Последний спектакль

I В ПЛЕНУ РЕАЛЬНОСТИ

Стул, стоящий на аванс-сцене, давно уж пуст. Вспышка зтм пожрала его темнотой. Моя леди Димитреску сыта по горло контрамарками, она вынырнула из красных родовых труб – кулис. Только она в этой, прогорклой жаром софитов, незатейливой мизансцене в какой-то момент, ловит себя на мысли, что она никогда не говорила о себе в формате диалога, разве, что только с одним или двумя, поистине откликающимися её душе, людьми. Это всегда был монолог, (и по части самооговора, в котором, без сомнения, преуспеваем мы все) каждый раз внутренний.

Держать паузу можно долго и пока молчание пронзает напряжением рёбра деревянного обшарпанного театральной бытностью стула, который с должным усердием служил зрителю ещё при незабвенном Немировиче-Данченко, онемевшая новорожденная, выуживая откуда-то из-за тёмной норковой удлиненной накидки мундштук, стала прикуривать, поочерёдно выпуская кольца серого дыма.

Позади что-то скрипнуло. Казалось, звук продирался откуда-то сверху. Леди, вздрогнув, обернулась, когда с мостиков над сценой, точно висельник в петле, дернулось судорогой вниз белоснежное платье. Молчаливая Офелия узнала его, и дрогнувшая широкополая шляпа уронила на бледное личико траурную вуаль. Алые пухлые губы вновь обхватили мундштук, почти мучительно затягиваясь. Зубы сжали выстроганный из чёрного дерева, лакированный загубник. Она подошла ближе, несмело коснувшись подушечками пальцев, с острым кроваво-красным маникюром, кружевного корсета. Провела ногтями вниз, точно вспоминая что-то. Белые атласные ленты хлестнули по истончённому запястью. И она сорвалась. Не выдержала. Со рваным всхлипом, обронив мундштук, вцепилась в него, прижав к себе, тихо плача. Если б не вуаль… Она бы со стыда сгорела, что вновь поддалась этим воспоминаниям. Но выскользнув из цепких рук, платье вдруг оказалось за стеклянной великолепной ветриной, надпись на которой гласила: «Свадебный салон «Gabbiano». Она вдруг оказалась на, до боли знакомой ей, улице. Всюду сновали люди, спешащие, как, впрочем, и всегда по своим делам. И леди вдруг точно, как когда-то в прошлом, замерла у витрины, разглядывая свою прелесть.

Венчание обещало быть скорым. Она и её жених давно этого хотели, да всё откладывали. Немедля ни секунды, воодушевлённая предстоящим празднеством, девушка забежала внутрь. В какой-то миг, когда глаза её заскользили по утончённому силуэту, примеряясь, пойдёт ли это ей, девушке показалось, что оно елейным голоском шепнуло: «возьми меня». Не успела она опомниться и тут как тут появился учтивый, одетый с иголочки, консультант.

– У вас исключительный вкус…

Девушка, вдруг вынырнула из розовых мечтаний, судорожно и будто извиняясь, обернулась.

– П-простите, я совсем не пялилась. – Постаралась оправдаться она.

– Пялилась, милочка. – Хитро улыбнулся консультант, покручивая длинный ус. – И это совершенно нормально. Здесь нечего стыдиться. Любая на вашем месте загорелась бы именно им.

Видя, что его слова девушке показались малоубедительными и она всё ещё нерешительно «топчется на месте», при том не отрывая восторженного взора от понравившегося платья, консультант предложил следующее.

– Давайте я вам его покажу. У вас эсочка? – Он азартно потирал руки, уже зная, что ответит милая леди.

– Угу. – Кивнула она, не отрываясь от гипнотически струящегося шифона. И как-то сразу стал не важным тот факт, что этот хитрец сказал бы всё, что угодно, чтобы втюхать товар.

И вот через пару минут желанное платье, бережно, точно невесту на руках, внёс всё тот же, хитроватого вида, консультант.

В груди зарделось, всколыхнув небывалую эйфорию, пламя.

– Примерьте.

Опомниться не успела девушка, а белоснежное великолепие уже стягивало узкую талию теми самыми атласными лентами. Она провела ладонью по тугому, жесткого гипюра, корсету. Кости, расшитые перламутровыми бусинами, игриво холодили пальчики. Объёмные шифоновые рукава, придавали движениям лёгкости и изящества, будто невеста и не невеста вовсе, а сказочная Царевна-лебедь, сошедшая с полотна Врубеля. И как не глядела она в зеркало, а поднимались к навесному потолку салона не руки, но два крыла, не иначе.

– И цена не кусается. – Раздался рядом с ушком её, тихонький полушёпот.

И тут весь привлекательный, искрящийся антураж салона исчез. Исчез и учтивый до липкой патоки, хитроватого вида, консультант. Девушка, очнулась таинственно-болезненной леди посреди полупустой сцены, в изорванном, выпачканном чем-то бардовым, свадебном платье, а на пустом, до сего момента, стуле стоял открытый гроб.

А знаете ли вы как появляются леди Димитреску? Они появлятся, как раз в тот момент, когда, заглянув в деревянный ящик, прощаются с рассудком и своей девичьей, по-настоящему живой, душой.

В деревянном ящике лежал парадный китель. Весь в орденах. На лацкане висела заляпанная кровью звезда героя. Звезда… Посмертно.

Моя леди Димитреску, впервые проронив тихий шёпот его имени, взяла за рукава этот китель, потянула на себя, точно восставляя мертвеца из гроба, как всем нам «откровением» обещано, дрожа прижала к груди одной рукой, и ухватив, трясущимися кулачками второй рукав, стала вальсировать по сцене, напевая.

– Белый танец, белый танец… Как же это так не честно…

Знакомая мелодия лилась скрежещущим безумием малышки Офелии. И танец, сначала медленный, избавил её от неудобных туфель, потом всё ускоряясь и ускоряясь, точно желая остаться в моменте их первого бала лейтенантов, кружил голову мороком воспоминаний, с привкусом горечи слёз на алых губах. Но они лились по щекам, и губы шептали слова страшной песни, а вальс заносил так, что леди споткнулась о собственную обувь, упав вместе с кителем своего, теперь уже, вечного героя.

И она кричала, навзрыд плача. Треснула идеальная фарфоровая маска, которую она с таким трудом надевала каждый божий день и носила, улыбаясь, безмолвно умирая внутри.

И вот, когда обожжённая горем и нагая душой невеста понимает, что её жених – мертвец, она как водится умирает вместе с ним. Так появляются леди Димитреску. Красивые, фарфоровые и мёртвые, как та часть их сердца, которая умерла вместе с тем, кто заставлял его биться. Если фарфор кожи такой леди вдруг треснет, не знаю, скажем от того, что кто-то обрезал лески, державшие в движении скрипучие болью шарниры, то всем вокруг откроется её омертвелая внутренность. Иным станет жутко, и будут её сторониться, но едва ли кто-то осмелится, подняв с, мокрого от слёз, сценического пола, подать ей фарфоровый осколок некогда безупречного лица, выдоенного теперь слезами потери.

Кстати, именно поэтому девушки используют тональник, который многие называют «штукатуркой». Не знаю, верите вы мне или нет, на ваше усмотрение, но большинство женщин терпеть не могут показывать своих слёз, свою боль… И хороший тон часто спасает от почти маниакального страха показаться слабой в глазах других. И вот тогда, когда накопившиеся осколки стекла прорастают в её естество, наступает та самая «точка невозврата»: некогда нежная кожа твердеет, взор становится уставшим и стеклянным, а звонкий смех ограничивается самоироничной кривоватой улыбкой одним уголком губ. Но обратимо ли это? Эти почти инфернальные метаморфозы? Время покажет. А пока… Антракт.

II КУКОЛЬНЫЙ ДОМИК МАДАМ ФУЭТЕ

Маленькое колёсико с характерным механическим скрипом делает несколько оборотов, приводя механизм в движение. Изящная, изломанная пуантами ножка заскользила вдоль икры, делая паузы-доборы, точно дышать могла. Следом выпрямился тонкий стан, вытянув руки-струны во второй. И полилась по всей сцене надтреснутая, неисправностью механизма, мелодия. Вдруг балерина сошла в изящном «па», со вращающегося пьедестала, замерла напротив застывшей в своём горе, леди. Она ломанно склонила голову набок, присматриваясь. Так словно бы поняла, по стеклянным, застланным слезами, глазам, о чём молчат битые хрусталики за длинными ресницами, провернулась к опустевшей шкатулке, опустившись в глубокое плие, и открыла какой-то маленький ящичек, находящийся под самым её пьедесталом. Заедающие механические кисти вынули что-то бумажное, что-то, что уже давно стало для многих людей историей. Балерина прижала бумажки к себе, чтобы не выронить, когда коленный механизм вновь подведёт её, и вернулась к моей леди. Металлические руки протянули находку, женщина с осторожностью приняла её. Это оказались старые фотографии. С них на, замершую во времени, женщину смотрели родные глаза. Далёкое, не такое безоблачное, как хотелось бы, детство, на секунду мелькнуло в бездонном зеркале слёз. Немую сцену, теперь уже прожигаемую светом софитов, наполнил туман. Балерина подняла с колен китель, который она уронила, поймав знакомый взгляд, застывший на фото, и следом, в единый миг оказавшись за спиной леди, набросила её память на осунувшиеся, острые плечи.

Случалось ли вам подглядывать в замочную скважину? Но в кукольном домике нашей леди Димитреску скелетов ничуть не меньше, чем в пресловутом платяном шкафу, что ведет в зимний лес.

Рассеявшийся туман открыл большой розовый домик для Барби. Только вот Барби больше в нём не живет, да девочка играть в него перестала. Вместо того, выросшая хозяйка принялась развешивать, подаренные ей фото, на стенах домика, приговаривая: – Не ломай её! Не надо! Ей же больно… Балерина лишь наблюдала, тенью следуя за женщиной. Мимо неё вдруг пронеслись оголтелые детишки, выбежавшие из распахнувшихся розовых дверей кукольного домика. Тотчас из этих же дверей повалил холод, точно пытавшийся догнать не в меру развеселившихся ребят. Мальчик с девчонкой играли в снежки, поднимая за собой снежную кутерьму. – Ха! Ха! – Весело кричал темноволосый мальчишка. – А вот я тебе сейчас! Девочка, хохоча увернулась, подыгрывая ему: – Ну что? Что ты сделаешь? Она показала ему язык, нащупывая варежкой новый снежок, совсем не глядя. – Ты так ни разу меня и не поймал! Только хвастать и умеешь! Раздосадованно топнув ножкой, мальчик насупился взвив острый подбородок к верху. – Ну сейчас ты у меня получишь! Он сорвался с места. Девочка почти успела испугаться, когда в стремительно надвигающемся суровом лице друга разглядела ехидную улыбку. Крепкие, не по годам, руки сомкнулись вокруг неё, со смехом повалив на снег. – Ха-ха-ха-ха! Вот и поймал. А ты говорила… – Ты мне платье испачкал! – Моментально изменилась в лице она. – Оно и так хорошо выглядит. – Мальчик смотрел на скуксившееся в недовольстве лицо, не сдерживая широкой улыбки. Заразившись его настроением, девочка тоже улыбнулась. – Мама наругает. – А я не позволю. Шапка упала с иссиня-чёрных волос. – У тебя тут снежинка… – Девочка потянулась к взъерошенной чёлке, коснувшись непривычно жёстких прядей. – Ну вот… Что я наделала… Она растаяла. – Не беда. – Тёмные глаза блеснули огнями ночного уличного фонаря. – Не огорчайся из-за такой ерунды. Ты слишком красивая, чтобы так огорчаться. Девочка смутилась, отняв руку. – Глупости не говори. Мальчик тихо рассмеялся, следом возмутившись: – И вовсе не глупости! А, знаешь, как будет на моём языке твоё имя? Девочка заинтересованно округлила глаза, отрицательно помотав головой. – Сейджин. Мама сказала, что твое имя значит «святая» и я вспомнил это. – О! Я и не знала… Но приближающиеся шаги прервали обоих. Два разъярённых глаза угрозой нависли над детьми. Мальчик с девочкой тут же вскочили. – Братик, ч-что ты тут делаешь? – Это я хотел тебя спросить, сестра! Ты здесь… – он окинул презрительным взглядом, отряхивающегося от снега мальчишку, – с ним… Ты понимаешь в какой ярости будет отец, когда обо всём узнает. – Нет! Пожалуйста не говори ему! – Она здесь не причём! Это я увёл её! – Топнул ногой мальчик, вмешиваясь в брань. – А ты помолчи, сопляк! – Кинул он в, сжавшего до скрежета зубов челюсть, ребёнка. – Что тут у вас двоих здесь вообще творится?! – Любовь! – Рявкнул мальчишка, а голос ещё, как у маленького львёнка. Храбрится. – Здесь творится любовь! – Вот уж здрасьте! Любовь… Хах. Тебе нужно поменьше смотреть мультики, пацан. – Он схватил сестру под руку, и потащил за собой. – Ты ведь не расскажешь отцу? – Взмолилась девочка, едва не плача. Брат шумно втянул носом морозный обжигающий воздух, посмотрел на сестру. – Так уж и быть, но, чтобы к этому, – он, точно разъярённый бык, мотнул головой в сторону одиноко провожающего их взором мальчика, – больше и близко не подходила. Девочка всхлипнула, последний раз посмотрев на мальчика. Повлажневшие мигом глаза, проложили по красным щекам дорожки горячих слёз, хоть сколько-то согрев их. Брат снова дёрнул её за собой. – Мы уходим. Глаза жадно искали глаза, в надвигающейся вьюге, всё отдаляясь и отдаляясь. Они молчали, умоляя, но знали, что прощаться слишком страшно, ведь это может быть их последнее «прощай».

Так уж получилось, что отцы девочки и мальчика давно соперничали на, постоянно меняющемся, рынке недвижимости. У обоих были свои фирмы, отец мальчика много подставлял своего заклятого друга, да так, что тому приходилась начинать с самых низов. Когда-то давным-давно два друга начинали бизнес вместе, но любовь к сытому звону в карманах не щадит ни друзей, ни любовников. Один не мог простить другому предательство и развернулась неприкрытая вражда. И вот однажды отец девочки, решился на страшное. Он заказал убийцу, чтобы тот устранил надоедливого конкурента, но заклятый друг, по счастливому стечению обстоятельств, получил лишь ранение.

Только вот едва ли подобные угрозы могли остановить два рвущихся друг к другу юных сердца. Время шло, дети подрастали. Они не отвернулись друг от друга, когда были на волоске от раскрытия тайны. Они продолжали встречаться, скрываясь от посторонних глаз. Росли и крепли их чувства. Заполняющий сцену, туман рассеялся. И холод перестал валить из открытых розовых дверей. Вместо него в дверном проёме заискрилось алое солнце. Опалённые пламенем запада, из этих самых дверей, выбежали юноша и девушка. Они собирали цветы, охапками принося их к, мерцающей вечерними бликами, реке. Смеялись, выбирая цветы поярче. Летний вечер хорохорил алыми лучами лазурное небо. Высокая трава шептала ласковые песни двум сидящим у берега молодым людям. Он обнимал её, несмело касаясь губами виска. Плетёные венки, точно венчальные украшали их головы, и было так спокойно. Наверное, с тех пор, как брат девушки узнал о их встречах, впервые спокойно. Природе было наплевать на статусы, материальные ценности и прочую мирскую чепуху. Она видела две резонирующих в унисон души, и благословляла их тишиной, шелестом ветерка в зелёных кронах деревьев. И там, где сердца сознавались молчанием, уста шептали: – Не отпущу… Тут вдруг парень всполошился, будто вспомнил что-то. – Обожди немного. – Он, неохотно отпустил девушку, подошёл к рюкзаку, который оставил позади. Расстегнув его, вынул нечто… Волнительно улыбнувшись, вернулся к возлюбленной. – Вот. – Он неловко поправил, выбившуюся прядь тёмных волос, передав в утончённые ручки то самое нечто. – Это – подарок. Девушка недоверчиво посмотрела на него, пальчиками исследуя диковинку. – Что? – Вновь волнительно усмехнулся парень. – Я только в детстве над тобой подшучивал. Это… Правда подарок. – Ну держись! Если это пять твои шуточки… Будешь опять надо мной смеяться, я тебя укушу! – Ха-ха-ха-ха! – Залился смехом парень. – Укусишь, не сомневаюсь. Девушка вернула своё внимание подаренной вещи, умещающейся в раскрытой маленькой ладошке. – Шкатулка для колец! – Радостно воскликнула она. Углядев маленькое колёсико, она принялась вращать его. Поворот. Ещё. И ещё. Вдруг расписная крышечка открылась, полилась прекрасная музыка, а застывшая в изящном фуэте, балерина, стала вращаться, открывая маленький отсек, в котором лежало кольцо. Восторженные серо-зелёные глаза застыли на сверкающем камне, но осознание подступило, когда она услышала рядом с ухом: – Я хочу, чтобы ты была моей. Немая от неожиданности, девушка едва смогла оставить оторопь и махнуть головой в согласии. Парень взял колечко, и, так, будто репетировал много раз до этого, уверенно надел его на безымянный палец любимой. Приобнял за плечи, шепнув: – Я буду искать нам дом. – Угу. – Всё на что хватило, ещё не восстановившей дыхание, девушки. Они бы бежали из цепких лап предлагаемых судьбой обстоятельств, но за ветвями деревьев притаились гневом наполненные глаза.

Когда же девушка вернулась домой, в её комнате ждал очень неприятный сюрприз. Она, испугавшись застыла в дверном проёме, точно онемев от взглядов двух хищников, настигших её. С упрямых губ сорвалось лишь: – Папа? Братик? Ч-что происходит? – Ответа, конечно, не требовалось, она прекрасно всё поняла. – Прости, сестрёнка. – Покачал, в негодовании, головой брат. – Я предупреждал. Его перебил грозный рык властного отца: – Ты ослушалась меня! Тут же на крик прибежала взволнованная мама. – Что тут происходит?! – Увидев дочь в слезах, она перевела взор на мужа, уже готовившегося отвесить непослушной дочери увесистую затрещину. – Саша, не надо! – Женщина бросилась к мужу, вцепившись в его руку, останавливая её. Но мужчина с лёгкостью отбросил жену на кровать. – Не лезь, Кира! И, не задумываясь не на секунду, осуществил желаемое. Девушка упала на колени, схватившись за, горящую гневом отца, щёку. Выпала из сумки музыкальная шкатулка. – А это ещё что?! – Взревел отец. Девушка, всхлипывая подобрала свой подарок, на безымянном пальце блеснул драгоценный камень. Отец подлетел к ней, забрал из рук шкатулку, подняв руку дочери, – разглядывал кольцо. – Наглый мальчишка! – А следом разразился криком над лицом дочери. – Это он подарил?! Отвечай! Она упрямо молчала, только руку дёрнула из хватки отца. – Вот значит как? Родная дочь предала… Мужчина сжал шкатулку пальцами до скрипа. – Нет! Папа, не надо! А потом бросил её прямо в кукольный домик для Барби. И домик разлетелся на части. Надёжный, как когда-то казалось, пластик оказался картоном. – Что ты наделал?! Красный. Всюду. На каждом предмете. Красный. Сцена играет отсветами ещё не пролитой крови. Герои замерли в бешенном стоп-кадре, покрытые светом кровавого софита с ног до головы. Из всего кукольного домика уцелел лишь дверной проём. Обломки лежали вокруг. Обломки прижимала к себе моя леди Ди, глазами-блюдцами продирая хаос воспоминаний. – Я всё равно убегу с ним… – Шептали дрожащие уста. – Да что вы все понимаете?! – Вдруг закричала она. Надтреснутая, неисправностью механизма, мелодия лилась по пространству. Балерина медленно крутила своё обречённое фуэте в уцелевшем дверном проёме. ЗТМ.

III АПЛОДИСМЕНТЫ?

Тишина. Сакрально звенящая. Зрительный зал пуст, заполнен лишь густеющей на галёрке тьмой. Она пьяной бледностью редела, подступая к оркестровой яме. Из глубины её доносились тихие звуки скрипки. Моя леди замерла, когда услышала вкрадчивые хлопки, доносящиеся с последних рядов. – Какая чудесная трагедия! – Воскликнул голос. И снова хлопки. – Едва ли не Шекспировские страсти! Тихий смех показался женщине смутно знакомым. И вот, наконец, таинственный зритель вынырнул из сумрака. Впервые непроницаемая маска, – леди Димитреску, треснула. Страх скрутился комком где-то в районе диафрагмы, а когда лицо человека осветили софиты, совсем осмелел, наглец, – вцепился в гортань, лишая последних попыток захватить воздух. – Отец? – В ужасе прохрипела она, на секунду став той девушкой, которую едва смогла теперь вспомнить. – Удивлён, что ты ещё меня помнишь. – Отец надвигался на дочь, приближаясь к сцене. – Мама знает, что ты здесь? – Инстинктивно попятившись назад, спросила леди. – Мама ушла, как только ты получила известие. – Жёстко отрезал мужчина. Женщина молчала, застыв в обломках локации своего детства.

В этот момент скрипка с противным рывком прекратила изливать ноты. В оркестровой яме послышалось какое-то копошение, затем шум, треск. И другие инструменты, так по-человечески взвыли, перед тем как замолкнуть навсегда, будто кто-то переломал всем им хребты. От невыносимой какофонии разрушений, Отец закрыл уши ладонями. – Какого дьявола?! Что это, чёрт возьми?! Только мою леди этот звук будто не коснулся. Каково было удивление мужчины, когда из адовой ямы, которую лишили голоса, вылезли чьи-то кости. Скелет, обвешанный полу сгнившей плотью, пустым глазницами пялился на Отца, облокотившись костлявыми предплечьями на обшитый бархатом край ямы. Отец в ужасе бросился ко входу в зрительный зал, но он был заперт. В отчаянии запрыгнул на несколько ступеней вверх, взлетев на сцену точно обожжённый. Скелет исчез. – Т-ты это видела? – Обратился он к дочери. Моя леди молчит, как и прежде. Решила, верно, пусть думает, что сходит с ума.

Тут в зале моментально включился свет. Но зачем? Разве спектакль окончен? Теперь возможным сделалось различить надпись на арлекине «Клуб в/ч…» Костлявые пальцы схватились за край аванс-сцены, и кости вползли в созданный воспоминаниями мир. Александр снова попятился, пока шокированная происходящим, дочь замерла, боясь пошевелиться. – Т-ты кто такой?! Мертвец ничего не ответил, только приблизился к невесте, забрав из ослабевших рук парадный китель со звездой героя, да поймав то, как напряжённая гортань моей леди зажала внутри воздух. Он набросил его на плечевые кости, прошел в глубину сцены, и присев на детский стульчик, у разрушенного кукольного домика, закурил. Как-то со знанием и немым укором. Он не сводил глаз с мужчины, загнанным зайцем, трясущегося у правой кулисы. Серый дым клубился в пустых рёбрах. Он давно не чувствовал ничего. Сигареты теперь не делали ни хуже, ни лучше. И если живые гонят себя в могилу, пытаясь успокоить ими нервы, то наш мертвец, давно понял, что там, за чертой, это бесполезно. Почему он это делает? Старая прижизненная привычка…

Он, в последний раз, глубоко затянулся. Так, что сигарета до конца разом истлела. Смертельный затяг… Хорошо, что он уже мёртв. Испустил дырявыми рёбрами последние клубы дыма, а затем отвернулся к обломкам, истово копаясь в них. Спустя некоторое время таких копаний, вынес на всеобщее обозрение большой рулон. Что-то типа ковра, только без ворса. И вскинув, развернул, положив на планшет сцены. Леди Ди и Отец только и успели, что перескочить через, становящийся всё меньше в размерах, рулон. А оглядевшись поняли, что стоят на шахматной доске. Сам же мертвец держался в пределах белой клетки.

Отец усмехнулся, глядя на какую сторону претендует его старый знакомый. – Неужели всё ещё обиду держишь? Вроде и не жилец уже, а злишься? – Отец, что происходит? – Подала, вдруг, надломанный, тонкий голосок леди. – Не твоё дело, Оля! – Всё с тем же напором рявкнул Отец. Мертвец пригнул голову, пронзая его, из-под надбровного валика, темнотой. Потом, вдруг, дёрнул черепушкой, мол: «расскажи ей». И Отец, рваным недовольством, выдохнул: – Помнишь, я говорил, что твоя мать ушла? Женщина кивнула. – Так это из-за него… Из-за женишка твоего. – В каком смысле из-за него? – Она испуганно смотрела на отца, ничего не понимая. Мертвец предупредительно клацнул челюстьми в сторону Александра. – Ладно-ладно! – Поднял руки, в капитулирующем жесте, Отец. Мертвеца он побаивался, и всю былую спесь, как костлявым кулаком сняло. – Помнишь перед вашей поездкой в ЗАГС, к Кину пришли из военкомата? Леди снова кивнула. – Это я навёл. Мне казалось, что это единственный шанс расстроить ваш брак без криминала. Первого раза мне хватило. – Неохотно выплюнул Отец. – Вопрос «зачем», будет видимо расценен тобой как глупость. Ты никогда не прощал нам непонимания. Вот только брат играл в твою ненависть, но я не захотела. – Резко отозвалась дочь. – Твой брат много умней тебя. Знает, кто здесь у штурвала и не тявкает! – Снова разразился криком мужчина. – Да? И где он теперь? Отец умолк, памятуя, что второй раз отмазать сына от уголовки не получилось. Он поднял тяжёлый взгляд на мертвеца. Тот, с чувством хозяина положения, сидел на том же стуле. – Только этот изворотливый засранец, кажется, вошёл во вкус. – Продолжил Отец. – Одобрение командования заслужил и даже контракт подписал. Я думал вот оно! Отвлёкся. Забудет о тебе. Жить нам нормально даст мерзкая семейка. А он, как контракт подписал, и тебя за собой в эту канаву потянул. А ты, дура, и рада была! Согласилась. Любая нормальная девочка из богатой семьи плюнула бы да свалила, а ты… Отец плюнул ей под ноги. – Пришлось решать быстро. Благо связей для того у меня достаточно. Тихонько в кабинетах банкнотами пошелестел и сдружились. Вскоре твоего ненаглядного на передок отправили, несмотря на то что только-только контракт подписал. Слухи ходили как с автоматом умело управляется. Инструктажи проводит, молодняк учит. Да только с детства бездарью был. А каким был таким и остался, всё от папашки его. Сам не на что не годен был. Такую компанию развалил… Идиот! И сынок такой же! Только везучи-и-и-ий… Как сучий потрох. Никогда там мастерства не было! А откуда ему взяться, если отец такой. Всё же от отца идёт… Вот ты у меня умница, красавица, несколько языков знаешь, а весь их выводок тупой до одури. Повезло им только тем, что со мной в своё время начинали. Много нахватались. Отец усмехнулся, потирая щетинистый подбородок. – А вот на амбразуру, идеалист херов, сам кинулся! Действительно что-ли героем себя возомнил?! Хах! Это же была игра в рулетку. Я ставил на чёрное, а этот дурак на красное. Ну красное и пролилось. Я, конечно, надеялся, что он на этой войне сгинет, но что б сам на пулемёт кинулся… Да-а-а-а-а… Это же каким дураком надо быть. – Он за ребят жизни не пожалел! А ты своим детям слова доброго жмотил! Нашёлся судия! – Девушка разозлилась, кинувшись на отца с кулаками. – И почему я сразу не догадалась, что это всё ты! Отец сдерживал её руки, сжимая так, что тонкая бледная кожа посинела. Отбросил её прочь. – Потому что одурела рядом с ним! Опозорила меня! Предала! И всё из-за щенка этого! Семью нашу развалила! Леди упала на колени. Мертвец сорвался с места, бросился к ней, сжав в костлявых объятиях. – Это ты! Ты развалил! Ты и твоя сребролюбивая мерзость! Пока водил, в пьяном угаре, хороводы вокруг золотого тельца и маму потерял, и детей обоих! И… Ах! Женщина рвано захватила ртом воздух, резко замолчав, прижала ладонь к грудине, пытаясь вздохнуть. – Дочка! Дочь, ты чего?

Она бледнела в костлявых руках жениха, который так и не стал ей мужем. Но разве это важно? Испытующий сердца видит истину, и, если намерение велико, будет ли место мирским формальностям? Может ли Он соединить души тех, кто обвенчаться не успел при жизни из-за подобной жертвы? Говорят: «всё, что невозможно человеку – возможно Богу». Только на то и надежда.

Отец судорожно набирал номер скорой. Но это было уже ни к чему. Мертвец взял на руки тело своей невесты и залез с ним в деревянный ящик, который теперь стоял на полу.

Когда приехала скорая, мертвец уже исчез. После рассказа о нём, Александра направили в соответствующее заведение для проверки. Причиной смерти моей леди определили сердечный приступ. Зато теперь они вместе…

Красным софитом жгут,

Ранят меня слова.

Я закурю мундштук,

Скорбная добела.

Я выхожу в апарт,

Дышу запахом затхлых мест.

Там гроб моего жениха

Да в землю забитый крест.

В свадебном белом, как в день,

Что накрыла теперь тишина,

Я с парадным его теперь,

Осталась совсем одна.

И белый танец наш,

Как будто живой со мной,

Вспомни наш лейтенантский бал,

Ещё тогда не был герой.

Никто не услышит.

Мой крик – тишина.

Пустила бы ближе,

Да в грудине дыра.

Стекло проросло

Сквозь трещины в маске…

Мадам Фуэте, мы больше не в сказке.

Порвали вы белые, механичные связки.

И вдовьи слёзы испив я до дна,

Всегда невеста и никогда жена.

Куда ты ведёшь меня? И что должна вспомнить?

Отстрой же скорее, мой кукольный домик!

У Барби моей нет больше причин,

В нём оставаться один на один…

С собой…

За снежными бликами, искры ночей горят,

Если бы мог согреть, но губы под снегом спят.

Я не играю больше с тобой в снежки…

Взгляд больше знает, о большем со мной молчит.

И там, где плелись венцы наши травами,

Мы поклялись: тебя не оставлю.

Игра затянулась. Окончен антракт.

Издевательски холодно аплодируешь в такт.

Хороший спектакль! Едва не Шекспир

Пожаловал к нам на наш чумной пир.

Что ты наделал? Зачем меня стёр?

Трагедии сердца моего режиссёр.

Из жизни этой, важнее всего –

Костлявые руки обнимут тело моё.

– Я не отпущу тебя…

ПОСЛЕДНИЙ СПЕКТАКЛЬ

АВТОР ОЛЬГА БОНД(ZVELT)

КОНЕЦ