-Е.

Меня как током прошибло. Отшатнувшись, я упал в грязь.

– Дядя, что с вами?

– Ну конечно! Конечно, но как?

– Что как?

– Здесь, в прошлом, у тебя, Костя… Послушай меня. У тебя, Костя, три я!

– Что?

– Всё перемешалось. У тебя здесь физическое я-прошлое, и два метафизических я-прошлых – само детское сознание и воспоминания! Но для тебя воспоминания, то есть я-прошлое…

Мальчик похлопал глазами. А меня тряхнуло ещё раз – я даже не собирался подниматься с земли:

– Ну конечно! То, что для 25-летнего тебя воспоминания, для тебя как минимум настоящее, а ещё лучше – будущее! Всё произошло наоборот! Одно твоё метафизическое я-прошлое, то, что основное сознание, должно было оказаться в настоящем, а… Как так случилось?

То есть… – Подумал я: – В настоящей реальности теперь, в отключенном мозгу Пельского, существует одновременно три его-настоящих.

– У нас есть четыре метафизических я. Одни пусть будут основные. – Начал я так, будто всерьёз полагал, что 10-летний пацан это поймёт: – Это метафизическое-я настоящее в настоящем и метафизическое я-прошлое в прошлом – это основные, то есть сами сознания.

И есть побочные метафизические-я. В настоящем это я-прошлое в виде воспоминаний, а в прошлом это я-настоящее в виде интуиции, дежавю и прочей чуши.

Получается, местами поменялись побочные метафизические-я. То есть вместо воспоминаний теперь дежавю и прочие чувства более обострены. И так же наоборот с самими воспоминаниями.

– И что это значит, дядя? И почему я помню вас, но уже в очках, более старого?

– Это твои воспоминания о будущем. Напрягись. Помнишь, как мы садились в машину времени? – Сказал я, поднимаясь с грязи – благо, испачкался я совсем немного.

– Не вижу никакой машины. Только человека, похожего на моего папу, постаревшего вас и какого-то хмурого дядю с щетиной и жёлтым значком на рубашке.

– Это не твой папа. Это взрослый ты.

У мальчика полились слёзы:

– Что происходит, дядя? Я сошёл с ума? Кто вы такой?

Я опустил руки тому на плечи:

– Спокойно, Кость. Всё хорошо. Хочешь поесть?

– Да.

Когда мы шли в направлении одной закусочной (знал я все места наизусть), то, раздумав, что да как, попытался успокоить мальчика:

– Ты ж понимаешь, что если будешь говорить о машине времени, нас заберут плохие дяденьки?

Он закивал головой, но скорее непонимающе.

Я остановился, опустился на колени и потрепал Костю по волосам:

– Спокойно. Просто будь спокойней. Всё хорошо, понимаешь?

– Угу.

– Я учитель.

– Правда?

– Ну, почти. Я руководитель… Эээ… Кружка робототехники. И мы создаём робота под названием машина времени.

Костя вдруг нахмурился, хватаясь за голову:

– Два кресла и много молний. Это она?

– Да. – Отступил я на пару шагов назад.

– Вы мне врёте. Она называется ПВВ – «повернуть время вспять». Я сам это спросил у вас. Я правда стану таким большим? А я сильный?

– Возможно. Я с тобой ни разу не дрался. Потому не знаю.

Мальчик раскрыл глаза:

– А мы будем хорошими друзьями?

7

Ну а дружба начинается с… улыбки?

Поднявшись, я мягко улыбнулся, направляясь дальше:

– Не знаю. Зависит от того, как нам выбраться отсюда.

– Куда нам можно выбраться? – Поплёлся он следом за мной.

– Не знаю. Где твои родители?

– Ты уже три раза сказал «не знаю».

– А что?

– Будь разнообразней. – Упрекнул Костя.

Меня пробрало странное чувство. Ощущение дежавю. Да, конечно, наверное, что-то подобное уже было сказано.

Мальчуган опять закрыл глаза:

– Чертежи… Большой я всё написал… Я сижу за каким-то прозрачным М-О-Н-И-Т-О-Р-О-М, напоминающим что-то… Это современные компьютеры?

– Не припомню прозрачных мониторов. Полностью?

– Угу. Как воздух. И я почему-то взрослый.

– Ну это я понял.

– Нет. Я прям очень-очень взрослый. У меня нет пуза, но волосяных Ф-О-Л-И-К-У-Л на голове мало. Что значит фоликул? Не говори. Я уже знаю. Но плохо.

Меня вновь прошибло. Я всё понял.

– Если долго оставаться тут, чувство дежавю может идти всё дальше в прошлое. Ведь побочные метафизические-я остались на своих местах!

Но если вместо дежавю, как у меня, у тебя, Кость… У тебя воспоминания… То они будут идти всё дальше в будущее, до самой твоей…

– Моей что?

Я сглотнул:

– Неважно.

Повисла пауза. Оборвал молчание сам мальчик:

– А как вас зовут, дядя… Я помню, как вас зовут! Вы дядя Толя! Можно назвать вас Золой?

Я буркнул:

– Ты что в настоящем, что в прошлом ребёнок.

– Чего?

– Да ничего. Пошли, говорю. Если родители спросят, где был, скажи, на кружке робототехники у профессора Золина.

– Чёт вы не особо похожи на профессора.

– Ну, я им стану… Или не стану. Плевать мне уже.

– Всё ради неё?

Хотел я спросить, как он это узнал, но, всё поняв, буркнул:

– Да. Всё ради неё.

– Или ради себя? Чтобы заглушить боль?

– Ты недавно с пелёнок вылез. Откуда в тебе столько придирчивости?

– А разве это неправда? Почему взрослые такие глупые? Нравится человек – сказал. Не нравится работа – ушёл. Хочешь делать – делай. Не хочешь – не делай.

– Мы боимся получить отказ при признании. Боимся, что не сможем обеспечить себя (а у некоторых есть семьи, так что ещё и родных), если нас вышвырнут с работы.

Боимся делать, что хотим, или нам не хватает на это времени. А делаем то, что не хотим, потому что нам не хватает денег.

– Так получается, все дяди и тёти – трусы, погрязшие в пучине собственных несбыточных надежд, из раза в раз старающиеся всё исправить, но пока ими движет не интерес к жизни, а голод к тому, что давно является утраченной иллюзией, они никогда не смогут насладиться моментом и обрести счастье здесь и сейчас.

Я встал на месте как вкопанный. Обернулся к Косте:

– Ты точно меня не дуришь? Может, ты переместился?

– Я просто учусь читать. Меня сейчас захватило воспоминание – рядом торт, свечи в форме цифр «55». Я совсем взрослый, но встаю легко – пуза у меня до сих пор нет. Или не было.

И я читаю этот Т-О-С-Т. Он звучал вот так: «Про Т-Р-У-С-О-В и Н-Е-С-Б-Ы-Т-О-Ч-Н-Ы-Е мечты». Я его так назвал.

– Но ты прочёл его без единой запинки!

– Может, я Т-В-О-Р-Ч-Е-С-К-А-Я личность?

– Чёрт с тобой. Нашёлся гений. Пошли давай.

– Я помню, что спросил при В-С-Т-Р-Е-Ч-Е, гений ли вы. А вы сказали, что какой-то доктор …аук или …ук. Доктор-паук? Вы супергерой?

Внезапно для самого себя я рассмеялся:

– Доктор-паук?

– Ну, что-то похожее…

Я даже не стал его поправлять. А просто купил ему пирожков и, строго наказав, чтобы он сообщал куда меньше своим родителям, отправился на учёбу.

Я пропустил целых 1,5 пары.

Да и нахрен их…

«Учись получше» – Вспомнил я, и всё же отправился в корпус.

Любопытно, она бы сильно удивилась, зная, что я угробил на науку лучшие годы своей жизни?

----

Мы встретились ещё раз через неделю.

– Как ты? – Она поправила свитер – сиреневый свитер. Она всегда носила его. Особенно когда стояли такие деньки, как сейчас, в начале сентября. Ещё не до конца сырые, но и не полные солнцем.

И странное ощущение.

Может, я до этого его не испытывал?

Такой прилив щемящего и убаюкивающего спокойствия. А вдруг я просто пленник собственного разума?

Это не играет роли.

«Я хочу быть с тобой» – чуть не вырвалось у меня.

А сам чуть не забыл, что наша дружба даже толком и не начиналась. Сколько мы общались? Полгода? Полгода на данный момент. Даже чуть меньше. Месяца четыре?

Н-да… Я ведь уже прожил всю нашу дружбу! Но сейчас всё приходится делать по новой.

– Почему я не переместился в февраль? – Спросил я.

Она улыбнулась:

– Это когда мы пересеклись на парах?

Я кивнул, удивляясь с того, как всё так совпало:

– Да.

– И к чему тебе упоминать этот день?

– Да просто так.

– Знаю я твоё просто! Ты на учёбу хоть ходишь?

– Как придётся.

– Смотри мне – как придётся.

Я посмотрел на неё и серьёзно сказал:

– Наверное, я стану доктором наук.

Она посмотрела на меня, пожалуй, так же серьёзно, как я на неё, а потом рассмеялась, лишь легонько дотрагиваясь плеча:

– Вот давай без этого! Хорошо? Я в тебя, конечно, верю. Но ты лучше посмотри, что под ногами.

– Фантазии тоже хороши.

– Ну-ну! Так и проживёшь всю жизнь в фантазиях.

– Может, ты и права.

Мы замолчали. И я вдруг спросил:

– А ты как?

– Что?

– Ты спросила, как я, а я сказал что-то про февраль… А ты как? Всё хорошо?

– Знаешь… – Она поправила волосы, отворачиваясь куда-то в сторону улицы: – Мне лучше. Просто проблем много. У каждого они свои.

– Да, понимаю.

– А потому что надо просто… Наверное, надо просто жить. Как ты и сказал. Но как это сделать?

– Я-то откуда знаю?

Она в немом удивлении уставилась на меня:

– Что значит – ты откуда знаешь?

– А то и значит… Я может, сам так жить не умею.

– Умеешь.

– Не умею.

– Вот не нагоняй на себя! Не беси!

– Бесить чем?

– Ничем. Извини. Просто бесит, когда люди нагоняют на себя. Аж хочется по морде зарядить.

Странный покой. Даже язык мой. Язык мой, сложных уравнений и заковыристых формул, теории, которые я строил о разрыве континуума пространства-времени, лекции, что я читал часами наизусть…

Вся эта тяжесть, весь этот груз сложнейших заученных и внедрённых формул… Всё это куда-то уходило.

– О чём задумался?

– О лёгкости. Наверное, чтобы просто жить, надо легче ко всему относиться.

– То есть быть несерьёзным?

– Ну почему сразу так? – Возразил я, но не нашёл, что добавить.

Даша вопросительно наклонила голову, взглянула на меня, моргая, и глаза её горели каким-то чудным любопытством.

Реальность ли… Сколько раз можно задавать себе этот вопрос?! Может, уже хватит?! Но её… Эту чуть наклоненную голову, улыбку, странность жестов, её излюбленную манеру постоянно опускать именно левую руку туда, где она сидит, будь то кресло или лавочка.

Сотни жестов, десятки выражений одного и того же лица всплыли, и я понял, насколько давно по-настоящему не вспоминал о ней.

– Так что?

– Дурак я. Мне откуда знать? Свести бы счёты с универом, а там как пойдёт.

– Ну… С универом правда счёты сведи.

– Угу. А ты?

– У меня всё в порядке. Держусь. Наверное, ты не знаешь, как быть легче, так?

– Да. Наверняка так. Но знаю, с кого брать пример.

– С тебя?

Я неловко опустил голову:

– Ага, конечно. Я про Лорда.

– Ты когда успел его Лордом назвать?

– Когда мы виделись с тобой в прошлый раз.

– И что же?

– То же. Лучше Лорд, чем Граф. Бери с него пример.

Наклонив голову, она тихо посмеялась:

– Ну да. Верно. Гениальный пример.

– Уникальный.

----

Прошёл ровно месяц – мы виделись раз в неделю. И постепенно в душу ко мне закрадывался странный покой. А слова мои… Мои слова, выражения, чувства, сами мысли – всё становилось каким-то призрачным, и я не понимал, что захватывает меня больше – прошлое или то настоящее, что теперь кажется даже не будущим, а так, чудным сном?

Когда наступил октябрь, я сидел на паре по физике. И каким глупым мне показался профессор! Получается, я не до конца слился с прошлым собой.

– Таким образом, движение заряженных частиц в магнит…

Кандидат физических наук был прерван – в аудиторию, постучавшись и не дождавшись согласия, вплыл мужчина лет 30-ти с каким-то маленьким пацаном.

И как же мужчина этот был похож на 25-летнего Пельского! Вернее, сам Константин был похож на него.

Всё зависло у меня перед глазами. Вскочив с места, я ринулся к профессору. В этот же момент Эдуард Пельский спросил, глядя то на физика, то на сына:

– Извините, где можно найти профессора Золина?

– Пр… Профессора Золина?! – Сдержав улыбку, спросил физик.

Я взял за руку преподавателя, прошептал тому:

– Умоляю вас, скажите, что это я.

Он наклонился ко мне:

– Я знаю, что это ты. Так и скажу – студент группы 034-5 Анатолий Юрьевич Золин.

– Да нет же! Иначе мне конец.

– Что вы тут устроили?

– Молю вас.

– Вы что, знакомы с ними?

– Да. Я просто хотел создать кружок роботехники. Соврите им.

– Не терплю лжи.

Я посмотрел на него – седовласый полноватый мужчина с яростно-пробирающими глазами.

Нет, взятки он не возьмёт – зарою себя ещё глубже. Что же мне, чёрт подери, делать?

Я хлопнул физика по плечу – у того округлились глаза – и обернулся к Пельским:

– Это я.

Мои одногруппники молчали – ни разу с ними особо и не общался. И всё же некоторые студенты с параллельных групп, как и с моей, заржали в голос.

Пельский-старший подошёл ко мне, пожал руку.

Такая же прохладно-тёплая, как у Константина!

– Очень рад. Но что это за заминка? И почему вы тут? Вы же… Вы же студент, не так ли?

– Нет.

Физик взвизгнул:

– Да, он студент.

Эдуард сжал мою руку до хруста, едва заметно улыбаясь:

– О чём вы разговаривали с моим сыном?

– О разном.

– Хм… Интересно. Студент, притворяющийся профессором, разговаривает о чём-то с моим единственным сыном.

Почему я не подумал о том, что Костя не появлялся целый месяц? Наверное, его посадили на домашний арест или просто отец не выпускал его никуда, кроме школы.

Чёрт, мать его. Чёрт!

Он сжал мою руку ещё сильнее, так, что я кое-как сдержался, чтобы не скорчиться от боли.

– Спасибо, профессор. – Обратился отец Кости к физику: – Мы, пожалуй, пойдём.

И он с силой потянул меня за собой.

А я даже не сопротивлялся – лишь оглянулся на аудиторию – студенты, столько лиц, ошеломлённый преподаватель и доска, испещрённая формулами.

Мы вышли на улицу.

Костя ничего не говорил – молча плёлся следом за нами.

– О чём ты говорил с моим сыном? – Повторил Эдуард.

– О… роботе. Долго объяснять, мы назвали его «Машина времени». Весьма иронич…

Через секунду я сплёвывал собственную кровь.

– Повторюсь. До того, как ударю тебя ещё раз. О чём ты говорил с ним? Какие нахер воспоминания? О будущем? – Он наклонился ко мне, глаза его играли огнём, по лицу скатывался холодный пот: – Я слышал, что он бормочет во сне!

Мой сын описал мои же похороны! И, по его словам, они случились, когда ему исполнилось 40! Я что, умру в 65? – Он напряжённо рассмеялся: – Ну нет, конечно, нет!

Это бред… Я не верю вам. Что вы хотели от моего сына? Что вы ему вкачали? Что ты, падла, сделал с моим сыном?

Я не успел увернуться.

Второй удар пришёлся в живот. Я рухнул на колени. Третий – по челюсти, и вот я уже валялся на земле.

– Папа! Папа! Не трогай его! – Закричал вдруг Костя – его маленькое тело заслонило меня от кулака Эдуарда.

Я же в край растерялся. Ничего не понимал.

– Вы хотите знать правду? – Спросил я.

Пельский схватил меня за воротник, приподнимая с бульвара:

– Да. Хочу. Представь себе? Сейчас поймаю бобик, и тебя быстро под решётку упекут. Сумасшедший? Психопат? Кто ты, чёрт, такой?

Мальчуган схватил отца за руку:

– Он – путешественник во времени! Отстань от него. Я сам переместился. Мои воспоминания поменялись местами с моим чувством дежавю, интуицией.

Эдуард молчал – по лицу катились слёзы – отпустив меня, он рухнул наземь, царапая себе щёки:

– Мой сын… Мой единственный сын сошёл с ума…

Давно я не слышал такого душераздирающего вопля. Он был полон горя и такой неистовой ненависти, что я испугался за собственную жизнь.

А она… Я не могу уйти без неё.

Он меня убьёт. Он сошёл с ума. Думает, что я что-то сделал с его ребёнком. С его сыном. Надо бежать. Я не смогу ему всего объяснить.

Но с ней… С ней у меня просто дружба. Я не могу бросить всё. Потому что она этого не сделает. А один я никуда не уеду.

Пельский-старший рухнул на спину.

Медленно я подошёл к тому, протянул руку:

– В будущем я доктор физических наук Золин. Но я изменю это чёртово будущее. Знаю, вы меня…

– Заткнись!

– …вы меня выслушайте. А потом решайте, что со мной делать. Только не трогайте меня.

8

Оправдание или правда?

Костя молчал. Он сидел на коленях перед отцом, гладил того по волосам:

– Папа. Папа! Эдди, что с тобой? Что случилось? Ты не доверяешь дяде Толе?

Эдуард молчал.

Я огляделся – мы стояли на заднем дворе университета, за какими-то гаражами. На лице старшего Пельского застыло… Безразличие. Полное, тотальное безразличие.

И как смог короче я рассказал ему всю историю.

Он продолжал молчать.

Тогда я посмотрел на него и сказал:

– Задайте мне вопрос.

– Сумасшедший…

– Задай мне вопрос, идиот.

– Идиот?

– О, расшевелил тебя. Задавай вопрос.

Он приподнялся с места, кое-как прошагал ко мне, посмотрел красными глазами:

– Раз ты доктор. Дословно расскажи мне хотя бы одну свою докторскую.

– У меня и была всего одна докторская.

– О чём?

– О кротовых норах. Я вывел формулу, с помощью которой можно симулировать туннель пространственно-временного континуума. По сути, теоретически обосновал возможность создания искусственной кротовой норы.

И бился над этим много лет. Докторскую мне выдали, хоть и признали, что «отсебятина» портит работу.

А ваш сын заявился ко мне недавно. И хочу сказать – вы воспитали хорошего человека. Пусть он и дурной – ведёт себя как ребёнок. Именно его теория о перемещении сознания и сработала. Не верите?

– А я должен верить?

– Константин!

Пацан очутился возле нас.

– Вспомни момент перемещения. Много увидел за месяц? Смотрю, словарный запас у тебя вырос.

– Да, много, Зола. – Папа. – Он тронул Эдуарда за плечо: – Не сердись на него, папа. Мы были в двух креслах. Рядом – профессор Валенов, историк. И два кресла.

Мы подвели провода. А в рукавах, о которых я тебе не рассказывал, были микроконтроллеры и чипы. В спинку кресла крепилась некая микросхема. Ну, как чип для мозга.

Я даже помню это, папа. Но мне это ничего не даёт. – Костя сжал голову руками: – И-Н-Т-Е-Р-Ф-Е-Р-Е-Н-Ц-И-Я. И почему ты говорил о своей смерти, папа?

Пельский молчал, но в лице его я наконец увидел сомнение. Неужели он доверился нам?

– Эдди, я же говорил, что мне было сорок. Я правда стану таким большим?

Пролив слезу, Эдуард погладил мальчика по щекам:

– Правда, Кость, правда.

– Но почему ты говорил, что умрёшь в 65, там, в А-У-Д-И-Т-О-Р-И-И?

– Я не…

– Я просто видел стол. Там было столько людей. И потом я видел твоё лицо на памятнике. Тебе поставили памятник, когда мне было 40. Представляешь?

Пельский посмотрел на меня:

– Что будет в будущем?

– Я переместился всего на 15 лет назад! – Воскликнул я.

– И всё же. Эта херня с моим сыном… Ты её исправишь?

– Да. И если вы боитесь за сына, можете всегда быть рядом, когда мы с ним разговариваем. Я же объяснял. Объяснял вам, что воспоминания перемешались. Костя буквально видит всё своего будущее. Абсолютно. Правда не линейно, вразброс. Я не мог навязать вашему сыну всё это, как бы не постарался. У меня бы не вышло, понимаете?

Эдуард усмехнулся:

– И вправду. Он наболтал на десяток книг наперёд. Столько историй!

Но тут же посерьёзнел, прикусывая губы:

– Почему я должен доверять вам?

– Потому что вы чуть не сломали мне челюсть. А я даже ничего вам не сделал.

– Это ничего не…

– Потому что я сам здесь застрял. Перемещаться можно максимум на 2 месяца. Через месяц всё закончится.

Пельский-старший внезапно дрогнул:

– Чёрт… А я думал, это вы… – Он нагнулся к Косте, спросил у того:

– Когда ты встретил Золина?

– Не знаю. В сентябре.

– Помнишь, ты постоянно говорил какими-то формулами? В январе, помнишь? И ещё устроил в школе лекцию свою по нейробиологии? Я тебя аж за уши оттаскал. Ты тогда встал и, со слов одноклассников, перебил учительницу по химии. Да как давай затирать про сны, сознание, нейропластичность и что-то ещё.

– Угу. – Опустил голову Костя.

Взгляд Эдуарда вновь оказался на мне:

– Я всё понял.

– Поняли что? Мне важно знать!

– Объясню позже. Может, Костя сам догадается. Я понял… Почему так случилось. Понял, чёрт подери. И меня убедили явно не все ваши слова. Извините за это, Анатолий. – Он кивнул на меня.

А я сам себя оглядел – белая футболка окрасилась кровью.

Медленно Эдуард протянул мне руку:

– Я знаю точно одно. Этот мелкий гадёныш уже игрался со своим сознанием. Я водил его к психиатру – никакого диагноза. А таблетки не решил ему прописывать.

Передо мной всё поплыло. Я сказал:

– Игрался?

– Ну да. Игрался со временем. Видно, до встречи с вами он уже изобретал свою машину времени. Ну или он просто… Я не знаю. Звучу, как псих. Он всегда был слишком умным. Когда он учился во втором классе, мне предложили перевести его сразу в 6-й. Я отказался – это плохо влияет на психику детей.

Нежданно я рассмеялся.

Пельский вскинул брови:

– Что смешного?

– То есть вы… Абсурд! Знали, что, возможно, всё это игра времени, но взяли да избили меня!

Смех мой сменился резким выпадом.

Я разбил ему нос. Эдуард отшатнулся, выставил вперёд руку:

– Ты что, психопат? Я-то откуда мог знать, что с ним творится? Звучит бредово… Безумно. Но если через месяц ничего не произойдёт, я заявлюсь к тебе уже с полицией.

– Что?

– То! Конечно, я знал случаи. Но я не мог предполагать, что это, мать его, машина времени! Ненавижу вас!

– Кого?

– Гениев! Вы полные психи. Ладно ещё мой сын… Два сапога пара, чёрт дери. Золин и Пельский… Прямо братья Райт, нахрен.

– Но нос я тебе правильно разбил.

– Может, и так. – Кивнул Эдуард.

Костя подбежал ко мне, захотел пнуть в ногу, а потом обернулся к папе и пробурчал:

– Может, тебе и поделом досталось, Эдди. Нельзя просто так человека бить.

– Маленький ещё. Поймёшь. – Вытерев нос, Эдуард подозвал к себе сына, затем кивнул мне: – А с тобой ещё увидимся.

– Угу.

Это было самое страшное и самое необычайное, что только могло со мной произойти. И если сам конфликт был временно решён, меня в следующие дни мучала другая проблема.

А именно – каким это образом Константин Пельский уже, до встречи со мной, изобретал ПВВ? Вернее, он наверняка назвал её иначе. Но это многое объясняет.

Очень многое.

----

Даша поправила свитер:

– За ум взялся?

– Да. А ты – за жизнь?

Она горько улыбнулась:

– Вроде как да.

– Ну и хорошо.

Мы сидели на лавочке в каком-то парке. И молчали.

Ещё пару часов назад меня избил отец Константина. И это не могло не смутить её.

– Что с твоим лицом?

– Поскользнулся, упал.

Она прищурилась:

– Ты же врёшь.

– Ну да, вру.

– Так что случилось?

– Так… Кот исцарапал.

– Прямо исцарапал до синяков?

– Ага.

– Не хочешь говорить – не говори. – Скрестила она крест-накрест руки.

– Этим котом был… Кхм… Котом был один парень.

Она обернулась ко мне, взгляд её так и застыл, а я внезапно смутился. Всегда, когда она пристально глядела на меня, мне становилось неловко.

– И что? Что дальше?

– Всё.

– Бр… Неразговорчивый ты. Точно всё в порядке? Бинты бы себе купил.

– Зачем?

– Вот всё тебе зачем да почему! Просто. Чтоб лучше самому было.

– А мне станет лучше?

– Опять ты своими философствованиями башку забиваешь себе. Помнишь? – Она толкнула меня в плечо, или коснулась его, я точно не знаю: – Надо жить.

– Да… – Выдохнул я: – Надо жить.

– Вот именно. Кстати, твой кот… Он где? Ты же в общаге живёшь.

– Он? Да он на подоконнике только и сидит.

– Интересно. Как ты вообще смог его туда пронести?

– Под кофтой.

Она рассмеялась:

– Ну ты даёшь. А у меня Лорд…

– Он же был Графом.

– Теперь я называю его Лордом.

– Потому что я его так назвал?

Она опустила голову:

– Нет, а потому…

– Ты же врёшь. – Произнёс я.

– Ну да, вру. – Приподняла она голову.

– Так я прав?

– Да, прав… – Она отвернулась куда-то в сторону, посмотрела на колесо обозрения, на прохожих, женщину, идущую с собакой: – Смотри, какой идёт!

То был хаски.

И я тоже посмотрел на собаку.

Мы вновь замолчали.

А затем она начала:

– Кто ты, Толь?

– Что?

Она повернулась ко мне:

– Кто ты, Толь? Умный или притворяешься?

Я усмехнулся:

– В каком это смысле?

– Дурак?

– Что?

– Ты дурак или умный?

– А разве большая разница?

– Наверное. Вот подруга моя как-то спросила о том, кто ты. А я не знаю, кто ты. Правда.

Я решил промолчать.

– И вообще. Спасибо, что с Лордом гулял.

Да, я гулял с её корги неделю назад. Причём гулял много и долго.

– Он тебя любит.

– Кто?

– Лорд.

– Понятно.

– Почему ты так живёшь? Неужели тебе правда легко жить?

– Не знаю.

– А почему тогда я не могу легко жить?

– Много думаешь.

– Мне кажется, ты думаешь куда больше меня. Просто скрываешь это. Я не могу знать. И всё равно кажется, что ты что-то скрываешь.

– Скрываю? От кого? От тебя?

– От себя.

Это был удар под дых. Но я его выдержал.

И что же я, чёрт подери, скрываю от самого себя? Скорее, от тебя, Даш, скрываю. Скрываю, что я доктор физических наук. Скрываю, что у меня было два проклятых развода.

Скрываю, что обе мои жены были теми ещё стервами, и если поначалу ещё жива была любовь, то потом всё оборвалось. И вправду, это так странно. Как можно столько прожить в жизни и всё равно помнить о тебе?

Наконец, я скрываю, что я проклятый путешественник во времени.

– Зачем я вернулся ради тебя? – Прошептал я.

Она хлопнула глазами – раз, другой – как всегда делала:

– Что?

Я недоумевающе кивнул.

– Что ты сказал? – Спросила она: – Что вернулся ради меня? Куда вернулся?

– К жизни. И как ты услыша…

– Слух натренирован. – Она постучала пальцами по ушам: – Я всё-таки на юриста учусь.

– Юристы…

Она усмехнулась:

– Иди ты. Умник.

– Ну а в чём я не прав?

– Нормальное образование юридическое.

– Ну… Наверное.

– Странное у тебя какое-то «наверное». И вообще, что делать будем?

– Можем прогуляться.

– Куда?

– Не знаю. Может… – Я мотнул головой на колесо обозрения.

– Можно.

Когда мы взобрались в кабинку и поднялись на 25,5 метров вверх (а я точно знал высоту колеса), я сказал:

– Всё.

– Что?

– Мы поднялись. Погляди на город.

Она посмотрела вниз:

– Уныло.

– Наверное. Мы поднялись вверх, а сейчас спустимся вниз. И нет теперь смысла. Какой толк был подниматься наверх, если мгновение длилось всего несколько секунд?

– Но мы же поднимаемся не для того, чтобы вновь опуститься. А чтобы почувствовать.

– Почувствовать что?

– Сам момент. Не думал об этом?

– Если честно, нет.

Она поглядела на часы:

– У меня…

– Что такое?

– Папа написал. Нужно поехать кое-куда.

– А ты прям занятая?

Она сдвинула брови:

– Помолчи. И не беси.

– Вообще-то… Могла бы и отложить дела, не думаешь?

– Не думаю.

– Ладно, извини.

Даша смягчилась, поджимая губы:

– Ты меня – тоже. Мне пора.

Мы обнялись.

И разошлись.

А я думал, как быть с тем, что сейчас происходит.

И вспомнил кое-что очень важное.

Очень, очень, чёрт подери, важное.

----

Настало утро следующего дня. Вещью, что я вспомнил, были слова Пельского о двух вопросах. И то, как определить сценарии. Первый или второй.

Этот молодой выскочка… Константин Эдуардович… Он говорил что-то о том, что я пойму. А он знает. Знает некий секрет, ход мыслей.

А ещё… Ещё меня смущало другое.

– И что тебя смущает? – Сказала она, когда мы пересеклись в тот же день в корпусе.

– Смущает…

Она вынула наушник из уха.

– Что слушаешь?

– Да вот.

И она дала мне послушать.

То был какой-то панк-рок.

Ненавижу панк-рок.

Но всё равно послушал его.

– Не люблю панк-рок.

– А я не люблю тех, кто не любит его.

– Интересно.

– Вовсе нет. Так что тебя смущает?

То, что я сохранил привязанность к тебе. И пустота куда-то ушла. Но и радость, Даш.

Радости тоже, чёрт его подери, совсем не осталось. А ещё…

Зачем я сделал всё это?

Зачем повернул время вспять?

И я посмотрел на неё.

И стало как-то тепло. Неужели ради неё? А может, ради себя? Чтобы оказаться в прошлом и увидеть, насколько она простой человек? Простой человек, ради которого страдает другой простой человек?

Но мы с Пельским сделали это.

Мы повернули, нахрен, само время. Совершили прорыв. А всё ради…

– Ради тебя? Почему я сделал это ради тебя?

Она совсем смутилась:

– Что ты сделал ради меня?

Её улыбка, чуть поддёрнутый вверх подбородок, тонкие брови, глаза, непонимающе хлопающие, волосы, ровно уложенные, сам силуэт, излюбленный свитер.

Меня пробрало.

И нежность смешалась с каким-то чужеродным, доселе непризнанным в моей душе криком.

Криком о помощи.

Кому помочь? И откуда этот крик?

Я посмотрел на время – пора было идти на пары.

И я молча пошёл по коридору, но она схватила меня за руку:

– Толь.

– Да?

– Так что ты сделал? Я… Я не понимаю, Толь. Объясни мне.

– Я… Я сам не знаю. Но, кажется…

– Что кажется?

Она смотрела на меня с удивлением. И даже удивление на её лице было таким… Таким невинным. Таким открытым.

По телу пробежали мурашки.

9

Выбор

– Кажется, я сам не свой.

– Это плохое чувство. Посидеть с тобой?

– Нет, спасибо. Не надо.

– Толь.

– Что?

– Если не будешь выговаривать свои проблемы другим, сойдёшь с ума.

– Я уже.

– Уже что?

– Сошёл с ума.

Она дала мне пощечину:

– Прекрати!

– Прекратить что?

– Наговаривать на себя. Бесишь. Сядь. – Она указала на широкий подоконник.

Я сел. Она уселась рядом.

– Так что произошло?

– Кажется, я немного заигрался.

– С чем?

– С тобой.

– Что?

– Со временем.

– Временем? Что происходит? Ты объяснишь?

– Ничего особенного.

– Толя, ты либо говоришь, что случилось, либо я ухожу и мы больше никогда не разговариваем. Это твой выбор.

И вправду, это был мой выбор.

– Не нравятся мне твои ультиматумы.

– А ты прими их.

– А если не захочу?

– Я уже всё сказала.

– И я всё сказал. Не ставь мне условий. – Процедил я.

Откуда во мне взыграла такая злоба? Я не знал.

Но сейчас передо мной действительно стоял выбор.

Она посмотрела на меня холодно, даже как-то тяжело, затем смягчилась, и взор её метался между огнём и льдом, между надеждой и отчаянием, между иллюзией и реальностью.

Всё сплелось в единый огромный клубок, и распутать его не в силах был даже я.

– Хорошо. Я не ставлю тебе условий. Просто скажи, что стряслось.

– Начнём с того, что Костя – не мой племянник.

– Правда?!

– Да.

– А кто…

– Это мой… Знакомый.

– Это обычный мальчишка.

– Да. И он мой… Кхм.

– Друг?

– Скорее повёрнутый коллега. Из будущего.

– Откуда?

– Из будущего.

Она посмотрела на меня:

– Чего молчишь? Можешь нормально сказать?

– Константин Пельский – мой коллега из будущего.

– Твой коллега откуда? – Она толкнула меня в плечо, глаза её увлажнились: – Почему ты не говоришь мне правды?

Проклятая временная аномалия! Она буквально меня не слышит!

Но почему слышали оба Пельских? А она – нет?

Давай же, вспоминай… Вспоминай, Золин, чёрт тебя подери, попробуй подобраться к тому секрету, о котором говорил тебе Константин. Но как? Как это сделать?

– Физическое представление реальности континуума времени-пространства ставит блокировку на слова, связанные со временем.

Она похлопала глазами, будто не поняла. А я ответил, раздумав над тем, как представить ей себя:

– Я очень много учился в последний месяц.

– Я вижу. Судя по твоей баламути с каким-то кон… Континуумом.

– Да. Это правда. И я по учёбе очень загрузился.

– Это всё?

– Да.

– А Костя? Он правда не твой племянник?

– Нет.

– А кто он тогда?

– Просто сын профессора одного.

– Чего?

Я выдумывал на ходу – надо было представить всё в лучшем свете, а я, мать его, не имел понятия, как это сделать. А потому понёс полный сюр и абсурд:

– Ну, меня попросил преподаватель… В общем, я с одним профессором хорошо общаюсь в неучебное время. Хочу идти на аспирантуру, в одном проекте он мой научный руководитель. А с Костей я только один раз и виделся. Он сын того профессора, вот я у мальчика и спрашивал, где его отец.

Она мотнула головой:

– Это всё?

– Да.

– Так тяжело было мне это рассказать?

– Нет.

– Вот видишь. А ты парился. Ладно… Я пойду. Опоздала на пары. – Она поправила волосы: – Когда встретимся?

– Когда захочешь.

Улыбнувшись, она кивнула и убежала на занятия. А я остался сидеть в одиночестве.

– Ну и дерьмо. – Прошептал я.

----

Через два дня я стоял на пороге квартиры Пельских.

Мне открыл Эдуард – и тут же поперхнулся кофе, чуть не выронив чашку, что держал в руках:

– Ты как нас нашёл?

– Разрешите?

Он молча отступил. И я прошёл в небольшую квартиру.

– Где Константин?

– В школе. Где ему ещё быть?

– Он во вторую смену?

– Да.

Я прошёл по коридору, внезапно застыл перед полкой с чёрно-белой фотографией какой-то женщины и линией на левом углу рамки. Вдруг меня пробрало.

И я даже не знаю, что. Я вообще мало что ощущал в последние дни. Но странная тоска внезапно сжала сердце.

Конечно… Ну конечно же линией на фотографии была траурная лента.

– Её звали Олесей. – Услышал я позади себя.

Я обернулся – опустив глаза к портрету, с кружкой кофе в руках стоял Пельский. Я решил не задавать вопросов. Но меня смущало иное – то, как мой чёртов академический язык перебарывает ту лёгкость, что я ощущал первые дни пребывания в прошлом.

– Так у Кости нет матери?

– Она была. Потом её не стало.

– Кхм… Эдуард…

– Говорите.

– Вы доверяете мне?

– Честно? Моему доверию отпущен таймер. И истечёт он меньше, чем через месяц.

– Понимаю.

– Мало ты понимаешь, Золин. Я месяц мучался, стоя под дверью сына по ночам и выслушивая его бредни и воспоминания о будущем, что накатывали на него волнами, вспышками.

Иногда я его допрашивал. И только в конце этого долгого месяца я смог узнать того, кто был причиной его ночных видений. И то, я узнал это не в прямом разговоре.

– Вот как…

– Угу. Он не хотел выдавать вас. Он привязан к вам, Золин. И я могу понять, почему, но только если принять бредни о будущем за истину. А так я делать не привык. Но да. Узнал я ваше имя, когда в очередной раз подслушивал его монологи во сне. Временами он говорит как умудрённый старец.

– Умный парень.

– А вы кто?

– Я уже всё вам рассказывал.

– И вы серьёзно вернулись ради какой-то девчонки в прошлое, Золин? Больной вы человек, Анатолий.

Даже ругался он с какой-то нарочитой правильностью.

– Простая жизнь скучна и тосклива. Как минимум для меня. Вы думаете, технологический прогресс совершают такие, как вы?

– Нет, я так не думаю, Золин.

– Вот и молчите.

– Вы прямо сумасшедший гений.

– Много кто меня так называл.

– И всё же…

– Всё же вы немножко… Прямолинейный кретин, Эдуард…

– Эдуард Константинович.

– Назвали сына в честь деда?

– А почему бы и нет?

– Кем вы работаете?

– А это важно?

– Вовсе нет.

– Я работаю в администрации города. Аля управляющий финансами.

– Клерк?

– Не совсем.

– Ваш сын куда веселее вас.

– Весь в деда, Константина Пельского, путешественника, геолога, члена Географического сообщества, физика, химика и немножко биолога.

Я усмехнулся. Эдуард кивнул мне с лёгкой ухмылкой:

– Да. Вот таким он был человеком. Вы что-то хотели сказать?

– Да. Вы описывали январь этого года. Что было с Костей? Как он себя вёл? Мне это нужно.

– Для чего?

– Для выяснения причины. Потому что он уже изобретал ПВВ. До того, как пришёл ко мне. Уже переместился в прошлое, судя по вашим словам. Но произошёл некий сбой. И он вернулся.

А затем он изобрёл устройство во второй раз. Вместе со мной, уже более точное. И мы переместились. Почему он не сказал мне? Это и есть ответ на его вопрос.

– Вопрос?

– Перед тем, как переместиться, мы задали друг другу по вопросу. Чтобы проверить…

– …Действительно ли вы оказались в 1-м сценарии или это проекция ума. Вы мне рассказывали.

– И я, повторю ещё раз, нашёл ответ на вопрос. И я всё понял. В голове даже выстроил порядок.

– Порядок?

– Да. У нас есть метафизические я-настоящие и я-прошлые. Назовём их первыми, основными. Они будут называться сознаниями.

– А ещё есть воспоминания и дежавю. Это побочные.

– Да. Сознание №1 – это прошлое, №2 – настоящее.

– Угу. Дальше?

– Это лишь моё предположение, гипотеза, но, подозреваю, всё так и было. – Я выдохнул: – При первом перемещении поменялись местами сознания. Сознание №2 оказалось в прошлом, а сознание №1…

– Это очевидно.

– Дальше, при возвращении в настоящее поменялись не сознания. Произошла ошибка.

– И моему сыну стали видеться воспоминания. А дежавю перенеслось в настоящее.

– Да. Это произошло до того, как Константин Пельский заявился ко мне со своим предложением. И мы переходим ко второй версии машины времени.

Отсюда и странное поведение парня – его детское сознание буквально застряло в настоящем. Но не об этом. При новом перемещении поменялись опять его сознания. Я ошибался, думая, что перемешались побочные фрагменты, так как не знал, что он изобретал устройство до меня.

– Любопытно. Говорите.

– Я и так говорю. Не обязательно постоянно прерывать меня.

– Золин, это называется этикет.

Я вздохнул:

– Теперь, чтобы всё вернулось на круги своя, когда его сознание №1 наконец в прошлом, при перемещении обратно он должен поменять местами воспоминания и дежавю.

И вернуться к формуле – прошлое, сознание прошлого, дежавю; настоящее, сознание настоящего, воспоминания.

Настало молчание. Отпив кофе, Эдуард сказал:

– Но вас мучает иное, так?

– Да, ведь это и так понятно. Однако…

– Ваш ум, ваше так называемое сознание №2, стало поглощать физическую реальность прошлого, то есть тех самых остаточных принципов.

– Да. Мой ум… Побеждает непосредственность.

– Вы вновь говорите как доктор наук.

– А не как студент. Язык мой, сленг, снова становится академическим. А я пробыл в прошлом всего месяц!

– Заложник своего ума? – брр… Никогда не любил эту бредятину. Всегда ваш выбор, страдать или не страдать от того, чем наделила вас природа.

– Не природа наделила меня этим. А я сам.

– Да какая разница? Вы мучаетесь?

– Да.

– Угадайте, почему?

Дверь хлопнула. Показался Костя. Сняв куртку, он поглядел на нас:

– Дядя Зола!

– Угу. – Кивнул я.

– Папа…

– Да? – Обернулся Пельский.

– Я знаю, подслушивать нехорошо…

– Но ты подслушал. – Мягко улыбнулся Эдуард.

– Да. И мне кажется, ваша дилемма ясна и проста. Просто дядя Толя не умеет пользоваться своим умом.

– Не умею?! – Изумился я.

– Ну да. Вы тонете в нём, как человек тонет в луже. Нет, чтобы встать и пойти жить, а вы мучаетесь. Вас убивает излишняя строгость к себе, Зола. Излишняя строгость. И неспособность пользоваться умом, как молотком в ваших руках. Чтобы забивать им гвозди.

– А гвоздями в этой метафоре служат дела, так? – Приобнял отец сына, целуя того в голову: – Иди руки мой и садись ужинать.

– Опять макароны? – Всплакнул мальчик.

– Не опять, а снова.

– Пап… – Возмущённо хныкнул Костя.

Эдуард хлопнул того по спине:

– Марш ужинать. Бегом. А мы с дядей Толей поболтаем, так ведь, Анатолий?

Я кивнул.

Поглядев на нас, мальчуган кинулся по коридору, свернул вправо, перед этим ненадолго высунувшись из проёма, и наконец скрылся за дверью.

– Ум – не инструмент. – Проворчал я.

– Возможно. Но и не то, чтобы он вас определяет.

– Пожалуй.

– Ещё какие-то вопросы? Вы зачем, собственно, ко мне пришли?

Я потянулся – смотря по сторонам, останавливаясь то на фотографии Олеси, то на полке, где стояла эта самая фотография, то на картину, висящую на стене, раздумал – а почему мне попался именно Пельский?

Почему именно с ним вместе я смог изобрести ПВВ?

Видно, то дело рук обстоятельств. Случайного стечения обстоятельств, что так и норовит притянуть за уши и назвать мановением судьбы.

– Если мы не переместимся через месяц, Эдуард…

Пельский-старший тут же побледнел:

– То что?

– Я не знаю. Заново проживу свою жизнь. Это даже прекрасно. По-другому прожить 15 лет своей жизни. Вы понимаете, какая это возможность?

– Только если вы не сумасшедший. Я вам не особо доверяю, говорил же.

– Да, и всё же…

– Всё же ночные кошмары моего сына слишком сильно контрастируют с моими переживаниями. Он говорил, что стоит на трибуне, а перед ним сидит много людей.

И ему вручают какую-то премию. Вернее, золотую медаль с каким-то бородатым человеком в профиль.

– Нобелевская премия?! – Вырвалось у меня.

– Наверное. Не знаю. Он говорил, что медаль… Почётная. А потом ему выписали чек на «много-много денег».

– Бред… Если этот придурок…

Эдуард Пельский скосился на меня, а я, замявшись, осёкся:

– Если ваш сын получил премию, значит, он что-то сделал. Но этим что-то…

– Могла быть ваша машина времени.

– Но это… Нельзя… Всё уничтожат, это самое бесполезное изобретение в истории!

– Думаете?

– А к чему она нужна, если приведёт к парадоксу, если не аннигиляции реальности?

– Вы драматизируете. – Он вытянул руку, и я пожал её: – Вам следует беспокоиться не за моего сына.

– А за кого?

– А вы подумайте.

Конечно, я понял, о ком он. И напоследок добавил:

– Мне хотелось сказать только одно.

Я уже обувался, стоя у входной двери:

– Если случится так… В общем, не подпускайте Костю ко мне. И я с вами больше не свижусь.

– Почему?

– Не нужно мне это. Опасно. Очень опасно, когда два субъекта одного пространственно-временного континуума, вернее сознания как субъекты, заперты в теле субъектов себя прошлых.

Это вызовет дестабилизацию континуума.

– То есть?

– То есть в лучшем случае… Это смертельно опасно.

– Не говорите загадочными банальностями.

– Субъект в субъекте в объекте. Теперь яснее?

– Нет.

– Сознание в другом теле в другом времени, где «другое» – одна константа, в данном случае – прошлое. Яснее?

– Да.

– Потому и 60 дней… Я теперь понимаю, почему. Пробудем здесь дольше… И мои мечты о том, что я просто проживу заново эти 15 лет, молниеносно утонут в реальности.

– Почему? – Поджав губы, с нескрываемым любопытством смотрел на меня Пельский, будто и не думая, что не только я, но и его сын подвержен этой угрозе.

– Потому что моё сознание либо выдержит и останется, либо будет стёрто. Я стану овощем. А как максимум – умру.

И я, глядя на Эдуарда, чьи брови поползли вверх, резко раскрыл дверь, перешагнул через порог и тут же захлопнул её.

Медлить я не стал и тут же кинулся по ступеням вниз.

А сверху я расслышал восклик:

– Постой! Стой, мать твою! Что это, чёрт тебя, значит?! Что будет с моим сыном?!

– Ничего плохого! – Крикнул я, выпрыгивая на улицу.

10

Тайное не всегда становится явным

– Ну какого хрена?

Даша стояла у двери аудитории, прижав портфель к груди. А я как раз проходил мимо.

Шёл 35-й день пребывания в прошлом. Или ровно сутки с тех пор, как я распрощался с Пельским.

– Что случилось? – Подошёл я к ней.

Странное чувство – а именно, абсолютная, испепеляющая пустота. Пустота несмотря на то, как она смотрела то на меня, то на аудиторию.

– Не пустили. Опоздала всего на пять минут.

– Бывает.

– Что бывает-то, Толь? Много ты прямо понимаешь!

Я промолчал.

– Ненавижу. Лишь бы другим поднасолить. Этот профессор просто какой-то чсвшник.

– Думаешь?

– Знаю.

Она скатилась на пол, прижимаясь к двери. И я сделал то же самое.

Вдруг она повернулась ко мне:

– Ты что делаешь?

– Жду.

– У тебя же занятия в другом корпусе.

– А ты откуда знаешь?

– Просто предположила.

– Или посмотрела моё расписание?

Она скрестила руки, так и не ответив на мой вопрос.

Интересно… А я ведь почти никогда не задавался вопросом, какой именно жизнью она живёт. Или интересовался? Неужели я мог так просто всё забыть?

– Ты чего? – Поглядел я на то, как она, всхлипывая, уткнулась носом в портфель.

Она ничего не сказала. А я потянулся к ней, хотел обнять и… И ничего не сделал.

Потрогал свои руки – какими же холодными они были!

– Почему ты плачешь?

– Тупой вопрос. Легче сказать, из-за чего я не плачу.

– А из-за чего ты не плачешь?

Я услышал смех. Он раздался из-под складок её свитера – она подняла ко мне голову.

Глаза… Глаза были совсем красными и влажными.

– Из-за Лорда. Или из-за альбома новой песни.

– Панк-рок?

– Панк-рок.

– Дерьмо этот панк-рок. – Выдал я.

Она посмотрела на меня как на заражённого. А я рассмеялся:

– Тебе так важно моё мнение? Просто я так считаю.

– А я так не считаю.

– Какая у тебя пара?

– Обеспечение правовой безопасности.

– Бла-бла-бла. Не услышал. – Я наклонился, демонстративно прикладывая ладонь к уху: – Как?

– Обеспечение правовой безопасности. – Сказала она так громко, что я чуть не оглох.

– Хм… Обеспечение прав, значит. Звучит как какая-то муть.

– Так и есть.

– Вот меня всегда вопрос мучал – студенты реально поступают туда, куда хотят, или учатся чисто ради диплома?

– Ты так проверяешь моё стремление учиться?

– И не только твоё, Даш.

Она клюнула носом, потом посмотрела по сторонам, на пустой коридор:

– Не знаю я. И то, и другое.

– А может, и не то, и не другое. Может, третье. Вот я лично…

– Ты уже рассказывал, Толь. Хватит болтать. Иди на пары.

– Всё-таки смотрела моё расписание? – Сощурился я.

– Да, смотрела.

– И что оно показало?

– То, что у тебя две пары физики.

– Не просто физики, механики.

– Слышала… – Она поправила волосы: – Что ты лучший в своей группе стал. Это правда?

– Конечно, правда, когда ты доктор наук по чёртовой механике. – Пробурчал я, а вслух добавил: – Да. А у тебя как?

– У меня… Всё нормально. Только жаль, подругу отчислили.

– Правда?

– Ну да. За неуспеваемость.

Она медленно выдохнула, похлопала глазами и посмотрела на меня:

– Десять долгов, Толь.

– Что?

– Десять долгов, что ты закрыл за первую неделю сентября. Что с тобой?

Я усмехнулся:

– Не понимаю, о чём ты.

Она схватила меня за руку:

– Понимаю, ты учишься, всё хорошо. Но есть, спать не забывай. Ты совсем бледный. Видел себя в зеркало?

– Нет.

Она порылась в портфеле, вынула оттуда зеркальце и протянула его мне.

А я едва узнал себя.

Скулы врезались остриём в щёки. Вернее, щёк будто и не было. Просто два острых угла по краям лица. А глаза… Мои проклятые тускло-зелёные глаза стали какими-то громоздкими, слишком большими.

Морщин не было. А откуда они могли появиться? У меня и в 40 их почти не было.

Точно! В общежитии не было зеркал! Не было… Да и стричься я не ходил.

Я вернул Даше зеркальце:

– Не беспокойся за меня. Скоро всё наладится.

– Наладится? И как?

– Как? Не знаю.

– Всё ты вечно не знаешь! Тебе нужно беречь себя, понимаешь?

– Понимаю.

– И я с тобой возиться не буду.

– А я и не просил.

– Не просил?

– Ага.

– Ну и хорошо.

– Что «хорошо»?

– Ничего. Помнишь… – Она чуть успокоилась: – Ты говорил, как просто жить?

– Да.

– Я вот не знаю. Получается у меня, но не всегда. Сегодня я шла по улице, увидела какую-то старушку, решила ей помочь. Подошла к ней, предложила перевести через дорогу.

А она как закричала да тростью замахала, я так и успела убежать.

– И такое бывает. – Против воли улыбнулся я.

Она толкнула меня в плечо – видно, это был её излюбленный жест:

– То же мне! Бывает. Хорошо, что я свалить успела. Так бы мне и досталось.

– А что она вообще сказала?

– Что ей 55 и рановато ей для бабки. Голова своя на плечах есть и так далее. Какая-то немножко странная бабка, если честно.

– Не бабка вовсе получается.

– Но выглядела на все 70.

– Ты только ей это не говори, если вдруг пересечёшься. А то реально прибьёт, если ещё её встретишь.

Она рассмеялась. А потом задумалась.

А я молчал, слушая, как из-за двери доносится убаюкивающий сипловато-грубый голос профессора.

– Интересно, а какой я буду в 55?

– Наверное, красивой и умной.

Она повернулась:

– А сейчас я какая? Не красивая и не умная?

Я лишь усмехнулся – а она просто сдвинула уголки рта:

– Понятно. Дурак ты. А ты каким будешь?

– Не знаю. Я знаю только, каким я буду в 40.

– И каким же?

– Доктором ненавидимых физических наук, изобретателем машины времени и просто сумасшедшим учёным.

Всё равно она ничего не услышит – подумал я – как и в прошлый раз, когда она не услышала ничего. Реальность не позволит.

– Доктором наук?

– Ты услышала? – Встрепенулся я.

– Конечно, я услышала. Что-то про учёного и доктора наук. А посередине ты будто думал, как бы ещё себя из будущего обозвать.

Она не услышала про путешественника во времени – выдохнул я.

– Защитный механизм мироздания.

– Чего?

– Он не позволяет говорить о путешествиях во времени.

Однако Даша наверняка услышала вот это:

«Он не позволяет говорить о…»

Потому она и переспросила:

– О чём?

– Забудь. Ерунда это.

– Не нравится мне, что ты всё скрываешь.

– Такое иногда случается.

– Но не всегда же так должно быть! Ты вообще… Постоянно видишься со мной…

– А даже не узнаю, как у тебя дела, так?

– Да.

– Потому что твой отец сильно нагружает тебя. Ты должна больше отстаивать своё мнение.

Она побледнела:

– Откуда ты узнал?

– Мы уже это проходили.

– Где? Когда… – Она схватила меня за плечи: – О чём ты говоришь, Толь?

– О том, что я буквально физически не могу тебе передать. Ты не поймёшь. Ты не услышишь, Даш. – Голос мой дрогнул: – Вот и всё.

Она закатила глаза:

– Не думай, что тебя никто не поймёт! Всегда найдутся люди, готовые поддержать.

– Но это моё бремя – держать всё в себе.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что я физически не могу сказать тебе о том, что я – путешественник во времени. Это разрушит все наши дружеские отношения.

– Что разрушит нашу дружбу? Кто ты? Что за… Почему ты так говоришь? Кто ты?

– Путешественник во времени.

– Не молчи!

Я сглотнул – слеза скатилась по щеке:

– Путешественник во времени.

– Толя… Ну почему ты так недоверчив ко мне?

– Я – путешественник во времени.

– Кто? Ну же! Ответь мне! Ответь! Толя! Толя, мать твою! Ты достал! – Она сжала мои плечи до боли: – Говори. Просто скажи. Тебе же тяжело. Я вижу. Думаешь, мне не тяжело?

– Тяжело – от чего?

– От чего? Тебе правда стоит это знать? Скажи. Кто ты?

И я, как в бреду, откинулся назад, говоря невпопад:

– Путешественник во времени, доктор наук. – И ещё раз: – Путешественник во времени, доктор наук. – Я выдохнул: – Прошлое, настоящее, будущее. Будущего не существует. Я прибыл из настоящего. А ты – прошлое. Всё это – прошлое. Но ты не услышишь меня, ведь ты услышала только: «Но ты не услышишь меня».

Она похлопала глазами:

– Не хочешь – не говори. Прости, что настаивала. Но знаешь? Мог бы и рассказать.

Неужели одиночество может быть не иллюзией, когда сама реальность противится тому, что ты хочешь сказать? И вместо твоих слов… Человек не слышит ничего.

Лишь давящую ледяную тишину.

– Даш, относись проще.

– К чему?

– Ко всему. Будут…

– Будут, будут… Будто ты многое знаешь обо мне!

– Нет, не знаю.

– Вот и не говори глупостей. – Она закатила глаза, и те тут же увлажнились: – И как же оставаться спокойной, когда вокруг постоянно что-то происходит?

Неужели взять и перестать на всё реагировать? Разве это, по-твоему, выход?

Меня кольнуло – словно в самое сердце. И пробрало, затрагивая что-то в той части меня, что я для себя ни разу не открывал:

– Я такого не говорил.

– А разве всем своим поведением ты говоришь не об этом?

– Я же говорю – я физически, буквально не могу сказать тебе, в чём дело.

– Почему?

– Это не вопрос. Это констатация факта. Я не могу. Не могу, понимаешь? Так же, как не могу сдвинуть с места девятиэтажное здание, по той же причине, почему я не летаю.

Она замялась.

– Даш. – Тронул я её за локоть.

Та обернулась:

– Да?

– Просто доверься мне, хорошо? Я бы правда, очень сильно хотел бы тебе это рассказать. Но может, оно даже к лучшему.

– Твоё молчание – к лучшему?

– Потому что знание о нём может разрушить континуум.

Она мягко посмотрела на меня:

– Ты окончательно переутомился от учёбы. Тебе наверняка мерещатся формулы, да?

– Хватит обо мне. Рассказывай.

– Вот так просто?

– Да. Говори.

– О чём?

– О себе.

– А о чём мне рассказать?

– А ты начни с самого начала.

– То есть как?

– Так, будто мы незнакомы.

Она отвернулась, затем обернулась ко мне:

– Дарья Николаевна.

– Ну не так официально же!

Мы переглянулись. Она немного изменила тон:

– Даша.

– Очень приятно. Толя.

– Ты из какой группы?

– 034-5. А ты?

– 061-1.

– Будто говорим свои номера в тюрьме.

Она улыбнулась:

– Чем занимаешься?

– А ты?

– Я первая спросила.

Я сдвинул брови:

– Давай оставим вопросы о хобби! Это такой идиотизм!

– Перейдём сразу к сути?

– Да.

– То есть – к нытью?

– А ты называешь наши разговоры нытьём?

– Отчасти.

– Есть в этом доля правды. – Кивнул я.

Повисла пауза. И тишину нарушила Даша:

– Как жить…

– …если ты хочешь быть такой, а не другой.

– А какой другой я хочу быть?

– А может, ты уже есть эта другая?

Мы посмотрели друг на друга.

И улыбнулись.

Внезапно дверь растворилась – мы вскочили со пола, наскоро подбирая портфели.

И из-за двери вырвалась разношёрстная толпа студентов. Их лавина чуть не придавила нас, зажала где-то у стенки. А Даша, мотнув головой, сказала:

– Увидимся после пар?

– Если я не застряну на очередной задаче по расчёту эффективного сечения рассеяния в высших петлевых приближениях.

– Это точно механика? – Замерла она ненадолго.

– Да. Квантовая механика.

– Напомни, ты какой курс?

– Я на магистратуре.

– Точно псих. – Ладно, давай. До встречи, Толь. Напиши мне.

И она ушла.

А я попытался осмыслить ту куралесицу, что выдал на одном дыхании.

Меня всегда больше интересовало квантование полей в искривлённом пространстве времени. Простыми словами, их взаимодействие.

Только вот почему я стал механиком?

Точно, – вспомнил я, улыбаясь: – а я совсем и забыл.

Я ведь доктор физических наук по квантовой механике.

Как у меня только из головы вылетело?

С какой-то странной тоской, примешанной к ней радостью и желанием поскорее всё наладить (а может, всё уже было налажено?) я отправился на занятия.

И внезапно я застыл на месте.

Практику отменили – мне же вчера говорил об этом староста! А расписание менять не стали, хотя по сути оставалась одна лекция по механике.

И то, половину из неё я пропустил, разговаривая с ней.

Был ли смысл идти на занятие?

Вместо этого я вышел на улицу и, купив себе пачку сигарет, уселся на лавочке и закурил.

Много ли я размышлял? Вовсе нет.

Умиротворение… Вот что настало после всего этого.

И вновь тяжелая мысль сковала меня.

Долго ли оно продлится оно, это умиротворение? – Ответа, кажется, не знало даже само время.

11

Нужда в переменах кончается там, где жизнь уже хороша

Шёл 45-й день моего пребывания в прошлом.

И я не мог не заметить, как странно стали смотреть на меня одногруппники. Сегодня полпары я проспорил с профессором физики. Да, тот самый полноватый мужчина, что не удосужился соврать Эдуарду и выдал, что я студент.

– Вы неопытны. – Произнёс он.

– Вы даже не представляете, как заблуждаетесь!

– Заблуждаюсь? Хорошо, тогда объясните мне, что такое кротовые норы, раз мы затронули теорию ER =EPR.

– И долго вам это объяснять?

– Как придётся. Ну же.

– Две запутанные частицы на квантовом уровне связаны микрокротовой норой.

– А дальше?

– Если «распутать» эти частицы и посмотреть, как они взаимодействуют, у нас есть вероятность создания…

– Золин! Брось, о чём ты болтаешь? Ты буквально говоришь о создании искусственной кротовой норы!

А о чём я ещё говорю, дятел? – Вскипело в моих мыслях: – То же мне, доктор наук. Старый пень. Ты хоть понимаешь, что через 10 лет я теоретически обосную эту возможность?

Правда, недолго обо мне кричали газеты. До Нобелевской я так и не добрался. Да и потом мой огонь быстро притушили авторитетные, но консервативные умы.

Хоть номинантом меня и выдвигали, потом научное сообщество благополучно послало меня на несколько весёлых букв. А я и забыл об этой истории.

Чёрт с ней, с кротовой норой.

Я ведь уже благодаря Пельскому изобрёл машину времени. Правда, обоснование уже этой теории даже нельзя перенести в науку. Однако я кое-что вспомнил:

– Андрей Станиславович.

– Да?

Медленно я наклонился к самому его уху – и понял, как мне обмануть запрет, что поставила сама реальность на мои слова о будущем:

– Я предположу…

– Итак?

– Я предположу, что в будущем мы с вами ещё пересечёмся.

– Что вы предположите? Я не слышу, говорите громче!

Да не могу я громче, чёрт тебя подери! Так, значит реальность умнее, чем я думал. Попробую иначе.

– Я предположу, что через 8 лет и 2 с лишним месяца мы можем пересечься в городе, что неподалёку. В городе S, где мы можем теоретически пожать друг другу руки, и чисто теоретически я разобью вам нос за ваш совсем не теоретический снобизм.

Потом вы захотите написать заявление в полицию – это чисто теоретически, Сивольский Андрей Станиславович, абсолютная гипотеза.

Однако вы обнаружите, что я теоретически не зря занимался физкультурой и у вас чисто гипотетически разбит нос, но нет синяка. И вы поймёте, в этот момент вы поймёте, что хер вы что на меня напишете.

А через год с небольшим, чисто теоретически, Сивольский, вы слюной задохнётесь от зависти, что меня признало научное сообщество, и построите в своём больной аналитическом мозгу план, как меня вытравить.

Профессор, слушая всё, в полунаклоне ко мне, отвёл ухо и взглянул на меня испуганными и в то же время недоверчивыми глазами:

– Что… Что ты такое несёшь, Золин?

– Это знания о будущем.

– Знания о будущем?

Я заулыбался, резко кинулся к физику, крепко обнял его и прошептал:

– Барьер! Барьер прорван! Я теперь знаю, как его прорвать!

– Барьер?

– Ну да. Я путешественник во времени. В будущем я доктор наук. А вы, Сивольский, гнида, что вытравила меня, как таракана, распространяя обо мне сплетни. Желаю, чтоб вас сбил грузовик. Желательно сегодня после пар.

– Пут… Путе-… Что? – Вырвалось у бледного Сивольского.

Студенты же молчали, почти не услышав наш шёпот. Да и не могли они услышать его.

– Я не ради мести сюда вернулся. А из любви к одному человеку. Вам этого знать не нужно. С грузовиком я переборщил, извините. Но правда, к чему такая ненависть ко мне? Почему вы так плохо ко мне относитесь?

– Когда?

– В будущем. Через десять лет.

– Вы перегрелись? Сошли с ума?

– Барьер… Само мироздание, если угодно, реальность поставила мне блокировку на слова о будущем. Но я знаю способ… Как разорвать этот барьер.

– Запрет на ваши слова о будущем?

– А вы думаете, почему эффекта бабочки до сих пор не произошло? Если и будут после меня путешественники или ещё кто, они поймут… Я введу это в науку… Парадокс молчания.

– Парадокс молчания?

– Он работает выборочно. Если ты снял запрет в общении с одним человеком, то при контакте с другим запрет наверняка сохранится. Каждый раз, чтоб донести мысль, его нужно будет срывать, как маску. А маска на каждом человеке.

– Но…

– Ваша жена умерла примерно 3-4 года назад. У вас есть пёс по кличке Роби, вы живёте по адресу ***, ваша квартира окнами выходит на оживлённый проспект.

Я бывал у вас в гостях. Единожды. А ещё вы считаете, вернее, в будущем будете считать, что я украл у вас что-то для обоснования своей теории. Но нет, я ничего не крал. Мы просто много спорили. На аспирантуру я поступил уже в тот город, где в будущем буду работать.

А этот город… До недавних пор он был проклят.

Как я мог забыть о вас?

– Забыть обо мне? – Проверещал он, когда пара уже кончилась и студенты, недоумевая, покинули аудиторию.

Я стал размышлять.

И вправду, как я мог забыть о нём?

Пожалуй, она могла занять слишком много места в моих воспоминаниях. А любил ли я её?

И на контрасте с тем, сколько дерьма мне принёс Сивольский, любви к ней и правда становилось будто больше.

– Ты несёшь бред, Золин! Слышишь меня? – Он схватил меня за плечи: – Очнись!

– Я понял…

– Что вы поняли?

– Как создать кротовую нору. Не только теоретически… Но каким именно способом… Да, в одном вы могли быть правы – в спорах с вами и впрямь пробуждалась некая часть меня, что могла выйти только в состоянии опьянения. Странно это. И всё же.

– Хватит нести хрень, Золин! Путешественник во времени, описание моего будущего… Что, решил поиздеваться надо мной, так? Упомянул мою жену…

– Мёртвую жену.

Лицо его покраснело.

– Заткнись, Золин.

– Хм, а вы подумайте, что бы сказала Надежда, если бы была жива? Вы рассказывали о ней… Огонь… – Я замялся: – Лишь раз в жизни я видел такой огонь в ваших глазах, а не злой, запаренный вид. Вы говорили о ней.

Чудно.

Перед тем, как уйти в аспирантуру, я ведь и наведал вас. Вы сами пригласили. Мы разговорились за чашкой чая с коньяком.

Стояла весенняя пора. И это был единственный живой разговор с тобой, Андрей. Очень жаль, что ты стал таким подонком.

– Подонком? А ты не подонок? Откуда ты столько знаешь обо мне?!

– Я – проклятый путешественник во времени.

– Думаешь, я тебе поверю? Знаешь, сколько таких путешественников в нашей городской психиатрии, 22-е отделение?

– Не знаю. Но я и не требую веры.

– Что?

– Я просто хотел ткнуть тебя носом в твои же помои, как кота заставляют вынюхивать свои же отходы в тапочке или цветочном горшке. Чтобы отучить тебя, приручить к лотку, то есть к человечности.

Сивольский молчал – лоб его прорезала вспухшая вена. А я продолжил:

– Запомни, Андрей Станиславович. Я мог бы тебе отомстить. Не знаю, как, но мог. Я ведь забыл о тебе. Полностью забыл. Только сейчас вспомнил. Как моя память могла упустить тебя из виду?

Но ответ я сам знал – рассудил я: – слишком много мыслей заняла она.

– Ты молод. Но уже больной.

– Больны тут только вы. И я хочу предупредить. – Я положил руку на плечо профессора, сжал с силой, отчего Сивольский рухнул на стул: – Если вы нагадите мне, я нагажу вам. Я ясно выразился?

– Это угроза?

– Это факт. Мне не нужно вам доверять. Я просто жду два простых слова.

– Каких?

– «Я обещаю».

– Что я должен обещать?

– Что вы не навредите ни моей репутации, ни карьере, ни чему бы то ни было ещё. Вы клянётесь?

– Так я должен поклясться или обещать?

– А есть разница?

– Есть, Золин. Конечно, есть. Клятва выполняется всегда. А обещание – на усмотрение того, кто его дал.

– Вам удобнее…

– Клянусь, я не потревожу вас ни в вашей карьере, ни в жизни в целом. Вам достаточно?

– Да.

Развернувшись, не дав ему больше ничего сказать, я прошёл к двери. И напоследок услышал:

– Анатолий Юрьевич, студент группы 034-5, вы отстраняетесь от занятий.

Я обернулся:

– Вы клялись.

– Да. Но вы нестабильны. У вас шарики закатываются за эти… За ролики. Хотел бы я тебе насолить, Золин, вызвал бы психушку незамедлительно. Цени мою доброту.

– А как я буду…

– Мне плевать, как ты будешь заканчивать магистратуру. Но про меня забудь. Больше не попадайся мне на глаза, Золин.

Я скрипнул зубами, и лишь на секунду, на какой-то миг я захотел сжать пальцы на его грубоватой, чуть полной, шее. А потом… потом я замер.

Зачем мне всё это? Это не имеет никакого смысла. Будто я серьёзно надеялся на то, что он меня поймёт?

Но я получил важный опыт – то, как снять этот проклятый парадокс. Но Даше я, разумеется, ничего не скажу. Это дестабилизирует временной континуум.

Я и так совершил огромную ошибку, ставя эксперимент в общении с Сивольским.

А месть… Месть за то, что этот говнюк ещё не успел свершить и не факт, что свершить точь-в-точь…

Месть – это блюдо, которое подают холодным.

А какой толк в холодном блюде?

И, покинув аудиторию, я больше ни разу в жизни не думал о мести. К чёрту убивать годы своей жизни на эту сумбурную хрень.

----

В тот же день я сидел на лавочке. Слева сидела она – поверх свитера накинула ветровку.

– Что происходит, Даш?

Она повернулась ко мне:

– Ты о чём?

– Почему всё так запутано?

– Запутано что?

– Запутана, Даш. Запутана жизнь.

Она тронула меня за руку, посмотрела прямо в глаза:

– Тебе плохо?

– Да. И нет.

– Почему тебе плохо?

– Я, думаешь, знаю?

– Ты-то должен знать!

– Человек не всегда знает того, что с ним происходит.

Она хмыкнула, отпустила мою руку:

– Отец уехал.

– Да, знаю.

– Откуда?

– Неважно.

– Не хочешь ко мне пойти?

– Нет.

– Почему?

Я повернулся к ней, щёки увлажнились – похоже, по ним скатились слёзы:

– Я не вижу смысла.

– В чём?

– Во всём.

– Эй, эй! – Она тронула меня за плечи, тряхнула за них: – Ты меня слышишь, так?

– Да.

– Будь спокойнее! Помнишь, ты сам мне говорил, что надо просто жить?

– Просто жить?

– Да. Забыв обо всём.

– Забыть 2 развода, отвержение, месть? Забыть то, что было подавлено из-за глупых, иллюзорных мыслей о тебе? То, что оседало тяжёлым грузом на дне моей памяти 15 лет?

Она меня не услышала. Буквально.

– Я заметила, ты не просто молчишь. Ты что-то бормочешь, но не издаёшь ни звука.

Вдруг я опомнился.

И крепко обнял её.

Она молчала. А я говорил:

– Чисто теоретически примерно через 5 месяцев я признаюсь тебе в любви. А ты скажешь, что не любишь. Не можешь так любить меня, как люблю тебя я.

А потом, чисто гипотетически, я пойду искать счастья в водке. И чисто гипотетически пропью целую неделю. А затем теоретически я продолжу учиться.

– Почему ты говоришь теоретически? Ты любишь меня?

Сердце судорожно забилось. Я отстранился от Даши, посмотрел на её смущённое, понурое лицо. И внезапно воскликнул:

– Запрет снят!

– Запрет? Запрет на что?

– Неважно.

– Ты что-то сказал о…

Но я всё дальше уходил от своего признания:

– Сработало. Не знаю, каким теперь будет моё будущее. И знать не могу, Даш. Понятия не имею.

– Но?

– Но… Я люблю тебя. Это всё, что я хотел сказать.

Губы её дрогнули, а в душе моей всё упало.

И она, вдруг всплакнув, крепко прижалась ко мне, поцеловала в щёку, потом в шею:

– Дурак! Я думала, ты уже никогда и не скажешь!

Кое-как с моих губ сорвалось:

– Ду… Ду-рак?

И нежданно пространство затряслось. Всё вокруг меня потемнело.

Я провалился во мглу.

12

Возврат

Очнулся я с диким криком в кресле.

Поглядев по сторонам, посмотрел на Валенова. Тот стоял у резонатора, нажимая какие-то кнопки.

Резко я подскочил к историку:

– Ты нахрена это сделал?

– Сделал что?

Мои ноги свело судорогой, я чуть не упал, но меня подхватил Глеб Григорьевич:

– Ну-ну! Прошло ровно столько времени, сколько вы и говорили!

– Сколько?

– Один час. Причём очнулись вы сами. Я ничего не трогал.

– А что крутили в водородном мазере?

– Настраивал его обратно, когда вы уже очнулись. – Валенов сощурился: – Вы правда…

– Да… 45 дней! Сейчас пространственно-временной континуум будет подтягиваться следом за изменениями. Даже одежда моя может поменяться!

– 45… Дней?

– Я провёл в прошлом 45 дней… Вместо 60! Какого хрена? – Я рухнул обратно в кресло: – Я мог бы две недели быть с ней! Чёрт подери.

– С ней? Так у вас получилось?

– Да.

– А с ним что? – Он кивнул на Пельского.

Константин Эдуардович лежал, пуская слюни.

– Наслаждается детством. Не знаю. Неважно. Где Сивольский?

– Что? – Изумился Валенов.

Будто произошёл щелчок.

Я посмотрел на свою рубашку, пиджак – всё то же самое.

Наверное, просто треск в ушах – заключил я.

Однако тут же посмотрел на историка. Он как-то хмуро добавил:

– Доктор физических наук Сивольский мёртв как пять лет.

– Почему?

– Его схватил инфаркт. Ты разве не помнишь, Золин? Он стал сходить с ума после того, как ты защитил докторскую. Болтал, что ты – путешественник во… – Валенов запнулся: – Твою мать. Так у вас получилось?!

– Конечно, получилось!

– Но почему… Что ты ему сказал?

– Я не хотел его убивать, чёрт подери.

– Моя память… Моя память будто пытается раздвоится, Анатолий Юрьевич.

– Это нормально. За счёт того, что ты был наблюдателем, твоя память о прошлой реальности…

– Прошлой реальности?

– Ну, вернее, реальности до нашего прыжка во времени, до изменения. Твоя память сохранилась?

– Да. В другой реальности… Сивольский жив. Ему уже 72 года, и он в полном здравии.

– Этой реальности больше нет. Мы её изменили.

Валенов, облокотившись об стену, скатился на пол, всё бормоча:

– А я не верил… Не верил вам! Но откуда мне знать физику? Я историк… И как это… Изумительно! Фантастика.

– Я, кажется, понял, почему оказался тут раньше, чем через 60 дней.

– Почему?

– У меня была одна подсознательная установка – повернуть время вспять и изменить ход наших с Дашей отношений.

– Даша?

– Да, Дарья.

– Ваша жена?

– Моя… Моя… – Глаза увлажнились, я вздрогнул: – Моя жена?!

– Да. Вы поженились… Не помню, когда.

– И я не забросил физику?

– Как видите, нет. Опять двойное воспоминание! О реальности до и после вашего прыжка!

И я вдруг замялся, смотря то на Пельского, то на Валенова, то думая о своей… О своей… О ней.

Мне хотелось бросить всё, бежать, поцеловать её, спросить, что с ней да как. Но Константин… Он выглядел слишком бледным. И я, совладав с собой, кивнул Глебу Григорьевичу:

– Настраивайте мазер на частоту.

– Что?

– Прошло пятнадцать минут с моего возвращения. Мои сознания успешно поменялись местами. Всё в норме. 40-летний я вновь в 40-летнем теле, всё нормально. С Пельским всё сложнее. Он уже изобретал машину времени до меня и перемещался в прошлое.

Валенов выпучил глаза, дрожа телом, поднялся и, не задав ни единого вопроса, устремился к резонатору (мазеру) и приборной панели рядом с ним.

– Итак, Константин Пельский «спит» уже 75 минут. Ещё 20-40 минут, и ему конец. Он навсегда застрянет в той реальности. – Объявил я.

Сердце вдруг сжалось. От боли.

Неужели это я убил Сивольского? Из-за меня он сошёл с ума? Но я не хотел никого убивать… Он ведь сам виноват, правда?

Ведь так?

Вопрос профессора вывел меня из ступора:

– Так говорите, он уже изобретал устройство?

– Да.

– Безумие!

– Я не знаю секрета… Как он вообще это смог. Нам нужна шоковая терапия. Пусти через него 200 вольт.

– 200 вольт?!

– Не умрёт, но очнётся. Быстрее, Валенов.

Замявшись, историк всё же выполнил мои указания.

Тело Пельского дрогнуло, сжалось, забилось конвульсиями и вдруг обмякло.

Я медленно подошёл к Константину, потрогал его ледяной лоб, и в этот же момент парень откашлялся, с громким вдохом открыл глаза и рывком снял с себя цилиндры.

– Костя! – Вскрикнул я, обнимая его.

– Зола. – Буркнул он, хлопая меня по плечам и поднимаясь с кресла.

Отступив, я пристально оглядел его:

– Ты точно…

– Да. Моё сознание… Всё на месте.

– Вы мне объясните, что тут происходит? – Выдал вконец растерянный Глеб Григорьевич.

– Наука. Наука здесь происходит, чёрт вас раздери. Пусть я и дилетант, доктор Золин, зато хитрый! Итак… Надо вам всё рассказать. Садитесь. Алкоголь из нас выветрился… А я как раз заранее припрятал бутылку армянского коньяка. Лучший коньяк на свете. – Константин прошёл к моему столу, раскрыл шкафчик и вынул оттуда бутылку: – И не спрашивайте, когда я успел её туда засунуть!

***

Через пять минут мы уселись в круг за моим столом.

– Время обеденное, мы в университете, так ещё и пьём. – Проворчал Валенов, чокаясь с нами и опрокидывая снифтер[1].

– Ну кто так коньяк пьёт-то? – Возмутился Константин Эдуардович.

– А что?

– Что, что, Валенов! Смаковать его нужно. – И Пельский демонстративно сделал небольшой глоток, зажмурился и выдохнул: – Начнём объяснения с малого. А вы просто слушайте.

И в разговор вступил я:

– Реальность изменилась?

– Да. Ко мне приходят новые воспоминания. – Кивнул парень.

– Но я-то их не помню!

– Это нормально. Вы были в очень активном путешествии. Начнём с простого. Первое – алкоголь выветрился всего меньше чем за… час или сколько мы там были, часа полтора? Алкоголь выветрился моментально ещё в момент перемещения.

– А ты правда…

– Да, конечно я изобретал машину времени, Золин. Разумеется. Это было, когда мне стукнуло 22 года. И я переместился в тот же год, в котором мы и побывали, только в январе.

– Я так понял… Твоё сознание №1 и №2 поменялись местами.

– Да. А когда я прыгал обратно, в своё настоящее, местами поменялись дежавю и воспоминания. Воспоминания оказались в прошлом, а дежавю…

– … в будущем. – Я попробовал коньяк, и тот легко прожёг горло.

– Да.

– В период между двумя версиями машины времени у тебя здесь, в настоящем, было детское сознание и дежавю.

– Угу. Потому я мог очень чётко видеть прошлое и… Там всё запутано. При втором прыжке мои сознания вновь переместились. И наконец-то детское сознание оказалось в прошлом, а сознание меня 25-летнего здесь, в настоящем.

– Осталось возвращение. То есть уже 4-й обмен.

– Да. Дежавю вернулось в прошлое. Воспоминания – в настоящее. Понимаете, как это работает?

– Не совсем. – Признался я.

– Воспоминания – элемент прошлого в настоящем, дежавю – элемент настоящего в прошлом. И они прекрасны. Если дежавю и воспоминания меняются местами, можно свихнуться. Так уж устроена природа сознания.

– Всё-таки я уже говорил всё то же самое точь-в-точь твоему отцу.

– Ага. Классный у меня отец?

– Нормальный.

Валенов же многозначительно закивал:

– Довольно интересно.

– И замечательно. – Константин нахмурился: – Все карты разложены, но припрятан в моём рукаве один очень неприятный для вас туз. Особенно для вас, Анатолий Юрьевич.

Я дрогнул:

– Второй сценарий?

– Да. Он произошёл.

Повисла пауза.

Голову сжало от осознания того безумия, что пытался мне внедрить Пельский. И я уже не совсем понимал, а реальность или иллюзия то, где я сейчас нахожусь.

В жизнь меня вернуло похлопывание Пельского по плечу:

– Всё вернулось. – И он сказал мне совсем мягко: – А мы будем хорошими друзьями?

– Будучи мальчишкой, ты спросил то же самое.

– Да. Так мы стали друзьями?

– Да. Пожалуй, да, Константин. Ты… Ты просто пришёл ко мне и дал ключ. Мне надо было лишь уточнить формулы. И я всё сделал. Сделал благодаря тебе.

– Но?

– Но ещё я нашёл иной способ. Я нашёл точный метод воссоздания кротовой норы. Искусственного туннеля пространственно-временного континуума. Ты помнишь свои воспоминания о будущем? Когда тебе было 40, 50 лет?

– Нет. Я мало что помню. Ведь всё встало на свои места.

– Отлично. Тебе не стоит этого знать.

– Что ты хочешь сказать?

– То, Константин, что я…

Я не смог сказать, но прекрасно понимал одно. Я знал отрывки из его будущего. А он их не знал. И отец его, наверное, знал, потому добыл осмий и прочее оборудование.

Причём сделал это Эдуард, судя по всему, ещё во время создания первой машины времени, что, похоже, была спроектирована и сотворена одним лишь Пельским.

Валенов налил себе ещё коньяка:

– Как всё интересно. Один, значит, уже до этого игрался со временем, второго вообще посетил догадка о кротовой норе. Причём ладно теория, теорию-то вы свою доказали научному сообществу, пусть не всему, ещё пять лет назад. Но метод…

– Да. Именно его я и получил. – Кивнул я.

– И что будете с этим делать? Или что, теперь у нас будет две машины времени? Одна выглядит как вход в матрицу, а вторая будет как портал. Или что-то такое, я прав?

– Фактически, да.

– И вы будете создавать тоннель?

– Пространства-времени?

– А чего ещё?

– Того ещё! – Встрял Пельский, сидевший как-то задумчиво: – Вы ведь его не создадите, я прав? – Обернулся он ко мне.

А я спрятал глаза. И, подняв взор, помотал головой:

– Скорее всего, нет. Но второй сценарий… Ты не договорил.

– И ты не договорил. Почему ты не будешь изобретать тоннель?

– А зачем мне?

– Хотите сказать, вами двигала лишь мысль о какой-то там дружбе? И да… Я узнал её имя. Воспоминание накатило ко мне. Дарья, ваша первая и единственная жена. Никаких двух разводов нет и в помине.

Глеб Григорьевич сидел, глядя в своё бронзовое отражение, так и оставив взгляд на коньяке, которого осталось совсем на дне бокала.

А я не мог прийти в себя.

– Точно. Я же и это изменил.

– А Сивольский? Вам не жалко его?

–Жаль, но…

– Продолжим позже, доктор. – Хмуро кивнул Константин, опрокидывая снифтер: – Второй сценарий произошёл. Но мы сейчас в первом.

– Как такое возможно?! – Выдохнул я.

– А по-вашему, события не задевают друг друга? Поймите же… Есть такая реальность, где случился второй сценарий. А есть такая, где случился первый. Или третий. Это называется многополярностью исходов времени. Реальность, изменённая в прошлом, не может войти полностью обратно. Не может иметь один исход. Это невозможно.

Вы получили то, чего хотели, Золин, но…

Я наполнил снифтер до краёв:

– Но я обрёк одну версию себя на смерть, а ещё одного себя на то, что… Он проснулся и понял, что это иллюзия.

– Обрекли, Золин. Разумеется, обрекли. – Но не расстраивайтесь. Я не хотел давить на вас. – Попытался обнадёжить Пельский.

И, пока лишь светлая мысль о Даше будила во мне желание жить, голос подал Валенов:

– История не терпит сослагательного наклонения. Вот что бывает, когда человеком движет излишняя самоуверенность и гордыня. Ошибки, доктор Анатолий Юрьевич Золин, проклятые ошибки.

Никто из нас не застрахован от ошибок. А сильнейшие совершают их ещё больше. Впрочем, вы и не сильны. Знаете, и без всех этих перемещений во времени – вы просто подросток, запертый в 40-летнее тело.

Подросток, что не думает о последствиях.

– Заткнись. – Вскипел я.

– Изумительно! Вы нашли в прошлом способ создания пространственно-временного тоннеля, но тут же отрекаетесь от него! Ваши действия… Подождите. Пельский, а откуда вы знаете о Сивольском?

– Я лишь высказал предположение, доктор Валенов. И оно попало в яблочко. – С улыбкой высказал парень.

– Замолчите. Я… Я хотя бы… – Пролепетал я.

– Счастливы ли вы, Золин? – Произнёс Глеб Григорьевич.

– Хватит допрашивать Толю, хрен ты гуманитарный. – Встрял Пельский.

– Что?!

– Отстань от моего друга, говорю.– Поднялся с места Константин Пельский: – Хватит его уже пытать. Сам говоришь что-то об ошибках, распиваешь тут коньяк, но смотришь-то на Золина как на второго, мать его, Эйнштейна!

– Ты… Ты совсем…

– Странно, как в тебе, Глеб, совмещается столько нарочитой правильности и раболепства одновременно. Бери деньги и вали отсюда.

– Но я…

– Проваливай, я сказал. Гуманитарий хренов.

– Лучше бы вы изучали философию. Сумасшедшие. – Приподнявшись, даже не распрощавшись, Глеб Григорьевич подошёл к порогу: – И да, забыли сказать «спасибо», что я сидел тут с вами, придурки! Мерзавцы конченные! Сукины дети, я вам ещё устрою! – И он хлопнул дверью.

А Константин Эдуардович Пельский положил руку мне на плечо:

– Вы задумались?

– Я вообще ни о чём сейчас не думаю. Это так странно – не думать.

– Вы знаете, куда идти?

– Я знаю, куда идти.

– Мы ещё увидимся.

– Да. – Я поднялся: – Вы…

– С каких пор вы говорите мне «вы»?

– С тех самых, как… Ты слишком жестоко с Валеновым.

– Брось!

– Он ведь хороший человек. Помирись с ним. Надавил – бывает. Выпендрёжник тот ещё, конечно, но задавал он вопросы правильные. А потому…

– Потому что?

Я посмотрел на него – и мне сразу вспомнился Эдуард Пельский.

Крепко пожав руку Константину, я пробурчал:

– Хочешь начать работу над тоннелем?

– Спрашиваешь!

– Тогда я… К Да…

– Я понял, к кому вы, доктор. До встречи.

Я похлопал Константина по плечу:

– Спасибо.

– За что?

– За всё.

И медленно я вышел из кабинета. Я знал, куда идти.

Но знаете, я и не представлял, что она ждёт меня на пороге. Наверное, она занимается сейчас готовкой.

Интересно, Лорд жив?

Вряд ли, собаки столько не живут.

А она будет трамбовать мне мозги с отпуском или шубой? Или нет?

Я дрогнул.

А у меня есть дочь? Или сын?

Есть ли у нас дети?

И, ринувшись с места, я кинулся вдоль улиц – поскорее туда, куда меня звало сердце.

[1]Специальный бокал, по виду как круглая чашка на короткой ножке. Используется специально для коньяка.

13

Проклятая песнь

()

Я сидел рядом с ней. И она, услышав меня, спросила:

– Но?

И я, выдохнув, произнёс:

– Но… Я люблю тебя. Это всё, что я хотел сказать.

– Ты… ты меня любишь?

– Да.

Даша молчала.

А я всё думал над тем, чем обернулось всё это путешествие во времени. Шёл 45-й день моего пребывания в прошлом. И да, я всё же решился.

Жёлтый лист упал ей на голову, и я, наклонившись, стряхнул тот с её волос. А она покраснела:

– Это всё… Неожиданно, Толь.

– Не-неожиданно? – Пробурчал я.

– Да. Неожиданно.

– И…

– Я… Прости, я не могу сказать тебе то же самое.

– То же самое?

– Ты хороший парень, Толь, но…

– Но ты не испытываешь ко мне…

– Да. – Кивнула она.

– Я… Я всё понял.

– Мы можем остаться друзьями.

– Боюсь, я не могу этого сделать.

Она наклонила голову – чуть набок, как всегда:

– Почему?

– Почему? Ты серьёзно? Почему я, чёрт подери, не могу остаться с тобой друзьями?

– Толь…

Я взял её за руку, потом отпустил:

– Потому что каждый раз, когда мы будем гулять, я всё буду ждать, когда твоё решение изменится. И я испорчу жизнь и тебе и себе, не думала об этом? Остаться друзьями? Нет. Но мы и не будем врагами. Мы будем просто никем друг другу.

Глаза её увлажнились:

– Но ты же мой друг.

– Но не твой парень. Этим всё сказано. И мне никогда не будет достаточно обыкновенной дружбы. Прощай, Даша.

И, поднявшись с лавочки, я вдруг рухнул обратно.

Глаза мои закрылись, руки сжались, задрожали в конвульсиях. Она кинулась ко мне, стала трясти, и я расслышал её рыдания:

– Толь! Толь, что с тобой?!

***

Валенов, скрестив руки, стоял возле приборной панели. Вывел его из полудрёма крик Золина и всплеск его рук – изо рта физика шла пена. Глеб Григорьевич тут же кинулся к креслу, покрутил что-то в мазере, а затем схватил за плечи Анатолия Юрьевича:

– Золин! Золин, очнитесь!

Через секунду, вытянувшись струной, доктор физических наук обмяк.

В то же мгновение очнулся Константин Пельский – едва дыша, он тут же кинулся к Золину:

– Третий исход!

– Что? – Вскричал Валенов.

– Третий исход! Смерть… – Кандидат наук рухнул на колени: – Смерть мозга.

– Вы знали об опасности?

Пельский медленно обернулся:

– Конечно, знал. С самого начала.

– Но почему…

– Я знал куда больше. Я знал о многополярности исходов. Всегда знал. До всего этого. Золин… Золин мёртв.

Пошатнувшись, Глеб Григорьевич без чувств свалился на пол.

– Слабохарактерный нытик. – Оглядев его, буркнул Пельский.

И, сдирая себе волосы, Константин положил голову на колени физика и заговорил совсем как мальчишка, поглаживая по икрам профессора:

– Прости меня, Зола. Прости меня. Я знал… Знал, что всё случится. Время разветвилось. Наверняка есть такая реальность, что породило наше путешествие, где наоборот умер я, а не вы.

А есть наверное…

(())

– А есть наверное реальность, где мы оба оказались во 2-м сценарии. – Объявил Константин Эдуардович, оглядывая коллег.

Анатолий Юрьевич, поджав кулак под подбородок, молчал. А историк выдал:

– Но мы… В каком мы делении?

Пельский ринулся к доске, схватил мел и начертил линию:

– Не знаю. Только в одном случае реальность не изменилась.

– То есть? В каком? – Спросил Золин.

– Во 2-м исходе. Та реальность, где произошёл второй исход, осталась неизменной. Ведь 2-й сценарий предполагает…

– …метафизическое погружение. Как сон.

– Да, доктор, вы правы.

– И что же…

– Взгляните. – Константин мелом отметил две точки на линии, и та, что была правее первой, стала точкой отсчёта.

От этой точки парень расчертил в разные стороны, как ребёнок рисует солнечные лучи, несколько отрезков.

– Вот! Я не знаю, сколько таких отрезков, вернее, исходов. Может, десятки, возможно, даже больше. Кто-то умер, кто-то не вернулся, не очнулись мы оба, погиб только я или только вы, Анатолий Юрьевич.

Золин прокашлялся:

– А мы… В каком мы?

– Не знаю. – Пельский начертил точку чуть левее той, из которой шли отрезки. Уже из этого места он провёл дугообразную линию к первой точке. Наконец, ещё одну такую же линию от самой левой к самой правой точке: – Та часть линии, что осталась после самой правой точки, и есть исходная реальность.

Ненадолго в кабинете стало совсем тихо. Как-то безразлично глядел доктор физических наук на доску и начерченную на ней схему.

И вопрос решился задать, опёршись о край стола, Валенов:

– Какое условие оригинальной реальности?

Константин Эдуардович пожал плечами, обернулся к доске, вновь к профессорам, и выдал:

– Если бы мы оба оказались во 2-м сценарии.

Закрыв лицо руками, Золин как в бреду пробурчал:

– Ну почему? Почему в иллюзии оказался только я, а не ты?! Почему лишь я пережил 2-й сцена…

Пельский с горькой улыбкой кивнул:

– Так уж вышло.

– Ненавижу… Ненавижу… – Резко физик отодвинул ладони, показывая бледное, как сам мел, коим была начерчена схема, лицо: – Попробуем ещё раз?

((()))

– Проклятая песнь! – Воскликнул Золин, вскакивая с кресла и снимая цилиндры.

– Песнь?

Анатолий Юрьевич обернулся – это говорил Глеб Григорьевич Валенов.

– Да, песнь. – Физик глянул на пустующее кресло: – А где он?

– Кто?

– Пельский.

– Ушёл. Поднялся и ушёл.

– Куда?

– Не знаю.

– Мерзавец… Он знал о многополярности! Знал с самого начала, чёрт подери!

– Он мне рассказал. – Как вы узнали? – Уточнил историк.

– Он мне тоже рассказал. Будучи мальчишкой. Даша… Она умерла…

– Что?

– Она умерла.

– Не понимаю…

– Та, ради которой я всё это сделал. Произошёл… Песнь… Эта песнь!

– Какая?

– Проклятая песнь.

Валенов прищурился:

– Может, объясните?

Оттерев лоб, Золин прошёл по кабинету вперёд-назад, а затем и вовсе забродил кругами, бурча как в бреду:

– Последняя осень…

Последнее время…

Последние листья…

Последнее бремя…

И вдруг профессор замер, выдохнул и выдавил, оборачиваясь к недоумевающему Глебу Григорьевичу:

– Она выпала из окна.

– Случайно?

– Да. Случайно.

– Как?

– Я не знаю. Я совершил что-то не то…

После полуминутной паузы Анатолий Юрьевич закурил:

– Где Пельский? Мне нужен этот… Мне нужен Константин Пельский…

(((())))

Медленно я постучал в дверь.

Откуда я знал, что это моя квартира? Не знаю, меня вело, просто чувствовал, что так оно и есть. Ведь это явно была не та однушка, что до моего путешествия во времени.

За дверью послышались голоса, а когда та растворилась, я замер.

Даша… Она…

Стояла в фартуке. А рядом с ней была такая же… Только маленькая… Воспоминания начали подступать ко мне. Я же изменил реальность. Всё получилось.

Да, Сивольского жаль… Но мысли о нём резко пропали.

Взгляд мой остановился на девочке, маленькой девочке с каштановыми волосами. Она смотрела на меня.

Чуть беззубая… Выпадали молочные зубы.

Сколько ей? Шесть, восемь…

Семь. Ей семь лет. Воспоминания изменённой реальности становились всё сильнее.

А глаза… Её блекло-зелёные глаза. Прямо как у меня.

Её звали Верой.

– И вправду… Вера. – Улыбнулся я, касаясь её маленькой ручонки и крепко обнимая.

А потом я посмотрел на неё, на Дашу.

– Закончил? Уже обед. Есть будешь?

– Да… Буду.

– Ты совсем уже заработался. Тебе никто об этом не говорил?

– Нет.

– Давай, на пороге не стой. У нас кран сломался, починить сможешь?

– Я физик, а не… – Я осёкся, глядя на чуть недовольное лицо жены: – Да, смогу.

– Точно?

– Я что, по-твоему…

– Извини. Не хотела. Ты всё-таки мастер. Пусть и не на все руки. А Пельский зайдёт к нам?

– Дядя Костя, дядя Костя! – Провизжала Вера, подпрыгивая на месте.

Я замялся:

– Пельский?

– Ты что, контуженный что ли? Ну Пельский. Вы же с ним лучшие дружбаны, нет?

Ну и слово, – подумал я: – дружбаны!

– Он убирает мой кабинет.

– Припахал бедного студента?

– Он вообще-то кандидат наук. И ничем не глупее меня.

– Знаю. – Она поцеловала меня в щёку: – Чего встал? Раздевайся, проходи.

А с моих губ лишь сорвалось, когда взор мой то останавливался на Даше, то замирал на Вере:

– Я… Я люблю вас.

Она, оттерев руки об фартук, посерьёзнела, потом усмехнулась:

– Дурак ты, Толь. Пошли.

– А ты всё такая же.

– А какой мне ещё быть?

Как же я счастлив, чёрт тебя подери.

А те слова Константина о том, что произошли все исходы, многополярность…

Мне, если честно, всё равно на другие свои версии. Не хочу… Не смогу даже вообразить себе, что с ними могло произойти.

Надеюсь, я не нанёс слишком много боли в тех реальностях, где случились другие исходы.

Как хорошо, что в этой случился 1-й сценарий.

И я был этим, как ни сказать, доволен.